Агапэ, Сторге и Филия

      Мирон остаётся на вторую неделю и снимает второй номер. Рядом, но так обоим становится чуть легче.       С 16-го числа вводят дистанционное обучение, а соседка пишет Алисе, что улетает домой. Алиса злится из-за большой суммы за семестр, в котором так мало пар и полезной информации, а Мирон смотрит сторис Оли Маркес и думает, что Ваня был прав: их всех ждёт какой-то пиздец.       Всех.       Алиса занимается курсовыми, разгребает ворох домашки, практически не покидая свой номер, и вспоминает о Мироне, только если хочет есть. Он даже рад одиночеству. Есть время подумать.       Они сталкиваются в коридоре между номерами, замирая на расстоянии руки.       - Успешно? – говорят вместе.       - Да, закончила два предмета из шести. А ты?       - Дописал текст для нового трека.       - Вау. Прочтёшь?       - Доработаю и прочту, – отвечает мужчина, а сам думает, как ему не хватает Порчи и его битов. Сам-то он не умеет писать музыку. А ещё он думает, что у Алисы пушистые волосы. – Хорошо?       - Буду ждать. Ты голоден?       - Умираю просто. Идём вниз?       Они привычно скользят мимо работников и гостей отеля, нагребают еды в тарелки и садятся за столик.       Мирон уставший и радостный – он уплетает за обе щеки салат, пьёт морс, ухмыляется собственной мысли и вдруг замирает. Медленно выпрямляется и долго смотрит на девушку, пока та не чувствует на себе взгляд.       - Ты чего?       - Видений не было давно. У тебя были?       - Н-нет.       - Я тут подумал, вдруг я нарушил связь тем, что приехал? Дата встречи завтра.       - Завтра?       - Как-то я заморочился с цифрами на шее, – тыкает себя в шею и продолжает. Алисе всегда нравилось это тату больше остальных. Ну, ещё и колесо на руке. – Складывал, умножал, делил, додумывал, а потом всё сложилось. Я ведь так и не вспомнил, почему наколол её. Решил, что цифра хорошая. Потом понял – это знак – 17 марта 2020 года случится наша встреча. Но приехал раньше.       - Я помню тот вечер. Тогда я узнала про… Диляру. Она ещё сказала, что у тебя в квартире холодно.       - Она мёрзнет часто… Ты видела это?       - Ага. – Алиса просто кивает, не добавляя, что сильно расстроилась из-за этого видения. – Я тогда только узнала о тебе и вот…       Они молчат, обдумывая услышанное. Мирон прочищает горло и говорит:       - Ты гораздо меньше, чем я, имела времени, чтобы узнать что-то о своей паре. Зато… не успела устать от меня.       - Ааа вот нечто похожее говорил твой доктор, – подмечает девушка, не давая себе права зацепиться за слова об усталости. Он выдал себя, ему она надоедала.       - Иногда мне кажется, что ты со мной каждый момент моей жизни…       - А что видел ты?       - В основном ты была чем-то постоянно занята – писала или рисовала. Много пела. Фальшиво, но с душой. Влюблялась. Смеялась, – он улыбается невольно, и сердце Алисы ёкает. – Ты вообще много смеёшься. И ещё ты много переживаешь и проживаешь. Думаешь о себе хуже, чем есть. И плачешь, обижаешься. Это меня всегда удручало.       - Тебе были противны мои слёзы?       - Нет, но я бы хотел, чтобы их было меньше. Но что бы я ни сделал, ты найдёшь повод для них. Ты очень ранимая.       Что-то в его словах вдруг касается самого её сердца, словно целует. Так нежно и медленно, почти благоговейно. Мирон понимает её, так хорошо понимает её. Алиса думает, что от третьего раза сердце лопнет от боли. Что бы он ни говорил и ни делал, сейчас она просто физически не сможет.       Не сможет.       - Мой дедушка всегда говорит, чтобы я не принимала всё так близко к сердцу, но у меня не выходит.       - Иногда это умение приходит с возрастом. Я до сих пор могу легко выйти из себя, и дело не в расстроенной психике, – он пытается звучать легко и с ноткой юмора, но глаза выдают напряженную тяжесть. Не может шутить над тем, что так волнует. Она пробует разрядить обстановку.       - Неее, дело в ней, в биполярке, не ври, – она хохочет, и Мирон смотрит немного удивлённо, будто не видит повода для смеха, а потом черты лица смягчаются, и он позволяет себе улыбнуться.       Затем выдаёт:       - Не хотел бы сделать кому-нибудь больно в таком состоянии… Поэтому учусь спокойствию. Пью таблетки.       Девушка молчит, думая, какими глупыми были недавние слова про биполярку. Она мысленно бьёт себя по лбу за дебильную попытку пошутить.       Неуверенно шепчет:       - Я хотел бы, чтоб мои песни были повеселее, легкомысленней, смелее, естественней, Дульсинея, ты знаешь, я такой только если навеселе и с тобой…       - …ведь наедине цирк сильней Дю Солей.       Они молчат, разглядывая друг друга и обдумывая только что произнесённые строки. Оба знают, что он писал о Диляре, но сейчас, глядя в глаза своему соулмейту, Мирон явно думает, что и Алиса подходит. Она видит, как эта мысль загорается в глубине его глаз и поселяется в голове навсегда.       - Мне нравится то, как ты написал эту песню. Она душевная. Жаль, она для баттла.       - С которого я ушёл.       - Это было некрасиво, но я не сильно удивилась. Это в твоём стиле.       - Убегать от проблем?       - Поступать так, что все удивятся. Я не ожидала...       - Никто не ожидал.       Он хмыкает, берёт стакан морса и допивает. Алиса заправляет кудряшку за ухо. Их беседы пока только вызывают у неё смущение. Слишком непривычно сидеть вот так напротив него, общаться и делать вид, что это нормально. Просто так. Без визга фанаток и шума битов. Без мата, табака и гогота его друзей.       Сейчас, здесь, вырванный из своего мира, Мирон кажется до смешного обычным. Он больше не видится ей Хаулом – они равны – и на это есть две причины: либо он стал обычным, либо она стала, как он.       Но Алиса не знает, не слышит и не видит (жаль), что прямо сейчас в своей голове Мирон думает о том, что его родственная очень красивая и нежная молодая девушка. И что в ней на самом-то деле всё, что он всегда искал, но с годами отчаялся найти в ком-либо.       Он вспоминает то, с каким усердием она собирала себя по кусочкам последние три года и понимает, что боится. Он боится даже дотронуться до её, потому что ему кажется, что Алиса рассыплется на миллион частей, раскрошится, развалится. И он не хочет этого. И он не может заставить себя перестать хотеть увидеть момент её распада.       Ему кажется, это будет самый красивый момент в его жизни.

***

      - Делаем вдох. Урдхва Хастасана. Сгибаем колени и чуть присаживаемся, руками тянемся вперёд, поясницей назад. Смотрим, чтобы колено не выдавалось сильно вперёд. Сидим в мягкой уткатасане…       Второе утро подряд для их начинается в 8 часов. Алиса встаёт на удивление легко и быстро, Мирон потягивается, садясь в постели, и смотрит на неё. Сегодня они ночевали в его спальне, так как уснули под подкаст от ВШЭ по русской литературе.       Алиса старается следить за дыханием, выполнять асаны верно, слушать тело и просто дышать. Дыхание – самое главное здесь. Мирон пыхтит рядом, в метре от неё, на своём коврике, одетый в футболку и шорты. Девушка в топе и легинсах усмехается: вчера он ворчал, что ему жарко в штанах и носках, поэтому надел шорты.       Солнце светит на них, птицы за окном о чём-то говорят, а Алиса думает только о своём дыхании и тонусе в мышцах. Так хорошо.       - Ох блять!       Мирон теряет равновесие, когда они синхронно уходят назад в вирабхадрасану 1, и заваливается вбок. Алиса дышит, смотря перед собой. Она видит шевеление слева и радуется, что Мирон оказывается упорным: восстанавливает дыхание и принимает необходимую позу.       - Я в порядке. Непривычно, пиздец.       Алиса смеётся. Мирон подхватывает.       - Урдхва Мукха Шванасана – вдох… Адхо Мукха Шванасана – выдох!       Она обожает эту асану – «собака мордой вверх». Мирон выгибается рядом, вдыхает и напряжение скапливается в его руках. Алиса дышит.       Сидя на пятках после окончания практики, потные и всё-таки довольные, они оба дышат, переключаясь на ощущения в собственном теле, и думают, одновременно (но не знают об этом), как же здорово, что они могут делать такие вещи вдвоём.       Мирон поворачивает к ней голову, изучает. Её едва выступающий животик под высоким поясом легинс, небольшую грудь в чёрном спортивном топе, её кудри, стянутые на макушке в тугую «шишку» и на… губы.       Да, она поправилась, но мужчина с лёгкостью признаёт, что родственная – настоящая красавица. От её лица невозможно оторваться, хочется наблюдать и наблюдать.       Алиса плавно встаёт, молча идёт в душ, подавая сигнал, что ему тоже не мешало бы пойти мыться, но Мирон продолжает сидеть на коврике. Он крутит в голове обрывки фраз, детали её внешности, голос, смех, то, как она поёт, когда думает, что одна. Он с ней, и чувствует себя великолепно. Впервые в жизни Мирон не ощущает той чёрной тягучей боли и пустоты, жравшей его годами, даже с самыми лучшими людьми. Даже с Дилярой. Мейт будто снимает эту чернуху рукой, одной мыслью.       Потом они встречаются в зоне кухни, и Алиса замечает некую задумчивость и скованность в его движениях, линии плеч и во взгляде. Что-то не то во взгляде.       - Будешь пшенную кашу на завтрак? На молоке, с орехами и ягодами? Или?.. Чем ты обычно завтракаешь? – она старается расслабиться, чтобы не выдавать, как сильно реагирует на изменения и резонирует с его состоянием. Он был слегка не прав: она не ранимая, а чувствительная.       - Тем, что останется с вечера, – пожимает плечами. – Не знаю.       Мужчина оказывается сзади неё, ничего не делает, но Алиса, нарезающая банан, ощущает какую-то опасность и съёживается. Что-то не так. С ним.       - С тобой всё хорошо? Может, где-то болит? Потянул мышцу?       Оборачивается к нему. Мужчина смотрит так внимательно и серьёзно, что это смущает. Явно что-то не так.       - Наоборот, – наконец говорит он, и в этот момент она чётко знает, что он смотрит на её губы. Чёрт. – Уже нет. Не болит.       Мирон быстро выходит с кухни, и она видит, как правая рука сжимается в кулак. Она сделала что-то не так? Почему он злится?       Думая вернуться к себе и позавтракать отдельно, Алиса входит в спальню и замечает, что мейт стоит у окна и задумчиво трогает пальцем губы.       - Готово, – тишина нарушается, Фёдоров резко поворачивается к ней и кивает. Мыслями он явно где-то далеко. – Я поем у себя, ладно?       - Нет проблем.       И девушка выходит с тарелкой каши из номера и идёт к себе, думая, что он разыграл всё это, чтобы дать понять, что хотел бы побыть один. Но Алиса не знает, что ещё секунда и он бы поцеловал её.       Поцеловал.

***

      Вечером, уже успокоившись после разговора с Дилярой (она успокоилась и пожелала удачи в выяснении отношений с соулмейтом), Мирон скребётся в её номер. Именно скребётся, а не стучится, и Алиса впускает, берёт за руки и усаживает на постель.       - Когда началось?       - Утром, – говорит он так, будто она поймет, о чём он. И она понимает, о чём он. У него депрессия, пропущено два дня приёма лекарств. – Мне… становится чёт как-то грустно.       - Ты принял сегодняшнюю норму? – не спрашивая больше ничего, она идёт до его тумбочки, сгребает маленький пакет с таблетками и кидает на покрывало. – Прими.       Приносит большой стакан с водой. Набирает на трубке Олега Валентиновича, ждёт и говорит с такой уверенностью, что Мирон выпрямляется от звука её голоса:       - Добрый вечер, это Алиса. У него депрессия с самого утра, пропустил два дня. Чем я могу помочь?       Алиса боится, что её просто пошлют на другом конце, что Мирон вскочит и наорёт, но никто этого не делает. Олег Валентинович мягко приветствует и просит передать телефон пациенту, а Алису покинуть комнату.       Мирон смотрит ей вслед так, будто говорит вслух: «останься».       Они с доктором долго беседуют. По возвращению в комнате полумрак, горят только настенные лампы, а Мирон плавно покачивается в центре комнаты под музыку.       Алиса знает эту песню. Мы так и не смогли догнать; Мы так и не смогли понять. Мы же были на одной волне, ага; Детка мы же на одной волне, ага.       Мирон поднимает голову и поворачивается к ней. Что-то в его взгляде говорит подойти и Алиса подходит. Он кладёт ладони на её талию и начинает этот странный танец. Покачивания, лицом к лицу, но совсем скоро он склоняется и упирается лбом в её лоб, а руки Алисы нервно подскакивают до его плеч и замирают там. У-у-у! Я хотел бы не знать тебя, но это так обязательно, Ведь без этого всего мы бы были другими. У-у-у! Если б прошла по касательной, не умирал бы из-за тебя, Но такие, как ты – проходят навылет.       Что-то мокрое касается её носа, затем щёк, и, отстраняясь, Алиса понимает, что это слёзы. И не её.       - Т-ты?..       - Тссс… Ты казалась такою взрослой, когда улетала. Поставлены цели на жизнь: карьера, карьера, чёткие планы. Но жизнь не имела ввиду, что всё будет гладко и просто. Теперь, я смотрю на тебя и вижу ребёнка, Что потерялся на перёкрестке.       Он плачет, прижимая её к себе, покачиваясь с ней под Серёгину песню. Почему он поставил именно её? Как нашёл? И самое главное – что такого случилось, что заставило его плакать перед ней?       - Мирон, я…       - Просто побудь со мной… И я хотел бы помочь тебе но, кажется, я закончился; У нас была целая жизнь, теперь у нас ровно полчаса. Под сорванными крышами, мне пора обратно. Ведь всё, что обо мне ты слышала – наглая правда.       Он старается просто дышать, понимая, что всё, что чувствует – это какой-то раскалённый сияющий шар. О, он не сможет дать ей лучшего, не сможет. Не способен. Мирон вспоминает нежную Диляру и мысленно говорит ей, что любит. Так сильно и глубоко. Вспоминает разговор с врачом и рвано вдыхает. Он болеет так давно и серьёзно, что происходящее сейчас буквально выжигает его изнутри. Он не понимает, почему вдруг становится так больно – Алиса клеймом выжигает собственное имя глубоко внутри него. Мы прячемся от вспышек туда, где потемнее. Прикинь, они хотят меня под песни о тебе. Перед тобою море, мои флаги на ветру. Я целую горизонт – ты танцуешь на берегу.       Алиса улыбается, понимая: он не любит её. Не так. Не так, как надо. И это, наконец, высвобождается из него и выходит наружу через слёзы.       Она целует его слёзы, щёки, чтобы утешить. Целует этого потерянного мальчика с огромным сердцем, который устал, который запутался и совершенно не понимает, кем стал. И это всё любит Алиса. Любит так медленно, так быстро, так глубоко…       Её губы солёные, когда он поднимает взгляд, встречает её чайные понимающие глаза и целует. У-у-у! Я хотел бы не знать тебя, но это так обязательно, Ведь без этого всего мы бы были другими. У-у-у! Если б прошла по касательной, не умирал бы из-за тебя, Но такие, как ты – проходят навылет.       Мирон чувствует, что сердце сейчас разорвётся от смеси боли и радости. Что это вообще за дерьмо? Что с ним?! Эй! Эй! Вылет! Вылет! Girl! Вылет! Вылет! Baby! Но такие, как ты – проходят навылет, girl! Oh, no, no, no! Ooh, baby... Ведь такие, как ты – проходят навылет.       Она обнимает его голову руками, зажмуривается, пока длится их первый поцелуй. Его руки скользят по спине, пояснице, зарываются в длинные волосы.       Вдох.       Мирон улыбается ей в губы, и вот в эту минуту они оба чувствуют, что находятся на своём месте.