Ты вырезал своё имя в моём сердце

      С того дня я не разговаривал с доктором. Мне было мерзко даже смотреть на него. Тем не менее я четко соблюдал все его указания и ходил на процедуры. Потому что это все ради Греты. Петерман пытался каждый раз меня разговорить, угадать причину моего молчания, но все было безуспешно. Зато я довольно часто навещал Грету, и она оказалась той еще болтушкой. Интересно, все девочки такие? Ей очень нравились животные. Особенно морские. И вообще все, что было связано с океаном. Благодаря ей я узнал кучу всего о его обитателях. Мы рисовали всяких рыб, медуз и китов. Как-то раз она сказала мне «по секрету», что ее мечта — это отправиться к океану и почувствовать песок под ногами на берегу. Хоть это и очень далеко… Ко всему прочему, она научила меня играть в несколько карточных игр, но мне это плохо давалось, так что я почти всегда проигрывал. А ещё… Она много чего рассказала мне о Дольфе. Так много, что мне стало казаться, будто я уже давно его знаю. Например, то, что он ужасно любит кривляться и дурачиться. Или то, что он жуткий сладкоежка. То, что он мухлюет, когда играет с доктором и поддается, если Грета проигрывает. Она рассказывала о том, как раньше, когда ей было лучше, он катал её на себе, как лошадка… И много чего другого, о чем она вспоминала, радостно улыбаясь. Может быть, из-за этого или просто потому, что прошло время, но моя неистовая злоба к нему практически испарилась. Оказывается, чувства непостоянны и могут меняться. Нормально ли это? Я все больше горел желанием встретиться с ним и, наконец, все выяснить. Хотел понять — так ли он хорош, как отзывается о нем Грета. Потому что невозможно было сомневаться в её словах. Но для этого нужно было заговорить с Петерманом… И получался замкнутый круг. О господине Рихтере мне было ничего неизвестно по той же причине. Но так не могло длиться вечно.       В один из обычных дней на осмотре, когда я уже собирался уходить к себе в комнату, Петерман произнес:  — У меня все готово. Через несколько дней проведем операцию, — он уткнулся в свои бумаги, видимо, не ожидая, что я решу заговорить с ним.  — Через сколько? — я подошел ближе к нему. Он застыл на секунду, повернулся ко мне и продолжил:  — Ну надо же. А я уж думал, что ты больше никогда со мной не заговоришь, — ухмыльнулся.  — Сколько? — я был предельно серьезен.  — Если ее состояние будет стабильным, то через три или четыре дня.  — Ох… Так скоро… — я даже растерялся.  — Я же говорил, что тебе не стоит сближаться с ней. Ведь… Подготовительный период, который она проходит сейчас. Это огромная нагрузка на ее организм. Препараты убивают всю ее иммунную систему. При переливании крови. Тоже могут возникнуть проблемы. Сердце. Почки. Печень. Если вдруг что-то… — он сжал кулаки.  — Никаких «если», доктор, — я резко хлопнул по столу ладонью. — Вы успешно проведете операцию. И мои клетки подойдут. Она непременно поправится. И всё… Всё обязательно будет хорошо, — я не знал, кого убеждаю в этом больше: себя или его.  — Ты так оптимистичен, глупый волчонок… — он горько улыбнулся. — Но… Спасибо тебе. За то, что скрашиваешь ее серые дни. Спасибо, Уильям.  — Могли бы тоже проводить с ней побольше времени. Вы ведь ее отец. Она так сильно любит вас. И постоянно беспокоится, — недовольно пробурчал я и отвернулся.  — Ты прав… Ты абсолютно прав… Но я не могу. Не могу. Я так боюсь потерять ее. Я просто… — мне показалось, что он задрожал всем телом. Но вдруг выдохнул, убрал прядь волос, упавших на лоб, и пристально посмотрел на меня.  — Скажи, в чем дело? Почему ты игнорировал меня все это время? Это из-за Греты? Не пойми меня неправильно, но я должен быть уверен, что все в порядке, иначе буду нервничать перед операцией, а это ни к чему, согласен?  — Ну, теперь вот разговариваю, значит не о чем вам переживать, — я отвел глаза. Обсуждать это абсолютно не хотелось.  — Я терпеть не могу такие инциденты. Уверен, произошло какое-то недопонимание, назови мне причину, в конце концов! — он вскочил из-за стола. Я молчал некоторое время, подбирая слова. Затем глубоко вздохнул и выпалил:  — Мне было мерзко с вами разговаривать. То, что вы тогда делали с Дольфом… Я думаю, что это неправильно! — к моим щекам прилила кровь, и я поспешил сбежать, но Петерман схватил меня за локоть.  — Постой, о чем это ты? С Дольфом? Когда?  — В тот день! Когда я только познакомился с Гретой! В тот самый день. Когда вы сказали, что успокоите его… Я все слышал… То, чем вы там… Занимались. Пустите! — я вырвал руку и рванул к двери, в коридор.  — Уильям! — крикнул доктор перед тем, как я захлопнул дверь своей комнаты. Вот же… Зачем это все. Не хочу это вспоминать. И ведь не спросил ничего важного… Значит. Осталось всего лишь три или четыре дня…       На следующий день в лаборатории чувствовалась неловкость. У Петермана все валилось из рук и он явно избегал встречаться со мной взглядом. Это вызывало во мне какое-то чувство превосходства. Он выглядел очень жалким, настолько, что я не удержался и рассмеялся, когда он зацепился халатом за ручку стеклянного шкафчика.  — И нет тут ничего смешного, — тихо проворчал он. Мы уже провели стандартные процедуры: измерение пульса, температуры, частоты дыхательных движений, аускультацию сердца, легких, осмотр слизистых ротовой полости и конъюнктивы, пальпацию лимфоузлов. Всё это звучало завораживающе, и мне нравилось повторять это про себя. В этот раз я не спешил уходить. Ведь у меня мало времени. Я должен все разузнать.  — Доктор Петерман, — начал я, и доктор дернулся от неожиданности. — Вам что-нибудь известно о господине Рихтере?  — М… Ну… Разве что только то, что его отстранение закончилось. Благодаря его влиятельному дядюшке. И сейчас его назначили на хорошую должность в спецподразделение. Так что, думаю, мне надо быть осторожнее и ждать от него очередного сюрприза…  — То есть? — не совсем понял я.  — То есть он может заявиться в любой момент и все испортить. Самое дурацкое — понятия не имею, что от него вообще ожидать. Черт знает, что у него сейчас в голове, — он помрачнел.  — Вот оно что, — я не знал, хорошая это новость или нет.  — А ты? Пойдешь с ним, если он решит забрать тебя с собой? — докторишка лукаво улыбнулся.  — Н… Я… Пока не думал об этом, — я замялся. Потому что и правда не знал. Что лучше. Как поступить. В последнюю нашу встречу я так испугался… Да и не уверен, что господин Рихтер вообще захочет меня видеть снова.  — Тогда скажу тебе так, на всякий случай. Если будешь не уверен или не захочешь стать подопытной зверушкой в руках военных, помни, что в конце коридора есть запасной ход. Открывается по моей команде и закрывается, когда срабатывает датчик движения. Если пройти через тоннель, то можно выйти рядом с поселением. Это пограничная территория. Там живут и люди, и оборотни. Правда, сам понимаешь, о законности речи не идет. Поэтому местечко опасное…  — Зачем вы мне это рассказываете? — недоумевал я.  — Затем, что всякое может случиться. А мне не все равно, дурень, — он нахмурился.  — И поэтому вы советуете мне пойти в город, где преступники?  — Агх! Все не так, ты… Издеваешься, да? Неважно. Мое дело — предупредить. А как поступить, ты уж сам решишь.  — Не думаю, что я нужен господину Рихтеру. Ведь он возился со мной только потому, что ко мне привязался учитель Джесс. Так ведь? — грустно было это осознавать.  — Что? С чего ты это взял? Из-за того момента, когда он приходил? Послушай, я же тебе говорил, он был не в себе и просто…  — Не нужно. Все нормально. Это… Ничего. Это нормально, потому что я ему никто. И я ему не нужен. Из-за меня погиб его самый важный оборотень. Его возлюбленный, так что… Я не в праве жаловаться, — я опустил голову. Внутри все еще чувствовалась боль от всего этого.  — Уильям, послушай… Ты же… Ты и понятия еще не имеешь, что такое «любовь». Такой любви, которую ты себе напредставлял — ее просто не существует! Про нее только в книгах пишут, а на деле ее нет, понимаешь? — он повысил голос. — Любовь жестока. Она способна убивать, Уильям. Любовь бывает безответной. Или неправильной. И тогда ты обрекаешь себя лишь на мучения и боль. Тебе кажется, что ты сильный, что все возможно, пока вы вместе, но это иллюзия. Самая большая ложь, что есть в мире — это любовь. Каверзное, уродливое, гадкое, подлое слово. Это не прекрасная мечта, а западня. Если хочешь уберечь себя от страданий — не влюбляйся, не привязывайся. Ты — волк. И если об этом узнают — ты будешь изгоем. Полюбив кого-то — ты лишь создашь проблемы себе и другим… Я очень сильно любил мать Греты. Я боготворил ее. Я был очарован. Ослеплен. Но мне нельзя было ее любить. Нельзя, понимаешь? — что-то странное происходило с ним. Он смотрел не на меня, а словно куда-то дальше. — И вот как я теперь расплачиваюсь… Мистер Эванс и Рихтер. Посмотри — к чему привела их эта любовь? Все, кого мы любим — когда-нибудь умрут. Умрут и оставят нас один на один с этим чертовым миром. Любовь — это наша глупая ошибка. А что касается Дольфа, — он сделал паузу, — то это просто секс. Потому что так удобно. Или как особый вид лечения, понимаешь?! Так поступают взрослые, потому что никто не хочет чувствовать себя одиноким, потому что все потеряли что-то важное в своей убогой жизни! Потому что наш мир — это совокупность всех кругов ада, и невозможно оставаться человеком, когда вокруг тебя грязь и смрад! Понимаешь ли ты это?! Петерман уже кричал мне это в лицо, брызгая слюной и сильно сжимая воротник моей белой рубашки. Он тряс меня и кричал. Его зрачки были огромными. И я понял, почему сегодня он сам не свой. Знакомый запах белого порошка был еле различим. Но я бы не спутал его ни с чем другим.  — …Мне жаль, — прошептал я.  — Что?! — его руки и корпус неестественно дрожали.  — Мне жаль, что у вас не получилось стать счастливым. И что вам…так больно. И вы не можете верить во что-то хорошее… Но ведь у вас есть Грета. И она любит вас. Разве… Разве этого недостаточно? — я чувствовал, что на моих глазах собираются слезы.  — Да что ты можешь знать, глупый мальчишка! — он с силой оттолкнул меня.  — Зачем вы… Это ведь. Наркотики, да? Зачем? — я отчаянно пытался достучаться до него своим криком.  — Ха-хах… Хоть он и в инъекциях, а все равно учуял. Поразительно… Волчонок, послушай, — он схватил меня за подбородок, — для такого, как я… Уже все давно кончено. Если бы не Грета… Меня бы здесь давно уже не было. Мое жалкое существование — только из-за нее! Никто не рождается сильным! И как, по-твоему, я должен со всем этим справиться?! Каждый день может стать для нее последним. Знать это и видеть ее улыбку — думаешь, я железный, бесчувственный? Я просто жалкий идиот! — он издал какой-то неясный вопль и опустился на колени. — Моя жизнь — ничего не стоит. И все, что мне остается — это пробовать снова и снова. Надеяться на чудо. Хахахах. Чудо, понимаешь? И ради нее я готов пойти по головам. Я готов убрать тех, кто мне мешает! Потому что мне плевать на все остальное! Потому что я знаю, что ей больно, что она страдает, но продолжает проживать эту никчемную жизнь здесь в четырех стенах. Ей нельзя выходить на солнце, даже просто на улицу. Если она подхватит какой-нибудь вирус — это будет конец. Ей нельзя много чего. И скажи, почему она должна расплачиваться за грехи ее матери?! Почему?! Почему она?! — слезы градом лились из его глаз, а я просто потерял дар речи. Я больше не мог выносить этого. Поэтому развернулся и удрал прочь в свою комнату. Под одеяло, под подушку, спрятаться от всего этого кошмара. От всех этих несчастий. От всех этих кругов ада.       Следующие несколько дней проходили в гнетущем молчании. Ни я, ни Петерман не решались больше заговорить. Я перестал приходить к Грете. Наверное, это было ужасно подло с моей стороны. Но я боялся сказать лишнего. Боялся, что не смогу притвориться, что все нормально. Я трус. Я такой же трус, как и Петерман. Было тошно от самого себя. Несколько раз Петерман ходил к Дольфу. Кажется, они что-то планировали. Иногда спорили. Я все думал о том, когда же смогу, наконец, увидеться с этим волком и расспросить его. Стоит попытаться после операции. Потому что сейчас я очень нервничаю. Я был готов молиться всем богам, лишь бы все прошло успешно. Лишь бы Петерман был в себе. Должно же его хоть что-то образумить…

***

      Через три дня была проведена операция. Наркоз на меня тогда подействовал не сразу, и отдаленно я слышал голоса Петермана и Дольфа. Значит, он тоже был там. Это хорошо. Почему-то мне стало спокойнее. Возможно, Дольф, как и сказала Грета, действительно единственный, на кого может положиться Петерман. Перед операцией я видел Грету. Она лежала в какой-то стеклянной коробке с кучей трубок и маской на лице, подающей кислород. Выглядела она намного хуже, чем когда мы виделись в последний раз.  — Как она? — первое, что я произнес, как только очнулся.  — О, проснулся, наконец-таки, — ответили мне слева. Я попытался медленно подняться, чтобы сесть. Боль пронзила правый бок, так что я машинально схватился рукой за место прокола. Всё верно. Этот костный мозг Петерман взял из моей тазовой кости. Судя по всему, из правой. Я повернул голову. Понял, что в своей комнате.  — Ну… Привет, что ли… Чувствуешь себя как? — спросил Дольф, отведя глаза и почесав висок указательным пальцем.  — Нормально. Грета, как она?  — Она… Жива, но, — он опустил взгляд. — В общем, пока не очнулась.  — И что это значит?  — Блин, любопытный какой! Откуда я знаю-то? Может, тяжело перенесла подготовительную химиотерапию. В любом случае, если ты в норме, я пойду, — он быстро поднялся и направился к двери.  — Подожди! — я попытался встать, но слабость во всем теле и боль дали о себе знать, и я упал.  — Да куда ты понесся! Полежи до вечера спокойно, тебе туда все равно нельзя сейчас, — он заботливо приподнял меня левой рукой и посадил на кровать.  — А. Где вторая рука? — вместо правой руки зияло железное углубление, переходящее далее в обычную кожу.  — Конфискована Уотаном, — он цыкнул, присаживаясь рядом.  — Что?  — Это что-то вроде наказания. Чтобы я ценил то, что у меня есть. Он иногда так делает. И знаешь, это чертовски неудобно! И бесит! Протез-то ох как хорош, я во многом на него уже давно полагаюсь, а он издевается, гад, — сделал недовольное лицо, брови нахмурил.  — Кто?  — Что значит «кто»? Я же сказал — Уотан! Ты чего?  — Кто такой Уотан? — я удивился, так как впервые слышал такое имя.  — Эм, ты точно в норме? Голова-то соображает? — он легонько похлопал меня по голове.  — Да нормально я соображаю, — я демонстративно отстранился от его руки.  — Нет, погодь, ты не помнишь, кто такой Уотан Петерман? — и тут все встало на свои места.  — Ах, Петерман. Точно. Должно же и у него быть имя. Уотан, значит.  — А, так ты не знал, что его так зовут? Ясно-ясно, а я уж подумал, что у тебя амнезия какая-нибудь случилась, ха-ха, — теперь он потрепал свою челку.  — Дольф, — произнес я со всей серьезностью и посмотрел на него. Он медленно повернулся ко мне лицом. — Ответь мне, зачем ты стрелял тогда. Ты правда хотел убить их, а потом и себя? Разве вы не были друзьями?  — Так и знал… — он сразу же отвернулся, опустил голову. Его уши, довольно интересного темно-серого цвета, слегка прижались.  — Я прошу, скажи мне правду. Расскажи мне все.  — Что тебе рассказать-то… Да. Мы были друзьями… Даже больше, мы были как братья. Я считал их своей семьей. Все мы трое — остались без родителей, оказались брошенными. Нам повезло, что нас приютила одна старая монашка. Сначала меня, потом Анкеля. Тогда он был таким зажатым в себе. Не хотел доверять и открываться. Представляешь? — он с грустью улыбнулся. — Пусть и повзрослел, но остался таким же очень добрым и честным. Дураком. Я всегда завидовал ему и одновременно восхищался им. Он вечно распылялся о своих идеалах. В отличие от меня, жулика и вора. Я не помню своих родителей, жил на улице и в лесу с самого детства, перебегая по разным стаям бродяг. Приходилось прятаться и воровать. Просто, чтобы выжить. Ведь я волк. Нас принято казнить или сажать под вечное заключение. А еще поговаривают, что незаконно военные ставят на нас опыты. И всем плевать, если кто-то из подопытных случайно помрет. Никто и считать не будет… Что ж. В общем. Через пару лет появился Джесс. И разрушил нашу идиллию. Я стал третьим лишним. Потому что Джесс был невероятно мил. Такой пай-мальчик-одуванчик. Ну, да ты сам знаешь, как он хорош. То есть был… Знаешь, он правда ничуть не изменился. Вот ни капли. Такой же глупый, наивный и тоже слишком правильный. Они с Анкелем были на одной волне. За добро и справедливость и все в таком духе. Даже воровать меня отучили в конце концов, веришь? Хахах…  — Так… Что же произошло? — осторожно спросил я.  — Они меня предали. То есть… Агх… Военный патруль проверял окрестности. В деревне неподалеку им сообщили, что их донимает волк-воришка. Хотя я тогда уже перестал промышлять этим. Разумеется, меня быстро выследили. Я прятался в лесу, но несколько волкодавов погнали меня как раз к нашему дому. Поэтому мне пришлось спрятаться в амбаре. Мы там сушили множество трав, так что скрыть свой запах было легче-легкого, но… Джесс сдал меня. Я следил через окно с решеткой. Волкодавы начали расспрашивать их. Анкель выступил вперёд и получил прикладом по голове. Наверняка сказал им тогда какую-нибудь глупость о правах оборотней. Он терпеть не мог этого социального неравенства, особенно армейских оборотней. Его отца и всю семью расстреляли, обвинив в каком-то сговоре по поводу государственного переворота. А его тогда чудом удалось спасти соседскому фармацевту… Ну… Джесс тогда очень испугался, он что-то прокричал им, лишь бы они не били Анкеля. После чего волкодавы ломанулись к амбару. А у меня уже не было возможности сбежать. Они даже не стали себя утруждать поисками. Просто взяли и подожгли наш хилый сарайчик. И, наверное, не заметили, что двое этих глупых подростков тоже оказались запертыми вместе со мной. Пришли на выручку, наверное. А дальше… Все загорелось, огонь нарастал, нечем было дышать. Я кричал, пытался найти их, чтобы вместе найти выход. Но начали падать обугленные балки и подпорки. Пару раз мне удалось увернуться. Но потом меня придавило. Рука, хвост. А завершающим элементом стал обломок крыши, который пригвоздил меня к земле, — он стукнул кулаком по своему боку, отчего раздался гулкий звук от металла. — Джессу, как оказалось, тоже досталось, обгорела часть лица, он ослеп на один глаз… Тогда я не знал об этом. Я даже не знал, что они живы. Да я и сам не надеялся выжить после такого. Когда очнулся, то был у Уотана и его сестры. Он подобрал меня десять лет назад. И дал возможность жить дальше. Правда, не знаю, зачем. Но я стал жить. Жить для него. Знаю, ты считаешь его ужасным негодяем. Как и меня. И ты не ошибаешься, будь уверен. Но он не был таким всегда. В нем было много чего хорошего. Это правда… Однако… То, что произошло. Это чудовищно, это непростительно. Я знаю. И я сам себя за это ненавижу. За то, что верил ему, хотя знал, какой он лжец! Я никогда не прощу его за это, как и себя… Да, я был зол. Я был расстроен. И просто в бешенстве. Было чувство, словно они забыли обо мне и счастливо жили! Мне было так завидно, так гадко… И я повелся! Повелся на то, что он говорил, на свои эти гребанные чувства! Даже не попытался разобраться или выслушать их! Я ненавижу это в себе! Если бы я только проверил эти проклятые пули, если бы знал, что он подменил их…! Я не стал бы стрелять! Ни за что не стал бы! Я не хотел убивать кого-то из них взаправду! Я… Не хотел… Не хотел… Джесс… Прости меня, прости… Джесси…— больше он не мог говорить. Слезы Дольфа огромными каплями падали на пол. Он пытался утереть их одной рукой, которая дрожала. Весь сгорбившись, он старательно сдерживал голос, прикусив до крови нижнюю губу. Только сейчас я заметил, что все лицо у него избито, кровоподтеки и синяки на шее. Возможно, под майкой скрывается та же картина. Уши слегка подрагивали, а хвоста попросту не было. Глядя на это жалкое создание, у меня защемило то, что осталось от сердца. Это сочувствие, сострадание, прощение? Как я могу жалеть его. Того, кто разрушил все, что было мне дорого? Того, кто убил учителя Джесса? Пусть и непонятно, кто теперь лжёт… Хотя после последних слов Петермана. Уверен, что это он подставил Дольфа. Это он подменил пули… На мгновенье мне почудилось, как учитель Джесс невесомо обнимает Дольфа со спины. Возможно, мне это просто показалось из-за смазанности окружающего, ведь слезы плотно застилали мир вокруг. Или я просто хотел так видеть. Может, я тоже ужасный и буду себя ненавидеть. За то, что решил сделать. Но я не мог иначе. Я просто не мог. Потому что таковы были мои чувства. Поэтому я медленно придвинулся и легонько обнял этого поломанного оборотня, который словно рассыпался на кусочки в моих руках, продолжая неистово рыдать и просить прощения…