С веревкой на шее

Если верить обещаниям поставщика, к этому моменту Хэнку должно было стать лучше, но лучше ему не становится. Температура по-прежнему высокая, а сам он не приходит в сознание, во всяком случае, не полностью. Скорее всего, виной тому опять неверно высчитанные дозировки, но Гэвин не решается снова браться за шприц. Лекарства подействуют рано или поздно. В конце концов, Хэнк больше не зовет Коннора сквозь сон, а из-под повязки не сочится кровь. Он выживет. Он выживет? Гэвин невольно вздрагивает, цепляется за эту мысль, раскручивая ее и разрушая одновременно. Хэнк просто кусок мяса. Никто. Пустое место. Гэвин с легкостью убьет его и ничего не почувствует. Хэнк не должен выжить. На самом деле Гэвин уже давно выбрал день, способ убийства, а заодно и место, куда он выбросит тело, но, чем ближе назначенный час, тем меньше в нем уверенности. Хэнк — никто. Это неоспоримый факт, который Гэвин не раз доказывал за эти два дня. Но так ли необходимо убивать его? — Ты задаешь неправильные вопросы, — бормочет он, обращаясь к самому себе. Гэвин ищет правильный вопрос, сидя на полу рядом с Хэнком. Пол покрыт каким-то мелким мусором и пылью, что наверняка перепачкает брюки, но ему все равно. Гэвин ищет правильный вопрос, изучая хмурое лицо Хэнка. Ему явно снится кошмар, как будто разуму мало того, что происходит в реальности. — Что изменит твоя смерть? — наконец, спрашивает себя Гэвин. Он отвечает сразу, не задумываясь: — Ничего и абсолютно все. В этом заключается главное противоречие, парадокс, который он создал сам и который уже не сможет разрушить. Гэвину стоило убить Хэнка раньше, гораздо раньше, когда его образ еще не оброс нерушимыми оковами извращенной привязанности, но теперь слишком поздно придумывать другой план. Внутренний баланс Гэвина уже нарушен, словно кто-то подточил одну из ножек этого самого «баланса», превратив его в шаткий стул. Сядешь — такой может и развалиться. Вот только не садиться уже не выйдет. — Дерьмо, — шипит Гэвин. Он стирает пот со лба Хэнка своим носовым платком и по итогу решает остаться рядом. Гэвин знает, что все равно не сможет уснуть сегодня, и это лучшее оправдание из возможных. Температура медленно, но спадает. Хэнк просыпается — на этот раз по-настоящему, — спустя несколько часов. Еще десять минут спустя он хрипло спрашивает: — Я что, в аду? — В аду, — кивает Гэвин. — Ты никуда отсюда не уходил. Он не может точно понять, ухмыльнулся ли Хэнк на секунду или это так проявился нервный тик. — Что в планах? Оттяпаешь мне кисть? — Нет. Сейчас я хочу просто поговорить, — отвечает Гэвин, чиркая зажигалкой. Он выдыхает облако дыма Хэнку в лицо, и тот делает глубокий вдох, прикрыв глаза. — Это что-то новенькое. Поговорить о чем? Хэнк спокоен, даже слишком спокоен для человека в своей ситуации. Он не бьется в истерике, не пытается отползти от Гэвина подальше и вообще почти не двигается. В его взгляде нет ненависти и даже какого-нибудь презрения, только холодное равнодушие. Равнодушие мертвеца. Гэвину это почему-то не нравится. — Расскажи мне о себе. — Что? — Я у тебя не первый, не так ли? — Гэвин ищет тему, которая спровоцирует отклик, эмоцию, что угодно. И находит. — Рид, ты не только сошел с ума, но и отупел? Я был женат. — Хэнк кривит лицо в усмешке, слегка приподнимает брови. — Ты прекрасно понимаешь, что это не то, что я имел в виду. Говори. Хэнк сжимает руки в кулаки и отвечает тихо, но твердо: — Нет. — Да, — настаивает Гэвин и, сделав еще одну затяжку, подносит сигарету к руке Хэнка. Он по-прежнему не пытается увернуться, ничего не говорит, и поэтому Гэвин мстительно вдавливает пылающий уголек сигареты в его ладонь. Хэнк выдыхает сквозь сжатые зубы: — Нет. Гэвин снова чиркает зажигалкой. — До утра еще долго, Хэнк, а я вполне в состоянии заниматься этим всю ночь. Если тебе интересно, то сигарет у меня целый блок, специально для тебя купил по дороге домой. Хэнк следит взглядом за танцем уголька в ладонях Гэвина, но упрямо молчит. Уголек, впрочем, разжигает в его глазах одну из тех эмоций, что Гэвин так рьяно искал. Десять сигарет спустя Хэнк безостановочно ругается и плюется проклятьями. Его плечи подрагивают, мышцы находятся почти в постоянном напряжении. — Говори, — в который раз повторяет Гэвин. — Блок сигарет, помнишь? Хэнк скрежещет зубами. Ему больно — и Гэвин даже знает, насколько. — Ладно! — почти выкрикивает он. — Я согласен! — Когда это с тобой случилось? В детстве? — Гэвин неосознанно ищет в Хэнке себя самого, ищет еще одну причину, схожесть, точку соприкосновения, которая даст ему повод не убивать. — В академии, — Хэнк отводит взгляд и сводит ноги вместе, что наверняка не особенно приятно — Гэвин оставил несколько ожогов и на внутренней стороне бедер. — Я был... слабее. Не знал многого из того, что знаю сейчас. «Эти знания не спасли тебя от меня. Не думаю, что спасли бы и тогда», — думает Гэвин, но вслух не говорит. — А поподробнее? — А что подробнее? Он размахивал перед моим носом своим членом и уверял, что хорошие друзья его папаши могут сломать мне карьеру, если я не стану сосать и откажусь подставлять свою задницу по первому его требованию. — Не одноразовая акция, да? Гэвин видел фотографии молодого Хэнка, и не находит удивительным, что какому-то папенькиному сыночку в алкогольном угаре захотелось его выебать. — Наверное, так и случилось бы, если бы в следующий раз я не обоссался прямо в штаны. — Тот самый трюк, — кивает Гэвин. — Кому-нибудь рассказывал о том, что он сделал? — Нет, — после короткой паузы произносит Хэнк. — Даже наш пластиковый мальчик не знает? Он только зло щурится. — Ладно, — Гэвин тушит последнюю сигарету, что успела прогореть почти до фильтра, об пол. — Хватит болтовни. Хэнк закрывает глаза и, судя по выражению его лица, готовится к худшему. — Когда все кончится? «Когда я уже сдохну?» — переводит Гэвин. — Завтра, — легко отвечает он, надеясь, что выражение лица не выдаст его сомнений. — Ну, технически уже сегодня. — Отлично, — Хэнку, кажется, все равно. Он думает, что готов умереть. Гэвин подается неожиданному порыву и делает что-то такое, что почти наверняка не вписывается в картину нового мира, который Хэнк нарисовал себе за два с небольшим дня, что провел в плену. В его ладонях — тюбик заживляющей мази, и он щедро выдавливает этой самой мази себе на пальцы. Гэвин тщательно проходится по всем синякам, ссадинам, следам от укусов, сигарет и веревок, отмечая, как тело под его ладонями напрягается и пытается увернуться даже сильнее, чем когда он жег его тлеющими угольками сигарет. Пожалуй, только ремни удерживают его от попыток вмазать в ответ или убежать. Когда пальцы доходят до шеи, Гэвин смотрит Хэнку прямо в лицо. В его глазах застывает немой и логичный вопрос: «Зачем ты это делаешь, если утверждаешь, что убьешь меня завтра?» Гэвин рад, что Хэнк не задает его. Гэвин прикрывает глаза Хэнка своей ладонью и целует крепко сжатые искусанные губы. «Ты мой. Мой. Больше ничей».