С веревкой на шее

Гэвин долго настраивает технику, щепетильно расклеивает по своему лицу и черному комбинезону небольшие светлые кружки. Время от времени он бросает изучающий взгляд на Хэнка, опять привязанного к своему кресту. Хэнк не может не догадываться, что произойдет дальше, не может не знать, зачем напротив него стоит высокий штатив с закрепленной на нем камерой и кому будет отправлена копия записи после того, как Гэвин остановит съемку. Может быть, прямо сейчас он представляет, с каким лицом Коннор будет смотреть эту самую запись, если будет смотреть вообще. — Как тебе мой новый костюм? — спрашивает Гэвин, убирая волосы под специальную шапку. — Стройнее тебя он не делает, будь уверен, — отвечает Хэнк, по-прежнему не теряя и доли от своей привычной язвительности. — Сделает, если я этого захочу. На самом деле и костюм, и белые кружки предназначены для того, чтобы упростить задачу для моделирующей программы, способной поменять внешний вид кому угодно, лишь бы маркеры были на нужных местах. Раньше такие приемы использовали, чтобы делать фильмы или компьютерные игры, но с тех пор, как подобные технологии стали относительно дешевы, общедоступны и просты, их начали применять и в личных целях, корыстных по большей части. Например, чтобы снять любительское порно с известной звездой вместо обычной девчонки с улицы, не тратя кучу денег на, собственно, звезду вместо девчонки. У разного рода умельцев такое получается с легкостью, субститут от оригинала не отличить. Гэвин, к сожалению, совсем не умелец, но ему и не нужно добиваться идеального сходства. Вполне достаточно скрыть свою личность и натянуть взамен собственного лица маску одного девианта. — К слову, насчет нашей совместной съемки, — Гэвин подходит к Хэнку и по-хозяйски кладет ладонь ему на бедро, слегка поглаживая кожу. — У меня есть два потенциальных сценария, но я все никак не могу выбрать, какой лучше. Не поможешь? — И что мне выбирать? Смерть или, даже не знаю, смерть? — мрачно отзывается Хэнк. Гэвин дотрагивается пальцами до его груди, чтобы почувствовать биение сердца. Оно пока еще слишком размеренное, спокойное. — Ты забегаешь вперед. Давай начнем с кое-чего попроще: предпочтешь, чтобы твой железный дровосек увидел как я насилую тебя или как пытаю? — Второе, — отвечает Хэнк, не раздумывая. С одной стороны, он намеренно формулирует ответ таким образом, чтобы не пришлось проговаривать слово «пытка» вслух. С другой стороны, он выбирает вообще, и это в какой-то степени прогресс. — Уверен? А если я скажу, что могу трахнуть так, что тебе это понравится? — Второе, — с нажимом повторяет он, стиснув зубы. — Хорошо. Только помни — ты выбрал это сам, — прежде, чем Хэнк успевает сообразить, что происходит, Гэвин засовывает ему в рот кляп-«паук» и проворно застегивает ремешок на затылке. Металлические лапки почти наверняка болезненно впиваются в нежную слизистую и губы. Хэнк несогласно мычит, проговаривая что-то вроде очередного «Сдохни, выродок», но разобрать толком невозможно. — Прости, но я не могу позволить тебе общаться с твоим возлюбленным и оставлять след из хлебных крошек. Кстати, я уже упоминал, что тебе не стоит пытаться называть мое имя на камеру? Я ведь могу наведаться к Коннору лично, если ты понимаешь, о чем я. Сердце Хэнка бьется быстро-быстро, а его лицо краснеет от напряжения, злости и — Гэвин надеется — стыда. — Так ты понял меня или нет? — мягко уточняет он, не без удовольствия сжимая беззащитный пенис Хэнка в своей ладони. — Кивни, если понял. Хэнк издает странный звук, похожий на задушенный крик, но все-таки кивает. — Вот и хорошо. Камера, мотор! — рядом с линзой объектива загорается хрестоматийная красная лампочка, и Гэвин, едва ли не захлебываясь от восторга, начинает представление. — Привет, Коннор. Это видео мы решили снять для тебя в качестве предупреждения. Все очень просто: если хочешь еще хотя бы раз в своей жалкой жизни увидеть лейтенанта Андерсона живым, тебе стоит перестать совать свой пластиковый нос туда, куда не просят. Гэвин делает Хэнку несколько уколов в правую ногу ровно над татуировкой. — На самом деле эта запись, как ты понимаешь, своего рода приквел. Ведь тебе уже известно, чем все кончится, не так ли? Надеюсь, наш подарок тебе пришелся по вкусу. Это все лейтенант, это он сделал невозможный выбор во имя большой и чистой любви. Во всяком случае, мне нравится думать, что ради нее. Ради тебя. Хэнк что-то рычит. Из уголка его рта начинает стекать едва заметная струйка слюны. Гэвин берет скальпель с подноса на тумбочке. Целую минуту он позволяет себе молча наслаждаться выражением лица своей жертвы и только потом делает несколько длинных глубоких надрезов, формируя что-то вроде прямоугольника вокруг роскошной татуировки на правой ноге Хэнка. Потом под аккомпанемент из криков он поддевает край с одной из сторон с помощью медицинского зажима и режет, кромсает, уродует. И снова. И снова. И снова. Он многого не рассчитал — пальцы скользкие от крови, потоком льющейся по ноге Хэнка, держать инструменты становится все труднее, сама кожа поддается с трудом, кроме того, сам дергающийся Хэнк делу совсем не помогает, а его вопли становятся все оглушительнее. Но, в конце концов, в руках Гэвина оказывается неровный кусок человеческой кожи, и его захлестывает странное чувство, очень близкое к экстазу. Хэнк отчаянно мотает головой и орет, как орал бы всякий, с кого снимали бы кожу живьем. Наверное, он уже проклял тот день, когда решил сделать огромную татуировку на половину бедра. Пусть он кричит. Пусть он страдает. Больше. Больше. Гэвину нужно гораздо больше.