Тварь

— Надеюсь, теперь ты не выгонишь меня из постели, — смеется Намджун, хотя голос у него осторожный и боязливый, будто Мин и впрямь может подобное вытворить. Тот лишь смотрит, уже устроившись под теплым одеялом — одним на двоих по случаю примирения, которое муж достал из огромного сундука. Теперь, когда между ними оказалось не десять, а тридцать шесть лет, омега не мог не думать о том, что вышел замуж за старика в теле юноши. Пусть Ким доказывал обратное каждый день, ведя себя, как подобает его… развитию, такая огромная цифра настораживала и не выходила из мыслей. Сколько Намджун пережил за эти годы? Сколько омег было в его постели? Жил ли он всегда в поселении, или успел съездить куда-то еще? — Не молчи так громко, — альфа падает рядом, тут же шебурша тканями, подбираясь поближе. Одной рукой притягивает Юнги, укладывая на себя вполовину, и касается губами макушки. Младшему не нравится этот жест сейчас, когда все это кажется чуть ли не отеческим. — Что ты хочешь узнать? Как я до тебя проводил гоны? Почему не нашел себе кого-то раньше? Юнги застывает, ощущая ком в горле. Намджун не ребенок, он уже давно был готов к созданию семьи, так сколько же детей от него понесли омеги? И не потому ли он не хочет беременности супруга, что по миру и так ходит уже немало наследников? — Да. Они ведь ходят здесь рядом, да? Твои дети. И их отцы… матери, — Мин осекается, думая об этом. Успел ли альфа попробовать женщину, и если да… так ли они хороши, как о них говорят? — Был кое-кто, — звучит спустя время, разрезая тишину огромным ножом. — Лет… десять назад? Мы не женились, но сделать успели… много. В том числе и ребенка, рожая которого, омега погиб. В груди разрастается черный комок — комок ревности, душащий и не дающий нормально вдохнуть, бессмысленный и жестокий, нечестный по отношению к потерявшему дорогое Киму, за который становится даже стыдно. До Юнги Намджун уже был счастлив — и был бы счастлив до сих пор, не случись того, что случилось. Мин боялся, что его заменят на другого — но по сути он сам оказался заменой. Не слишком удачной, можно было бы взять и получше, но зачем-то Ким выбрал именно его. Догадка появляется неожиданно, что молния на ночном небе. — Он был похож на меня? — спрашивает омега, не смея двинуться. Он сжимается, сгребая рубашку на муже в кулак, и только старается унять бешено бьющее в грудь сердце. — Нет. Совсем нет. Потому я тебя и выбрал, — чужие крепкие руки тянут сильнее, вынуждая Юнги полностью распластаться на альфе. Это неудобно и смущающе, и он прячет взгляд, не в силах посмотреть на намджуново лицо. — Чтобы видеть в тебе тебя, а не его. Прошлое в прошлом, а у нас с тобой — будущее. Так что давай закончим на этом. Больше Ким не говорит ничего, а Мин, если и хотел — не решился, затихая на широкой груди и не смея заснуть всю ночь, лишь через несколько часов проваливаясь в неспокойный, тревожный сон. -- Юнги с раскрытым ртом наблюдает, как ловко Чимин управляется с малышами, никак не желающими укладываться спать. Недавно Намджун с Чонгуком сделали для троих удобную кроватку, чтобы можно было укачивать сразу всех — и, что ж, это действительно помогало молодому отцу, что наступал на изогнутую кверху ножку ногой, раскачивая детей. Он делал это настолько привычно и настолько… повседневно и серо, будто помешивал суп, и порой даже не обращал внимания, если кто-то поскуливал, предвещая плач. — Надеюсь, охота не затянется слишком надолго, — монотонным, уставшим голосом изрекает Чимин, снимая чайник с огня и тут же ставя суп, который они с Юнги вместе делали. — Он не понимает, насколько сильно мне нужен. Мин не знает, что ответить на это, потому что за всю свою жизнь нянчил максимум двоих — и то не одновременно, лишь помогая кому-то. Он даже не имел представления о том, сколько сил могла забирать настолько большая семья. Насколько он знал, ни братьев, ни сестер у Чонгука не было, да и мать не отличалась заботливостью, предпочитая решать хозяйственные вопросы. Так что, когда Джун сказал, что Чону не помешает помощь, омега тут же сорвался в чужой дом — быть хоть какой-то опорой. Они разливают по чашкам чай, Чимин проверяет детей. Двое из них мирно спят, третий внимательно смотрит на родителя своим маленькими темными глазками. Молчит, тянет маленькую ручку и начинает кряхтеть, готовясь раскричаться, но омега вовремя протягивает свой палец, позволяя за него ухватиться. — Как у вас с ним? — спрашивает он, невидяще смотря на розовое личико. — Я не знаю, что думать, — честно признается Юнги. Он понимает, что сейчас понесет, и язык выболтает больше, чем нужно, но это уже не остановить. — Когда я предложил попробовать с детьми, он на меня накричал, а вчера я узнал кое-что… из его прошлого. Наверное, когда-нибудь нам придется, но я чувствую себя бесполезным, особенно… когда ты рядом. — Правильно чувствуешь. Чимин поднимает взгляд, и там нет злобы, даже намека на раздражение — лишь бесконечная, выедающая изнутри усталость. — Я подарил им троих, и они меня оставили. Ты потерял даже первого, но тебе дают право выбрать. Мне не давали. Мне теперь никогда не сделать свой выбор. Так что — пользуйся, пока можешь. За двоих. В твои шестнадцать тебе простительно все. Юнги мог поклясться, что слышал зависть в чужом голосе. -- Дождь набирает силу, когда альфы вваливаются в дом, голодные и уставшие и мокрые, как брошенные щенки. Они сочно матерятся, вытирая из волос воду, пока омеги суетятся на кухне, чтобы накормить охотников. Дети же реагируют на шум почти мгновенно — плачем и криками, которые Чимин тут же бежит успокаивать. — Ну мы, наверное, пойдем добычу делить, а вы тут… — Чонгук движется к выходу, стоит супругу скрыться за углом, однако Мин вовремя хватает его за шиворот, получая удивленный донельзя взгляд. — Чего? — Того, — тихо, но оттого не менее яростно шипит парень, — иди к своему мужу и к своим детям, а не бегай от них при первой возможности. А со своим альфой пойду я. Две пары глаз уставляются на омегу, и Гук уже собирается скинуть с себя маленькую ладошку, как на его плечо ложится большая. Джун смотрит укоризненно, изучая дергающегося парня. — Это правда? — спрашивает он, а Чон подозрительно пригибается к земле, морщась: каким бы большим и сильным он ни был, хватка у Кима железная. — Ты напросился со мной, сказав, что Чимин хорошо справляется. Если ты врал — лучше помоги своей семье. В следующий раз я возьму на охоту того, чей омега не остается один-на-один с детьми. Чонгуковы глаза наполняются яростной желтизной, челюсти сжаты до выступившей вены на шее — и Юнги ждет, что сейчас что-то будет… однако в следующий миг волк понуро опускает голову и направляется в дом. Наверху хлопает дверь — видимо, детской, из которой все еще слышится плач и уже два взрослых голоса. — Я думал, ты собираешься устроить скандал из ничего, и решил проверить, — Джун задумчиво складывает на груди руки. — Но, видимо, мне стоило раньше догадаться, что здесь дело нечисто. — Стоило, — подтверждает Юнги, перехватывая полотенце и помогая убрать остатки воды. — Справишься лучше него? — Надеюсь, — своими длинными руками Намджун прижимает омегу к себе, мерно покачиваясь, словно убаюкивает дитя. Это успокаивает и дарит тепло даже несмотря на все еще влажную одежду. — Но это мы проверим потом. Не сейчас. Подожди меня, хорошо? — А ты — меня, — он вжимается носом в широкое, теплое плечо, и в голову приходит мысль, что называть себя Ким Юнги — не такая уж и плохая идея.