С веревкой на шее

Хэнк всегда славился своей низкой восприимчивостью к разного рода антибиотикам, а заодно к алкоголю, и теперь это играет против него — даже после укола он не теряет сознания. Да, его тело безвольно подчиняется Гэвину, куда-то уходит подвижность, превращая его в неловкую куклу, едва способную передвигаться и потерявшую возможность говорить, вот только он осознает происходящее, разумеется, в общих чертах, но осознает. Хэнк надеется до последнего, что содержимое шприца все-таки возьмет верх и позволит ему перестать чувствовать. Этого не происходит. Гэвин ведет его — обнаженного — к ванне, стоящей все на том же чердаке за ширмой, которую Хэнк не замечал до этого момента. Гэвин обнимает его за талию и позволяет навалиться на свое плечо при ходьбе. Деревянный пол неожиданно очень холодный. Гэвин сажает Хэнка в ванную, а в его руке появляются медицинские приспособления, предназначение которых понятно без слов. — Н... Н... — мычит Хэнк, цепляясь пальцами за скользкие акриловые бортики. Он все понимает. — Оно говорит! — Гэвин разводит руки в стороны и смотрит куда-то вбок, будто общаясь с невидимой аудиторией. — А дозу, кажется, все-таки придется увеличить. Ты что-то слишком быстро начал активничать. Мне казалось, что еще достаточно времени, чтобы все провернуть, не отвлекаясь на твои выкрутасы. — Н... Н!.. — Нужно вколоть тебе еще, скажем... четверть шприца. Или половину? Не могу решить, — качает головой Гэвин. — Это, признаться, совсем не по плану, придется купить на днях еще парочку ингредиентов. Но, наверное, в этом нет ничего особенно страшного. Так ведь? Он кладет ладонь Хэнку на затылок, поглаживая влажные волосы. Хэнк пытается оттолкнуть руку, увернуться от нее, продолжая отчаянно мычать. Он чувствует себя как загнанный в угол зверь, как девиант, которого снова ловит садист-хозяин. Отсутствие способности четко мыслить обостряет животные инстинкты, и это делает только хуже. К счастью, Гэвин все-таки не скупится на новый укол, и на этот раз препарат заставляет его забыться, помогает провалиться в темноту блаженного неведения. Шумит вода. Хэнк мечтает не проснуться, но такой роскоши он, видимо, не заслуживает, потому что спустя время снова приходит в себя. Он стоит на коленях посреди все того же треклятого чердака. На этот раз его руки стянуты за спиной длинным кожаным ремнем, шею обхватывает веревка, а в заднице ощущается какое-то инородное тело, узкое, но с расширением у основания. Анальная затычка. — Похоже, тебе очень не хотелось ко мне возвращаться. Я ждал целый час, — Гэвин тянет за свой конец веревки, что перекинута через потолочную балку, и та послушно впивается в шею Хэнка, несильно, но ощутимо. Это такое предупреждение. «Я могу тебя изнасиловать, могу перекрыть доступ к кислороду, а могу сделать и то, и другое одновременно. Помни об этом». На Гэвине остались только рубашка и простые черные боксеры, а рядом с ним лежит пульт с длинным не то проводом, не то... Гэвин нажимает на пульт, который оказывается помпой, и игрушка внутри Хэнка моментально увеличивается в размере. — Сука, — выдыхает Хэнк. Говорить тяжело. Похоже, хренову затычку Гэвин впихнул в него без особенных приготовлений, ощущения неприятные, на грани с болезненными. Гэвин впивается рукой ему в плечо, удерживая на месте. Ему это удается без особенных проблем — препарат, похоже, еще не выветрился окончательно, и сил у Хэнка просто нет. — Выглядишь так, будто для тебя это в новинку. Что, хочешь сказать, будто твой девиантный друг никогда не пытался вставить тебе? — улыбается Гэвин, еще раз нажимая на помпу. — Никогда, — хрипит Хэнк в ответ. — Не ври мне, Андерсон, я наблюдал за тобой и жестянкой добрую половину января. Вы целовались. Много раз. Он даже передернул тебе в тот вечер, когда вы забыли закрыть шторы. Тут и дебилу станет понятно, что вы за этими шторами не в карты играете и не телевизор смотрите. Хэнк отчетливо помнит упомянутый Гэвином вечер, все до последних деталей. И тот факт, что он помнит это тоже, пусть и иначе, не зная подробностей — например, того, что у Коннора до сих пор нет аугментаций, необходимых для секса с проникновением, — выводит из себя. — Вуайерист херов, — зло цедит сквозь сжатые зубы Хэнк. — Ублюдок. — И не поспоришь, — отвечает Гэвин. Он нажимает на помпу еще три раза, а потом, крепко схватив основание игрушки, начинает с силой тянуть, будто всерьез пытаясь вытащить наружу этого раздувшегося монстра. — Блядь! — выкрикивает Хэнк, против воли вжимаясь в Гэвина плечом, почти падая в его объятья. Это больно и унизительно. — Не волнуйся, я тебя не порву. Надеюсь, — вкрадчиво шепчет на ухо Гэвин. — Сдохни, — Хэнк поднимает голову и в горячечном и бессмысленном порыве плюет ему в лицо. Гэвин только улыбается. Неспешно вытерев плевок, он меняет позицию и, оказавшись за спиной у Хэнка, толкает его. Не удержавшись, тот падает вперед, готовый удариться лицом об пол. «Спасает» веревка на шее, да спасает так хорошо, что Хэнк начинает задыхаться и страшно кашлять одновременно. Гэвин тянет его за волосы вверх, тем самым ослабляя давление веревки. Перед глазами все плывет, все мутное от слез. — Как тебе такое, а? Не во всяком порно подобное увидишь. Игрушка внутри Хэнка уменьшается до своих изначальных размеров, а затем исчезает вовсе. Никаких похабных хлюпающих звуков, а это значит, что этот ублюдок действительно засунул в него проклятую пробку насухую. Впрочем, это значит и то, что особенно кошмарных разрывов он не получил. Пока что. Не дав времени перевести дух, Гэвин входит в него одним медленным толчком, и Хэнк прикусывает нижнюю губу, чтобы не заорать снова. Больно. Создается впечатление, будто кто-то насаживает его на черенок от швабры или что-то вроде того. — Убью, — обещает Хэнк. — Можем заключить пари. Посмотрим, кто сдохнет первым, — отвечает Гэвин и начинает двигаться. Хэнк только и может, что балансировать между удушьем и болью да читать про себя мантру, обещание, состоящее из одного-единственного слова. «Убью».