С веревкой на шее

Хэнк не пьет уже полтора месяца, и поэтому головная боль для него почти в новинку. Она какая-то странная, пульсирует только в одном месте, ровно над бровью, будто... Будто он упал и ударился обо что-то. Хэнк, решив проигнорировать эту боль и ненадолго оставить за скобками то, что происходит с ним и вокруг него прямо сейчас, прокручивает в голове обрывки того, что помнит, склеивая из них коллаж на линии времени. Воспоминания размытые, нечеткие, будто он смотрит на них сквозь мутное витражное стекло. Что произошло? Хэнк всматривается в то, что происходит за стеклом. Вот пробежка с Сумо, завтрак, ничего не значащая милая болтовня с Коннором, работа, кофе, дела, ругательства, подозреваемые, допрос, свидетели, снова допрос, снова кофе, забытый в машине шарф, Коннор не рядом. Шаги за спиной, которым Хэнк не придает значения. Зря. Укол в шею. Дальше только белый шум и вот теперь — незнакомый чердак без окон с тусклым освещением от самых дешевых лампочек, которые только можно найти в магазине. Все как в третьесортных нуарных детективах, которыми в последнее время увлекается Коннор. Вот только реальность кое в чем разительно отличается от того ширпотреба, что можно купить за доллар на Амазоне. Хэнк распят на кресте, на двух брусьях, превращенных в римскую десятку. Его ноги, руки и шея плотно — даже слишком — прижаты к дереву ремнями. Края металлических пряжек неприятно врезаются в кожу. Особенно ярко Хэнк чувствует пряжку на горле, расположившуюся прямо под кадыком. — Какого хрена? — вслух произносит он, не придумав ничего лучше. — Уже очнулся? — вкрадчиво интересуется знакомый голос. Хэнк пытается повернуть голову в сторону звука, чтобы увидеть своего похитителя — как бы это ни было малоприятно, произошедшее — именно похищение, — но тот выходит вперед сам. — Это какая-то шутка, Рид? — рычит Хэнк, тут же узнав его. — Освободи меня! Немедленно! Гэвин улыбается. — Нет, это вовсе не шутка, — говорит он с таким видом, будто не видит ничего странного в сложившейся ситуации. — А еще я не стану расстегивать ремни хотя бы потому, что ты сразу же превратишь мое лицо в кровавую кашу. — Это точно, — подтверждает Хэнк, одновременно проверяя, можно ли хоть как-то вывернуться из пут самому, хотя бы дотянуться пальцами до пряжки. У него предсказуемо ничего не получается. — Лучше скажи спасибо, что стоишь обеими ногами на земле. Знаешь ли, сначала я хотел подвесить тебя, полностью лишить точки опоры, — говорит Гэвин, — но потом решил, что это может нанести ненужные преждевременные травмы. У меня все-таки нет в этом никакого опыта. Хэнк невольно отмечает неприятное и многообещающее словосочетание «преждевременные травмы». — Как ты меня поднял вообще? Прости, конечно, но на Геракла ты не похож. — Веревка, блок, немного физики и никаких проблем. Но все это не имеет значения. Ты должен задавать мне другие вопросы, лейтенант, — Гэвин выделяет голосом последнее слово, противно растягивая каждую гласную. — Правильные вопросы. Он подходит ближе, и этот факт неожиданно напрягает Хэнка больше, чем ему хотелось бы. Все-таки Гэвин — совсем не тот человек, которого хочется впускать в личное пространство и в менее... опасных условиях. Хэнк пытается успокоить себя мыслью, что, даже если что-то действительно произойдет, Коннор уже наверняка заметил его исчезновение. «Если он, конечно, еще жив», — мозг подбрасывает еще одну неприятную мысль, пуская мурашки по спине. — И какие вопросы считаются правильными? «Что тебе нужно, Рид»? Или, может быть, «Ты окончательно тронулся, подонок»? — Хэнк ухмыляется. — Не думаю. Гэвин молча достает из-за пояса нож и, выделываясь, срезает несколько верхних пуговиц с аляповатой рубашки Хэнка, украшенной крупным геометрическим узором. Пуговицы с тихим стуком падают на пол, катятся по неровной поверхности в разные углы чердака, исчезают там, куда не достает свет. — Выходит, ты догадываешься о том, что именно я собираюсь сделать с тобой? — Предпочитаю не думать о деталях, — Хэнк считает до пяти и делает вдох, — но жить мне явно осталось недолго. Я прав? — Откуда такой нездоровый пессимизм? Может быть, я просто отрежу тебе, скажем, кисть, — лезвие прочерчивает путь от ключицы до запястья левой руки, — и сразу отпущу домой к верному псу и любимому ведру с болтами? Глаза Гэвина блестят хрестоматийным безумным огнем, а руки подрагивают от предвкушения чего-то грандиозного. — Не думаю, что в этом случае ты стал бы так заморачиваться с крестом и прочей бутафорией. Кроме того, ты оборудовал ради меня целый чердак в каком-то заброшенном доме... Признаться, я даже немного польщен, Рид. Вот только стоит ли игра свеч? Что бы я тебе ни сделал, не уверен, что это стоит того, чтобы ломать себе жизнь, — Хэнк отчаянно пытается заговорить ему зубы, отвлечь от того, что порождает этот странный отзвук в глазах. Но, кажется, он не то, чтобы не успел запрыгнуть в уходящий поезд — пришел на станцию, когда поезд доезжал до своей конечной. Слишком поздно. — Тебе всего лишь надо было продолжать быть несчастным, Хэнк. Сломанным, — бормочет Гэвин. — Никому не нужным, кроме своей вшивой шавки, сраным алкашом с любовью к русской рулетке. В этом виноват только ты! Ты! Ты один! Гэвин переходит на крик, размахивая ножом прямо перед лицом Хэнка, и тот лихорадочно подсчитывает, куда именно воткнется лезвие. Он ставит на шею и проигрывает. Нож втыкается опасно близко от головы, рассекая ухо, а потом почти сразу же вгрызается в ладонь правой руки, пригвождая ее к балке. В этот самый момент Хэнк, не без труда подавив крик, понимает, что Гэвин, может быть, действительно убьет его, но это произойдет не скоро. Не так скоро, как ему хочется.