Ты вырезал своё имя в моём сердце

      Оставшись наедине со своими мыслями, я погрузился в забвение. События и моменты из прошлого навалились на меня, подобно снегу. Несмотря на то, что прошло уже столько лет, я помнил всё так, словно это случилось совсем недавно.       В детстве я был ужасным ребенком: не слушался родителей, приносил неприятности всем вокруг и был совершенно бесполезен. По крайней мере, так мне говорили. И, разумеется, я им верил. Родители — Филип и Вильма Бергквист — мне никогда не улыбались, а мне самому — запрещали, видимо, из-за слишком острых клыков, которые становилось хорошо видно при таком действии. Мать часто говорила: «Ну какой же ты урод! Не смей выходить днём на улицу, ты перепугаешь всех людей в округе», поэтому до самых сумерек я прятался на чердаке или в сарае. Отец же почти никогда со мной не разговаривал. И смотрел всегда таким странным взглядом, будто ожидал чего-то неприятного. Возможно, мой вид пугал его намного больше, чем мать. На моего старшего брата Оскара он смотрел совершенно иначе. И мать, и отец относились к нему совсем по-другому. Жалели его, когда он плакал, покупали различные блестящие, сладкие вещицы и книги. Когда я плакал после «поглаживаний» (так говорил отец, когда собирался наказать меня за очередной проступок), мать сильно сердилась. Она говорила, что я не должен плакать, что мне неведомо, что такое боль, потому что я зверь. Поэтому мне пришлось научиться терпеть все невзгоды и никогда не проливать слёз.       Ещё с малых лет я заметил, что отличаюсь. Ни у кого из моей семьи не было таких ушей и тем более хвоста. Меня называли волком, оборотнем, диким зверем и прочими словами. До определенного момента я думал, что всё это — мои имена. Оскар часто называл меня «псина», и я считал это дружеским прозвищем. Я не знал, как живут другие семьи, и есть ли где-то кто-нибудь похожий на меня. В отличие от других я мог лучше слышать и остро различать запахи. Однако я очень многого не знал: ни названий предметов, ни явлений, ни чувств, ни различного рода занятий. Мой словарный запас ограничивался «бытовым набором», который я получал от матери. Ел я почему-то не вместе со всеми, а на расстоянии от стола. Независимо от еды, которую я получал три раза в день, мне давали деревянную старую ложку, когда Оскар ел с помощью сверкающих, железных приборов.       Вопросы «почему», «что это» и «зачем» оставались чаще всего без ответов. Мать говорила, что мне это знать необязательно, что я слишком глуп, чтобы понимать все эти сложные вещи. Если же я настаивал, то она начинала сильно сердиться и громко ругаться. Настолько, что в ушах начинало что-то звенеть. Тогда я извинялся, опустившись на колени, как учил отец, и только тогда она успокаивалась. Тем не менее, я был любопытен и хотел узнавать мир. Пусть даже только по ночам, но всё же мне удавалось выбираться из дома. Больше всего мне нравилось гулять в лесу. Различные запахи выводили меня к новым, неизвестным мне вещам. Понравившиеся мне предметы я прятал во дворе, тщательно закапывая. Но однажды Оскар меня заметил. На вопрос, что закопано, я ответить не мог, потому что не знал названия. Тогда он рассказал об этом отцу. Тот перекопал чуть ли не весь двор, собрал все мои драгоценности в кучу и поджёг. Я ринулся в огонь, не зная, какую боль он способен причинять. Отец не остановил меня, а лишь усмехнулся и сказал: «Больше не посмеешь притаскивать сюда всякий мусор, щенок». Тогда я не понимал, почему различные красивые, но покорёженные банки, цветные стекляшки, бутылки, порванные туфли, сломанные часы и игрушки отец назвал мусором. И сильно огорчился. Мне было ужасно жаль все эти вещи, которые чернели и медленно превращались в пепел на моих глазах. В груди что-то вдруг заныло, закололо, да так сильно, что крик вырвался сам собой.       В восемь лет я впервые узнал, что такое «полная форма». Мои руки стояли на земле. Но они уже не были похожи на человеческие руки. А вот на собачьи лапы — очень даже. Также я понял, что чувствую и вижу всё немного иначе: лапы ощущали еле различимую дрожь земли, со всех сторон хлынула уйма запахов, а ростом я стал как будто бы ниже, и нос у меня виднелся большой и совсем чёрный. Я попытался дотронуться до лица, но лапа упрямо не сгибалась и не разворачивалась так, как мне хотелось. Я взглянул на отца. Он был бледен, в сильно расширенных глазах мелькали красные прожилки и какой-то нездоровый блеск. Через некоторое время он сказал: «Чудище, самое что ни на есть, настоящее… Вильма! Мать твою, тащи ружьё! Пристрелююю!», и ринулся в дом. Какое-то время раздавались их крики и споры. И, в конце концов, отец действительно выбежал из дома с ружьём, приговаривая что-то невнятное. В этот же день я узнал, что такое «ружьё» на самом деле. Висевшая на стене длинная и красивая штука всегда вызывала у меня восторг. До этого момента. Два раза отец промазал: комья земли взлетели справа от меня. А на третий раз что-то ужасно больно обожгло мне плечо. Почти так же, как огонь. Только до крови. От испуга я побежал подальше от дома. Бегать на четырех лапах оказалось намного быстрее и удобнее. Ночь и следующий день я провел в лесу, прячась под корягой упавшего дерева. Успокоившись, к утру я снова был удивлен. Лапы пропали. Но вместе с ними и хвост, и большие пушистые уши. Я очень обрадовался, ведь теперь меня бы никто не испугался, теперь я смогу быть вместе с ними, быть на равных. Так я думал, добираясь до дома.       Вернувшись без всякой одежды, я получил множество упрёков со стороны матери, однако на её лице долгое время царило удивление, а потом даже нечто похожее на удовольствие. Она сказала, что теперь я стал похож на человека, от чего в груди у меня потеплело. Оскар много, но тихо хихикал. А отца не было дома. Увидев висящее на стене ружьё, я содрогнулся. Плечо почти не болело, я смог зализать рану, хотя это и было ужасно неудобно. Мать всегда обращалась ко мне, когда в семье случалось несчастье и кто-то получал царапины, ссадины или сильные раны. Она говорила, что единственное, что есть хорошего во мне — так это чудодейственная слюна, обладающая удивительным заживляющим эффектом. Обычно хватало дня, и царапины бесследно исчезали. Но рана от злополучного «ружья» заживала невероятно долго, оставив мне на память шрам. Неудивительно, что моё отношение к этой вещи навсегда испортилось. С этих пор также я стал очень бояться отца. Старался близко не подходить, в глаза не смотреть и не спрашивать у него ни о чём. Он же постоянно за мной наблюдал. За каждым моим движением. Я ощущал его пронизывающий взгляд на себе каждый раз, когда мы находились в одной комнате. Отчего я не мог спокойно есть, отныне пришлось забирать еду на чердак и есть в одиночестве.       Шли годы, и я научился принимать разные формы по своему собственному желанию. Я научился этим управлять. Днём меня невозможно было отличить от обычного человека, поэтому я начал совершать вылазки при свете солнца. Я увидел столько людей, столько красок и всё было такое удивительное, ещё ни разу в жизни до этого мне не приходилось испытывать столько эмоций. От такого волнения мой контроль пошатнулся: хвост и уши возникли сами собой. Каким-то чудом я успел скрыться незамеченным в тёмном переулке, где никого не было. Там я восстановил дыхание и вернул своё самообладание. Но на всякий случай накинул на голову капюшон. Выходя из смердящего закутка, я споткнулся обо что-то мягкое, но тяжёлое. Тогда я впервые увидел мёртвого человека. На его искаженном гримасой лице роились мухи, рот был перепачкан кровью, а нос был в каком-то белом порошке. Глаза закатаны вверх. Запах исходил отвратительный и настолько сильный, что внутри у меня вдруг что-то заклокотало, а затем вырвалось наружу. Меня охватил ужас, от которого похолодела спина, поджался хвост и пригнулись уши, от волнения появившиеся вновь. Придя немного в себя, я выбежал на знакомую улочку и побежал прочь. Из дома я не выходил три дня. Всё чудилось, что тот мёртвый человек встанет да найдёт меня. Казалось, что кто-то ходит по ночам вокруг дома. В конце концов, я смог убедить себя в том, что все это мне чудится, что всему виной моя трусость и дальше так продолжаться не может.       Когда я спустился с чердака, был уже вечер. Неслышно спускаясь по лестнице, моих ушей настиг разговор матери и Оскара. Они говорили тихо, и случайно услышав, что речь обо мне, я замер и прислушался. В двенадцать лет я узнал, что такое обман. Крупный и настоящий. Оскар полюбопытствовал у матери о моём появлении на свет. Мать долго упиралась, но, наконец, решилась рассказать о том, что меня ей всучила одна полоумная девка вместе с деньгами и золотым медальоном, ещё когда они с отцом состояли в трудовой бригаде и путешествовали на грузовых суднах из страны в страну, переплывая океан. Сказала, что живём мы так хорошо только потому, что на моё воспитание настоящая мать посылает по внушительной сумме каждый месяц, что, видно, потаскуха она и шкура, раз нагуляла своему благоверному из высшего общества оборотней этакого урода, вот и сплавила, грех на душу взять не смогла. После услышанного меня одолевали различные чувства и мысли, поэтому я вернулся на чердак и провёл там безвылазно около недели. Я чувствовал себя брошенным, преданным, отвергнутым, но ещё не понимал этих чувств. Всё думал и гадал, почему же от меня избавились, даже не зная, каким бы я стал? Или, быть может, знали? Но разве это возможно? Зачем же тогда присылать деньги? Ведь прошло столько лет. Может быть, всё это ошибка? Может быть, она ждёт, что я вернусь? Интересно, а какая она, моя настоящая мама? Почему-то я был уверен, что она очень красива и ласкова. Возможно, потому, что меня никогда не обнимали, не целовали. Мать очень любила Оскара и часто гладила его по голове. Это сильно отличалось от «поглаживаний» отца. Но я мог получить только их. Я пообещал себе, что непременно разыщу свою настоящую мать. Пусть даже придётся «переплыть» этот их «океан». Тогда-то я и уловил слово «оборотень». Теперь я понял, что это не имя, а некий вид общества, только вот какой — всё ещё оставалось загадкой. В нищенских трущобах жили лишь обыкновенные люди. По крайней мере, на территории до границы. Дальше неё просто так проходить не разрешалось. И моей целью стало разузнать про тех, кто живет на той стороне. Узнать, нет ли там «оборотней». Что, если им известно, кто моя мать и где её искать? Спрашивать у Вильмы не было никакого смысла, она бы ни за что не рассказала всей правды. По крайней мере, мне. Поэтому ночью, обретая полную форму, я отправлялся исследовать границу, искал лазейку.       Огромный решётчатый забор не позволял попасть на другую сторону. Сквозь мелкую сетку сложно было даже рассмотреть что-либо. Однако часто были слышны завывания с различных сторон. У кого-то вой был протяжный, у кого-то — надрывистый, у одних — грубый, у других — мягкий, высокий и низкий, с различными переливами. Я не понимал, кто именно и почему производит эти звуки, однако внутри всякий раз что-то трепетало, что-то рвалось туда, к ним. Однажды я подошел к забору со стороны леса. Ветка одного дерева переходила через забор. Человеческая форма позволила бы мне попытаться перелезть через злополучный забор или хотя бы заглянуть за него, зацепившись за ветку. Вокруг было тихо, только ночные птицы периодически напоминали о своём существовании жителям леса. Сняв поношенные ботинки с тремя дырками впереди и одной большой на заднике, с разбегу я умудрился подпрыгнуть до самой ветки, чего никак не ожидал, потому больно приложился об неё лбом. Вторая попытка была гораздо удачнее. Снова подпрыгнув, я схватился руками за ветку, а пальцами ног постарался как можно крепче вцепиться в решётку. После чего рывком подался грудью вперёд и обхватил руками верхнюю перекладину железного препятствия. Осторожно высунув голову, я приметил такие же маленькие, полуразвалившиеся домики, тёмные узкие улочки и закоулки, вдалеке виднелась нечто похожее на площадь — большое пустое пространство. Вдруг поднялся дикий визг и лай. Я резко пригнулся. С левой стороны выбежал пёс с облезлым хвостом, весь в проплешинах. Завернув в закоулок, он увидел тупик, над которым как раз-таки и висел я на решётке. Внезапно с двух сторон выбежали несколько здоровенных черных псов, рыча и скалясь, они загоняли свою жертву в угол. Я не знал, что делать. В этот момент всё во мне будто умерло, и я перестал что-либо чувствовать. В голову ударила кровь, которая отчетливо билась в висках. Я затаил дыхание. И началась драка. Это была даже не драка, а какая-то охота. У бедняги не было и шанса, одному против таких бугаев. Все свершилось за считанные секунды. Они набросились на него все вместе: один впился в горло, другой — в холку, третий — в переднюю лапу, а четвертый старался прокусить бок. Жертва издала предсмертный визг, больше похожий на человеческий вопль, отчётливо было слышно, как хрустнули в мощных челюстях тонкие шейные позвонки, отчего мурашки пробежали по спине до самого затылка. Большие собаки тщательно обнюхали труп и через мгновение обернулись людьми. «Оборотни», тут же почему-то пришло мне в голову. Теперь это слово внушало нечто непостижимое, сильное, пугающее и неприятное. Убийцы отряхнули руки, перекинулись парой слов и разошлись по разным дорогам уже снова в виде собак.       Какое-то время я оставался неподвижно и смотрел на труп с неестественно вывернутой вбок головой. Мысли зашуршали сами собой. За что они его так? Почему я ничего не предпринял, почему позволил им убить его, почему не вмешался? Чего я хотел? Хотел увидеть убийство? Человеческая смерть выглядела в разы отвратительнее. И всё же. От таких мыслей мои чувства притуплялись, мой страх понемногу угасал, я ощущал холод, который медленно перетекал по венам. Я осознал, что смерть — это неотъемлемая часть жизни. От неё не спрятаться и не убежать, не имеет значения — человек ты или оборотень, в своё время она настигнет тебя. Поэтому бояться её — всё равно, что бояться жить.