Тварь

Они сидят на кухне еще минут десять, и все это время старший нервно убирается, протирает столы, сыплет проклятиями — словом, создает ужаснейший шум, от которого становится легче. Перебивается немного образовавшаяся в голове пустота. Намджун обещал, Джин подтверждал, Хосок просил дать мужу время — но все это оказалось бессмысленным, как и слепая минова вера в хоть какую-то совесть волка. Если ради продолжения своего великого рода они готовы идти на такое, то Юнги хотелось бы знать, чем этот род отличен от других, что все так стремятся его расширить. Потому что на деле они не отличались ничем — разве что были потерявшими рассудок животными, у которых желание плодиться стоит на вершине потребностей. Мин обнимает колени, от нечего делать разглядывая измельченные листья в прозрачной чашке. Джин успел рассказать, что они достались Хосоку от какой-то богатой городской семьи в награду за поставленного на ноги ребенка. Правда, бета быстро выманил красоту у «этого криворукого мужлана», чтобы тот не повредил подарок. В голову лезет картинка, на которой Чон по неосторожности бьет стеклянные вещи одну за другой, и от этого становится даже грустно, но немного смешно. Хосок аккуратнее, чем его рисует Сокджин, по крайней мере, с Юнги он обращался бережно… Дверь снова хлопает, раздражая омегу. Если это опять кто-то неприятный, то он скорее кинет в гостя ножом, чем станет слушать. Однако, стоит поднять взгляд, как нож выскальзывает из пальцев и падает на стол с глухим стуком. Муж неловко застыл у входа, опустив голову так низко, что можно было разглядеть только брови и нос. Волосы не были в беспорядке, а одежда не смята — не похоже на то, чтобы ее неаккуратно снимали. Даже после того, что он сделал, альфа не упустил возможности выглядеть хорошо, как бы ни строил из себя виноватого. Не то, что Юнги, так и не причесавшийся с утра. — Мы поговорим? — хрипло спрашивает Намджун, глянув на брата. Тот хватает любимое полотенце, видимо, собираясь сказать все, что об этом думает, но Мин понимает: если они не выскажут все друг другу сейчас, то не смогут этого сделать, наверное, никогда. — Пусть, — только и говорит он, и бета недоверчиво сверкает глазами, прежде чем оставить супругов двоих. Ким тут же срывается с места, в два шага оказываясь у стола, передвигает стул, ставя рядом с омегой, и падает на него, будто бесконечно устал. Руки находят друг друга и сцепляются в замок, локти упираются в расставленные колени. Мужчина вздыхает, убирает волосы с лица, но не смотрит никуда, кроме пола. — Я не сделал этого. Не смог. Ты меня разозлил так, что я подумал — будь, что будет, все равно я уже все потерял. Но как пришел туда, мне стало… не по себе как-то. А как омегу увидел, подумал, что мне нужно будет… делать все это, так и не смог себя заставить. Не могу я с другими, Юнги. Они чужие и все какие-то… не те. Даже думать противно. — То есть, если бы он тебе понравился, ты бы себя заставил? — выплевывает Мин, закрываясь сильнее. Он был бы рад, найдись где поблизости одеяло, которым можно было бы накрыться с ног до головы и почувствовать себя защищенным. Каждое слово ранило, пусть и не так сильно, как если бы случилась измена. — Теперь ты каждый раз будешь ходить по омегам, когда мы ругаемся? Интересное решен… — Не цепляйся к словам, — обрывает Намджун резко и поворачивается, вглядываясь в чужое помятое лицо. — Я только что сказал, что мне кроме тебя никто не нужен, а ты запомнил только два слова. Если я позову тебя домой, ты снова найдешь что-то обидное? — Нет, — выпаливает Юнги, не задумываясь. Как бы ему ни нравилось у Сокджина, нужно было наконец вернуться в «свой» дом. И лучше, если он сделает это по приглашению, чем все еще находясь в ссоре. Пусть он все еще обижен, да и вряд ли когда-то теперь простит до конца, но встает и идет на выход, удовлетворенно слыша за своей спиной шаги.