С веревкой на шее

Теперь Хэнк в полной власти Гэвина. С ним можно сделать много неправильных вещей и делать их так долго, как ему хочется — впервые в жизни Гэвин обладает такой роскошью. Безграничная власть над человеческим телом — о таком он мог только мечтать. Но лучше всего даже не возможность претворения в жизнь уродливых фантазий, а то, что Хэнк полностью оправдывает ожидания, возложенные на него Хэнком, существовавшим только у Гэвина в голове. Он точно также рисуется, дерзит, проверяет на прочность, не желает сдаваться и все-таки, несмотря ни на что, боится. Хэнк хочет жить, и Гэвин с наслаждением отнимет у него эту жизнь, а заодно и много чего еще. С момента, когда Гэвин пригвоздил ладонь Хэнка к кресту, прошло два часа, и все два часа температура на небольшом участке чердака поддерживается на уровне чуть выше девяноста пяти градусов по Фаренгейту. Это почти что температура человеческого тела. Конечно, в идеале нужно посадить Хэнка в железный ящик и выставить на жару, но февральский климат Детройта недостаточно жаркий и недостаточно влажный, так что приходится довольствоваться тем, что есть — двумя обогревателями и запасным генератором, работающим на полную мощность. Гэвин поднимается по лестнице, прислушиваясь к приглушенному гудению техники, надеясь услышать хотя бы один стон, но пока ответом ему служит только тишина. Это поправимо. — Скучал без меня? Хэнк смотрит в ответ с ненавистью. Его лицо пылает, по вискам стекают капли пота, волосы липнут к коже, и эта картина сама по себе немного возбуждает, даже несмотря на то, что Хэнк одет, не считая обуви, куртки и ремня, что лежат в черном пластиковом пакете этажом ниже. — Пошел на хер, псих. — Тебе лучше вести себя повежливее, если не хочешь зажариться. Здесь, между прочим, есть еще и третий обогреватель. Хэнк тяжело дышит. Он ненавидит жару, Гэвин уверен в этом. — На-хер-и-ди. Знакомый нож снова появляется в ладони Гэвина, и Хэнк едва заметно вздрагивает. Бинт на ладони давно стал красным, а рубашка безнадежно испорчена. — Не волнуйся, я тебе ничего не сделаю, — врет Гэвин и, схватившись за набухший от крови рукав, начинает разрезать влажную ткань. Хэнк молчит и ничего не делает, разве что трогательно задерживает дыхание, когда Гэвин берется за его майку. Он режет ткань снизу вверх, обнажая сначала округлый выдающийся вперед живот, потом старые шрамы от ножевого и пулевых ранений, слипшиеся курчавые седые волосы и, наконец, татуировку на половину груди. Гэвин никогда раньше не видел ее. Розы, крылья и портрет незнакомой женщины, заключенный в неидеальный круг — пожалуй, не самая новая или необычная композиция, но уровень детализации захватывает дух. — И такую-то красоту ты прятал под одеждой все это время! — восклицает Гэвин. — Кстати, кто эта женщина? Твоя первая любовь? Хэнк играет в молчанку. Дотронувшись кончиками пальцев до крыльев, Гэвин заворожено проводит по каждому перу, прочерчивает линию за линией. Нож, зажатый в другой его руке, опасно упирается в пах Хэнка, и тот, кажется, начинает понимать, что бывают разные пытки. Ненужное тряпье летит в сторону. — Бег идет тебе на пользу, — отмечает Гэвин. — Я думал, что ты без рубашки будешь выглядеть немного иначе. Хотя, я гляжу, кое-что все-таки осталось на костях, а? Его руки слегка надавливают на живот Хэнка, чтобы потом схватить за мягкие бока, скользкие от пота. Обогреватели давно уже выключены, но Гэвин чувствует жар во всем своем теле. «Иди на хер», — одними губами произносит Хэнк, вцепившись в эту фразу, будто в спасительную соломинку. — Это только начало, — обещает Гэвин. Он расстегивает Хэнку брюки, легко стягивает вместе с трусами до бедер, бесстыже разглядывает сморщенный член, обрамленный седыми лобковыми волосами. Его ладонь сама тянется к крупным яйцам, начинает почти нежно ласкать их. Гэвин настолько увлечен, что не замечает еще одну татуировку на правой ноге Хэнка. Сам же Хэнк зло шипит и дергается в путах, в очередной раз безуспешно пытаясь освободиться. — Не нравится? Хэнк затихает, буравя его глазами, а потом вдруг кривит губы в ухмылке. Гэвин чувствует, как по его кисти начинает стекать что-то почти обжигающе горячее. В нос ударяет резкий запах мочи. Неожиданный ход, но в нем нет ничего особенно отвратительного, даже наоборот, сам факт того, что Хэнк использует подобную стратегию против потенциального насильника, придает событию пикантный оттенок. Такому не учат на уроках самообороны, так откуда же он взял эту идею? Может быть, Хэнк уже был в подобной ситуации? Неужели Хэнк не понаслышке знает, что это такое — быть изнасилованным другим мужчиной? Подобные мысли возбуждают Гэвина. Еще немного, и у него совсем не останется сил сдерживаться. — Ты думаешь, что меня это оттолкнет? — спрашивает он, продолжая поглаживать ладонью его яйца. — Даже если тебе бы хватило смелости не только обоссаться, но и обделаться, меня бы все равно это не смутило. Я не остановлюсь. Хэнк больше не ухмыляется. Насладившись ошеломленным выражением его лица, Гэвин отступает в сторону и, подойдя к покосившейся тумбочке у стены, достает оттуда заранее подготовленный шприц. — Почему? — спрашивает Хэнк. — Проблемы с отцом, тяжелое детство и все такое, — легко признается Гэвин. Он чувствует себя счастливым и таким неожиданно... целым? — А тебе, к сожалению, просто не повезло. — Я не буду умолять тебя, Рид, и не стану играть по твоим правилам, даже если ты вырвешь мне зубы и отрежешь член. Надеюсь, ты это понимаешь, да? — Разумеется. Именно это и делает тебя идеальной жертвой. Игла легко входит в шею, зеркально дублируя след на другой ее стороне.