Ты вырезал своё имя в моём сердце

      Не знаю, сколько прошло времени, но я продолжал неподвижно сидеть на кровати в комнате с оранжевыми стенами, подобрав ноги под себя и крепко сжимая их руками. Мой внутренний мир окончательно рухнул, так как надежда, которая еще совсем недавно стала смыслом существования, теперь превратилась в пыль. Там не было больше ничего. Ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Она будто распространялась всё дальше и дальше, окутывая меня с головы до кончиков ногтей, погружая в бесцветное и беззвучное отчаяние. Нет больше будущего. Нет больше ни учителя, ни господина Рихтера. И ничего больше не нужно. И жизнь эта тоже не нужна. Зачем я вообще появился в этом мире? Что-то разбилось… Да, прямо как мой маленький мирок. Стоп, что? Я вдруг очнулся и поднял голову. Что это? Было похоже на всхлипы. Доносились они, кажется, из соседней комнаты. Я подошел вплотную к стене. Затем медленно к двери. Она оказалась незапертой. В коридоре звуки были слышны лучше. Они точно вели из комнаты Греты. Я не думая, словно на автомате, схватился за ручку и неслышно вошел. В этой волшебной комнате было темно. Свет горел, но он был какого-то темного серо-голубого оттенка. Несмотря на это, все цвета оставались легко различимыми. Прямо по центру стояла большая кровать с нежно-розовым балдахином. По бокам — две тумбочки и куча непонятных аппаратов. Однако почти все они были выключены. Высокие торшеры. На стенах висели серебристые украшения в виде животных, цветов, ракушек и звёзд. На одной из тумбочек стоял прозрачный кувшинчик с водой… А на полу блестели осколки разбитого стакана. На кровати плакала девочка, но ее было плохо видно за свисающей тканью. Я сделал несколько шагов вперед и медленно отодвинул одну часть этих невесомых занавесок.  — Ах! — девочка перестала всхлипывать и с удивлением смотрела на меня. Я в свою очередь молча рассматривал это необычное существо. Волосы молочного цвета, бледная, будто прозрачная кожа, очень тонкие руки с синими участками, белые редкие брови и ресницы и… Не может быть. Красноватого оттенка глаза? Как это?  — Эй, ты кто? Почему даже не постучался? Это невежливо! — белое существо небрежно вытерло рукавом своей кружевной ночнушки лицо и нахмурилось. Я же продолжал смотреть на эти выразительные глаза, как завороженный.  — Ты что, немой? Или глухой? Эй, я спросила — кто ты! — она помахала мне перед лицом хрупкой ладошкой. -…Я — Уильям. Уильям Хэйз, — заморгав, тихо проговорил я.  — А я — Грета, Грета Петерман! — протянула руку. — Давай дружить? Я молча протянул руку в ответ, а она слабо пожала ее и улыбнулась, сощурив глаза. И правда, Петерман. Она очень похожа на него, когда улыбается.  — Эй, а откуда ты взялся? Сколько тебе лет? А ты тоже волк? Как Дольф? Папочка говорил, что очень хочет привести к нам в гости волчонка. Он же привел тебя, да? — затараторила Грета.  — Я из пансионата… Мне четырнадцать. Говорят, что волк. Но мои родители — самоедские лайки… — пытался отвечать я.  — Ой, как интересно! А ты не врешь? Мне кажется, ты помладше… — смерила оценивающим взглядом. — Значит, ты учился там с остальными оборотнями, да? У тебя есть друзья? Расскажи, расскажи! А как выглядят самоедские лайки? У тебя такие большие и черные уши! Ты к нам надолго? Оставайся подольше! А то все, кто приходил — уходили через несколько дней, и мы даже не успевали поболтать! А мне так хочется хоть немножко поиграть с кем-нибудь! Со мной только Дольф играет. А папочка почти всегда теперь занят! А еще… Они стали какие-то совсем грустные. Мне кажется, что-то случилось. Но папочка опять ничего мне не говорит! Он такой вредный! И.! — внезапно ее захватил приступ кашля, и она отчаянно стала прикрывать рот руками.       Я подумал, что ей нужно дать воды, и уже схватил кувшин, как вдруг почувствовал внезапную боль. Кажется, что-то вонзилось в ногу. Из-за чего я громко ойкнул и подскочил. Рука с кувшином дернулась, и часть воды выплеснулась на меня и на пол. Грета вдруг стала переходить с кашля на хохотание, пока вскоре не успокоилась.  — Ох! Ну насмешил! Ты что, не видел, что там осколки? Такой неуклюжий! И почему ты босиком ходишь? Разве тебя не ругали за такое? Меня папочка всегда-всегда ругает! — снова начала она.  — Подожди. А почему они вообще здесь? Ты разбила стакан? — я присел на ее кровать, чтобы осмотреть ногу, а кувшин передал Грете.  — М… Ну, да. Это вышло случайно, — она надула губки и отвернулась. — Я хотела налить попить, но… — девочка с трудом приподняла кувшин и сделала пару глотков. — Задела его локтем. Он упал. И разбился…  — Поэтому плакала? — я забрал у нее кувшин и поставил его на место.  — Спасибо. Почти. На самом деле я плакала, потому что папочка снова расстроится. А я тоже расстраиваюсь, когда папочка такой грустный-грустный! — и ее лицо действительно приняло страдальческое выражение.  — Ты очень любишь своего папу, да? — я осторожно вынимал крупный осколок из стопы, морщась от боли и вида крови.  — Конечно, люблю! Очень-очень! Сильно-пресильно! Больше всех на свете! И Дольфа тоже! — она так громко говорила, что ее лицо стало розоветь.  — Ладно-ладно, я понял, только успокойся. А то опять начнешь кашлять. Ты ведь болеешь? — я бросил злосчастный осколок к остальным.  — Ну болею. Подумаешь! Ты прям как папочка говоришь. Такой же зануда, бе! — она показала мне язык и опять надулась. Вот же глупенькая.  — А ты… — я не знал как спросить. — Оборотень? Или человек? Почему ты так странно выглядишь? — на ее лице снова читалось удивление.  — Потому что она моя драгоценная жемчужина! — вдруг раздался голос сзади. От неожиданности я вздрогнул.  — Папочка! — Грета протянула вперед свои руки и широко заулыбалась. Я обернулся. Петерман в своем неизменно белом халате, уже в очках и каким-то образом без видимых повреждений на лице, стоял, облокотившись о дверной косяк, и хмуро смотрел на меня. Я встретился с ним своим, ничего не выражающим, взглядом. Доктор вздохнул, поправив очки, и подошел к Грете с другой стороны кровати. Погладил ее по сверкающим волосам и поцеловал в макушку.  — Ну, что у вас тут случилось?  — Папочка, папочка! — тут же начала девчонка, как заведенная. — Я уронила стакан! Прости, пожалуйста! — она сделала грустное лицо.  — Ах, снова? — он сделал паузу, на секунду задумавшись, и продолжил, — Ничего страшного. Но ты помнишь, что я говорил о таких случаях? Есть же специальная кнопка. Ты могла просто позвать меня и я бы тут же пришел к тебе.  — Я знаю! Но мне было так обидно. Что я опять надоедаю тебе и доставляю неприятности, — она почти заплакала снова, опустив голову.  — Глупышка, с чего ты это взяла? Выкинь эту ерунду из своей прелестной головки, поняла? Ты мне никогда не надоедаешь! И нет никаких неприятностей, — он взял аккуратно ее личико своими руками, чтобы она посмотрела на него.  — Честно-честно? — она тут же подняла глаза. — Честно-честно, радость моя, — Петерман улыбнулся совсем другой улыбкой. Эта особенная улыбка предназначалась только Грете.  — Тогда ладно! — она бросилась его обнимать. — Папочка! Я заплакала, а потом Уильям пришел!  — М, значит, вы уже познакомились, — снова посмотрел на меня с недовольством.  — Да! Уильям такой смешной! Он мне дал кувшин, и я прям оттуда попила! — кажется, она была в восторге.  — Да ты что, — Петерман продолжал сверлить меня взглядом, так что я отвернулся.  — Ой! Папочка, я забыла!  — Что забыла, милая?  — Он поранился! Он наступил прямо на стекляшки! — она резко отпрянула от доктора и схватила меня за рукав. — Папочка тебя вылечит. Он самый лучший доктор на свете! — снова счастливое лицо. Такое яркое. Ослепительно яркое. Несмотря на эту темень вокруг.  — Вот оно что, — Петерман снова поцеловал Грету в макушку и направился к двери. — Волчонок, поднимайся, и пошли в процедурную. Обработаем твое ранение, давай. А потом я вернусь, чтобы убраться, — он поманил рукой за собой и вышел. Я осторожно поднялся и доковылял до двери, слегка поджимая ногу и опираясь лишь на пальцы.  — Приходи еще, Уильям! — она энергично махала мне, все также счастливо улыбаясь. Я молча кивнул и направился в процедурную.        — Не смей больше задавать ей таких вопросов, — вдруг нарушил тишину «самый лучший доктор на свете».  — Каких?  — Таких! — он бросил на меня почти что свирепый взгляд, прижимая сильнее ватный тампон с антисептиком к ране.  — Ай! А нельзя как-то осторожнее? Больно же, — пробубнил я. Он хмыкнул и взял бинт.  — Вот и я хочу сказать. Не мог бы ты быть тактичнее?  — Да что я такого спросил? — не выдержал я. — Про то: оборотень она или человек?  — Нет. Ты спросил, почему она так странно выглядит, — он стал ловко накладывать повязку.  — А что, разве не странно? Ай! — он резко затянул бинт.  — Нет, не странно! Просто она альбинос.  — Альбинос? Это ее болезнь? У нее красные глаза…  — Это генетическое отклонение. Оно проявляется отсутствием красящего пигмента, из-за чего у нее белые волосы и красноватый оттенок радужки глаз. Оно передалось… По наследству, — наконец он закончил, и я тут же убрал от него ногу.  — То есть от вас?  — Нет! И это неважно! Я уже понял, что ты впервые видишь альбиноса, и она произвела на тебя впечатление. Но. Позволь тебя попросить, — он замолк на мгновение. — Пожалуйста, не огорчай ее. Кажется, ты ей понравился. И поэтому… Не стоит тебе к ней привязываться.  — В каком смысле «не огорчай»? — не совсем понимал я.  — Не говори ей, что ее внешность странная! И о болезни… Тоже.  — Ладно. Постараюсь. Так… Это можно вылечить?  — Альбинизм? Разумеется, нет. Да это и не такая уж и проблема по сравнению с тем, от чего она действительно страдает… — его лицо потемнело.  — Так она болеет чем-то еще?  — У нее лейкемия. Злокачественное поражение красного костного мозга. Если просто, то рак крови. И он… Очень тяжело поддается лечению, учитывая ее альбинизм. Подобрать донора. Практически невозможно. Я пробовал экспериментировать с ДНК разных волков, собак и даже песцов! И всё это не принесло результатов. Никакой положительной динамики.  — Так она оборотень?  — Да… Оборотень. Наполовину человек, наполовину волк-оборотень.  — Так значит… Ее мать. То есть ваша жена была волком-оборотнем? — недоумевал я.  — Агх! Нет! Все не так просто! И тебя это не касается… Совершенно не касается, — он накрыл лицо руками и удрученно вздохнул. — Твои родители — самоедские лайки. Но также не исключено, что в тебе течет кровь волка. Дольф в этом уверен. А я доверяю его чутью. Оно еще ни разу не подводило его. Так что. Мы должны попробовать. В этот раз шанс есть, — он убрал руки и посмотрел на меня. — Я рассчитываю на тебя, Уильям.  — …А что будет, если мои клетки тоже не принесут результатов? — я отчего-то начал беспокоиться.  — Тогда… У нее снова будет рецидив. Проще говоря, ей опять станет хуже. К счастью, сейчас у нее ремиссия. Я боялся, что ей не хватит времени на восстановление в этот раз. Но всё обошлось… Однако, я не могу дать гарантию, что в следующий раз будет также.  — Доктор, простите, но я не понимаю. Что же это за болезнь все-таки? Он молча поднялся, повернулся спиной, скрестил руки и произнес:  — От этой болезни умирают, Уильям. Ей с каждым днем будет становиться хуже и хуже. Иммунитет ни к черту. Плюс эта чудовищная анемия. Постоянная боль во всем теле. Она будет слабеть и… В конце концов… Погаснет, как свеча…  — …Она знает? — единственное, что смог вымолвить я. Он кивнул.  — Она… Очень похожа на вас. Когда улыбается, — я зачем-то озвучил свою мысль.  — Вовсе нет, — он иронично рассмеялся, — не на меня. Она очень похожа на свою мать. Такая же прекрасная и ослепительная… — он поднял голову вверх и будто всматривался в небеса, которых не было видно через бетонный потолок. Но мне все стало ясно. Ее мать, должно быть, как и учитель теперь, где-то там, далеко и высоко. Не в этом мире. От этого стало невыразимо грустно. Наше молчание нарушил жуткий грохот и нарастающий рёв. В который раз отметил, что стены здесь действительно очень тонкие.  — Черт возьми, Дольф! Когда же он угомониться-то уже, — Петерман ринулся в коридор. Я попытался побежать за ним, забыв, что наступать на ногу теперь очень больно.  — Оставайся у себя в комнате, я приведу его в чувство. Рано или поздно вы встретитесь, и тогда поговоришь с ним, если так хочешь, но не сейчас! — прокричал доктор, обернувшись, и захлопнул за собой железную дверь.       Я снова сидел в этой оранжевой комнате. Когда я вернулся из процедурной, на столе уже стояла остывающая еда. Кажется, это называется суп-пюре. Выглядит странно, но на вкус неплохо. Я обедал и думал о том, какое же удивительное существо эта Грета. На вид ей не больше десяти лет. Может, даже меньше. Она выглядела такой энергичной, но в то же время такой хрупкой. С невероятно яркой улыбкой. В этой темной комнате она и правда, была словно жемчужина на дне моря. С поразительной внешностью. Очень красивая. И такая веселая. Но ведь она знает. Знает, что может скоро… Исчезнуть. Что же она чувствует? Она необыкновенно сильная. Ведь как можно знать об этом и дальше радоваться… Смеяться… И почему именно она? Лучше бы это был кто-то вроде меня. Тот, по которому никто не будет плакать, если меня не станет. Тот, кому нечего больше терять. В памяти снова всплывало ее смеющееся лицо, делая тем самым еще больнее. Еще неприятнее. Справедливости и правда… Нет. Её не существует. Иначе я не понимаю. Не понимаю, почему учитель заслужил такую страшную смерть! И то, что теперь происходит с господином Рихтером. И эта девочка, которая страдает и может умереть… А может… И нет? Что, если мои эти клетки все-таки подойдут ей? Это было бы просто чудом. Я хочу, чтобы они подошли. Пусть подойдут! Пусть она поправится и будет радоваться жизни. Пусть хотя бы у нее все будет хорошо. Тогда я хоть для чего-то сгожусь. И моя жизнь не будет такой бесполезной. Может, я и создан был для этого? Может, все так сложилось, чтобы я смог спасти ее. Я, правда, хочу верить в это. Я хочу ей помочь. Пусть все получится. Пожалуйста.       Я чуть не поперхнулся, допивая свой чай, когда звуки, долетевшие явно из-за железной двери напротив, достигли моих ушей. Опустив стакан на стол, я медленно повернул голову и прислушался. Страстное «аах!» повторялось снова и снова. Это были крики, вперемешку со стонами, извинениями, просьбами то остановиться, то продолжать… Они принадлежали Дольфу. Более того, я отчетливо различал резкие и грубые слова никого иного, как доктора Петермана. Этого просто быть не может… Как? Да как такое вообще?! А что, если этот ужас услышит Грета?! Петерман, что же ты за человек!!! Мгновенье назад ты говорил о матери Греты с такой печалью, так почему же ты делаешь подобное?! Лжец! Я кинулся к своей кровати и быстро накрыл голову подушкой, попытался замотать себя в одеяло и зажмурил глаза, только бы ничего не видеть и не слышать больше. Я не хочу в это верить. Я не хочу осознавать этого. Мне казалось, что внутри больше ничего не осталось, думал, что все мои чувства вымерли. Но я ошибся. Сейчас сердце предательски пробивало удар за ударом, лицо ощутимо горело и я понимал, что я жив. Я живой. Пока я могу хоть что-то чувствовать, я буду живым. Сам не понимая почему, я разревелся. Может, от пробудившихся эмоций всколыхнулись памятные события из прошлого, любовь учителя Джесса и офицера Рихтера прочно засела в моей голове, и чувства, сдерживаемые тогда, сейчас ринулись на свободу. Может, просто это стало последней каплей для моей нервной системы и подростковой психики, и без того натерпевшейся всякого… Я неистово кричал, с силой погружая лицо в уже мокрую от слез простынь, и до боли сжимал края подушки, все сильнее прижимая ее к голове. Мне хотелось проорать всему миру о том, как я его ненавижу. Ибо это единственное, в чем я был тогда уверен.