История притяжения

— Неужели наш дорогой Марк Андреевич такой обидчивый? — у Леры было приподнятое настроение. Я пересказала подруге все, что успело произойти за это время. — Видимо, да, — ответила я. — Судя по всему, нашему мирному существованию не бывать. Хотя я не успела привыкнуть, так что это не столь важно, — отмахнулась я. — Меня больше интересует Рита, — сказала я немного нахмурившись, пытаясь вспомнить что-то определенное. — Что именно тебя напрягает в ней? — расслабленно спросила Лера, по-хозяйски растягиваясь на моей кровати. — Не знаю, — я судорожно выдохнула. — Просто странная и всё. Не могу сказать ничего конкретного. Она стала меньше за мной следить, не особо интересуется где я и с кем, словно ей не до меня сейчас. Это определенно радует, но я чувствую, что в этом есть подвох, — я упала на кровать к подруге, чуть не задев её. В ответ она цокнула, но подвинулась. — Может, — Лера задумалась в затяжной паузе, — у неё кто-то появился? Поэтому она и не интересуется тобой. Её теперь волнует она сама и возможный мужчина. — Не думаю, — мысль об отношениях Риты казалась мне нелепой. — Она самая настоящая карьеристка, я не помню ни одного мужчины, с которым она была в отношениях. Так что могло измениться сейчас? — рассуждала я. — Может, одиночество замучило, не знаю, — Лера пожала плечами. — Л-е-е-е-р, — протянула я. — Помоги с историей, — я перевернулась на живот и умоляюще глянула на подругу, — пожалуйста! Марк Андреевич клятвенно обещал меня спросить завтра по Петру Первому, а единственное, что я знаю о нём — «окно в Европу», — в отличие от меня подруга знала историю довольно хорошо. — Как примитивно, — со всезнающим лицом проговорила Лера. Всегда бесило, когда она начинала строить из себя шибко умную. — Ой, не начинай, — я невольно скривилась. — Ладно-ладно, — подруга усмехнулась и начала рассказывать об императоре. — Итак, твоё «окно в Европу» называется Великим Посольством. Петр Первый отправился в Европу, не оглашая своего имени, чтобы найти союзников для войны с Турцией за Крым. А точнее — за выход к Чёрному морю. Но союзников против Турции Петр Первый не нашёл, зато были союзники против Швеции. Мотивом послужило желание получить выход к Балтийскому морю. Началась война в тысяча семисотом году, закончилась в тысяча семьсот двадцать первом, когда был подписан Ништадский мирный договор. Ключевая битва войны — Полтавская, произошедшая в тысяча семьсот девятом, как ни странно, под Полтавой. Российские войска разгромили Карла Двенадцатого — короля Швеции. — Самая важная реформа касалась престолонаследия — теперь престол наследовался не по крови и мужской линии, а передавался на усмотрение императора. Также немало важно, что в тысяча семьсот двадцать первом году государство стало называться Российской Империей, что подчеркивало его статус во всем мире, — весь последующий час я слушала монолог Леры о Петре Первом, о войнах в его правление, о реформах и об общей ситуации страны в его время. Мне было не очень интересно, но выбора у меня, как такового, не было. — Ну что, запомнила хоть что-нибудь? — спросила Лера, когда закончила свой рассказ и заметила мой скучающий взгляд. — Не знаю, завтра проверим, — я пожала плечами. — Я что, по-твоему, удовольствия ради все это тебе рассказывала сейчас?! — разозлилась подруга. — Не кипишуй, всё ништяк, — постаралась я успокоить чересчур возбужденную Леру. Вышло у меня не очень хорошо, так что я решила попробовать перевести тему. — А как у тебя дела? А то в последнее время только обо мне и говорим, — блондинка выглядела так, словно её застали врасплох. Глаза забегали по комнате, пухлые щечки порозовели… А вот это уже интересно! — А ну, колись! По глазам вижу, что что-то произошло! — мной овладел интерес. Что же такого у неё могло произойти, вызвать такую радостную и неспокойную реакцию? Лера глубоко вздохнула, готовясь рассказать мне последние новости из своей жизни. Спустя мгновение она быстро выпалила: — Сегодня Макс позвал меня на свидание! — тут же послышался оглушительный визг. Я радостно обняла Леру, потому что знала, как долго и сильно ей нравился этот парень. — И ты согласилась? Когда? Куда? Во сколько?! — я настолько взбудоражилась, словно это меня позвали на свидание. — Нет… — ответила подруга, опустив голову. — Что «нет»? — непонимающе спросила я. Неужели, она отказала? Но как?! — Подожди, но ты же так давно в него влюблена! В чем проблема? — Конечно же, я согласилась, тормоз! — поняв, что это был неудачный юмор со её стороны, я запульнула в блондинку подушку. И как я с ней общаюсь? — Тупица, — обиженно фыркнула я. Вот кто так делает? Я за неё переживаю тут, видите ли, а она издевается. Разве это по-человечески? Вот и я так думаю. Весь вечер мы болтали о Максе, о предстоящем свидании, которое должно произойти послезавтра. С счастливого лица Леры так и не сползала глуповатая влюблённая улыбка. Я искренне радовалась за неё, ведь знала, что Макс — хороший парень. Оставалось надеяться, что их зарождающиеся отношения будут лучше моих прошлых. Досмотрев наш любимый совместный фильм «Гордость и предубеждение» ближе к часу ночи, мы улеглись спать на моей кровати. Хоть ночник и был включён, так мне было спокойнее и страх не так сильно беспокоил. На следующий день я жутко нервничала пред третьим уроком — историей. Я судорожно вспоминала всю информацию, которую Лера впихивала в меня на протяжении часа. Но особого результата это не дало. Хотелось выть от бессилия. Вот почему я не могу выучить и запомнить историю?! Почему мой способный мозг так сопротивляется? Заметив, что пришёл Марк Андреевич и он уже открыл дверь кабинета, я нервно сглотнула. Как обычно, на мужчине были классические брюки темно-синего цвета и белая рубашка, которая всегда была идеально выглажена. На лице привычная суровость, нет и намёка на вчерашнюю улыбку. Как только взгляд мужчины упал на меня, он отвёл его и сжал челюсти. Неужели я теперь так сильно его раздражаю? Лишь из-за того, что моя любимая подруга раскрыла тайну моего прошлого отношения к историку? Все это казалось до жути нелепым, но других причин я не видела. — Добрый день, одиннадцатый «Г», присаживайтесь. К доске выходит Грачёвская и вещает нам о Пётре Первом, — сообщил мужчина на весь класс, сидя за своим столом и даже не взглянув на меня. Я прошла к доске нервной походкой и сделав глубокий вдох, начала свой рассказ. От нервов, я рассказала все, что знала и не знала. Такое у меня случалось в особенных случаях, и я была очень рада, что сегодня именно такой располагающий день. Я рассказала и о том, как пришёл Петр Первый на престол, и о Стрелецких бунтах, и о битвах в Северной войне, упомянула как битвы на суше, так и морские. Рассказала о большинстве реформ, о Табеле о рангах, о престолонаследии, о реформах в экономике, политике и армии. Я даже вспомнила два Азовских похода, чем удивила не только себя, но и Марка Андреевича. Было видно, что историк был очень удивлён моими познаниями. От этого я испытывала особую гордость за себя. — Ну что ж, Грачёвская, молодец. Сейчас я задам тебе вопросы, посмотрим, сможешь ли ты на них ответить, — лицо историка озарила жесткая усмешка. — Начнём с простого: годы правления. — С тысяча шестьсот восемьдесят девятого по тысяча семьсот двадцать пятый, — Марк Андреевич одобрительно кивнул. — Чем характеризуется политика Петра Первого? — я впала в некоторый ступор. — Спрошу иначе: как называются действия Петра, направленные на изменение общества по определенному образцу? Одно слово. — Европеизация, — быстро ответила я. Марк Андреевич снова кивнул в знак одобрения. — Назовите примеры европеизации. — Появление ассамблеев, изменение календаря, указ Петра Первого о смене одежды высшего общества, — начала я перечислять, но была прервана: — Достаточно, я понял, что вы это знаете, — историк задумался над следующим вопросом. — Последний вопрос: из-за чего Петр Первый был вынужден покинуть Европу во время Великого Посольства? — на лице учителя растянулась издевательская усмешка. Он был уверен, что я не смогу ответить. Но он был не прав. — Из-за второго Стрелецкого бунта, — от осознания собственной победы я усмехнулась. — Тогда… — историк хотел задать новый вопрос, но кто-то из класса его прервал: — Марк Андреевич, вы же сказали, что это последний вопрос! — крикнул с последней парты Паша Астапенко. — Зачем вы валите Грачёвскую? — на такое смелое заявление от одноклассника историк вновь усмехнулся, но было видно, что ему не до смеха. — Астапенко, раз вы такой умный, готовьтесь к опросу по Екатерине Великой! — жестко и грозно ответил Марк Андреевич. Да что с ним такое? Куда делся тот спокойный и адекватный Марк Андреевич, с которым я вчера познакомилась? — Но., — одноклассник хотел возразить, но был прерван: — Никаких «но», Астапенко! — мужчина стукнул кушаком по столу. От громкого звука я дернулась. — Через несколько минут звонок, собирайтесь! Грачёвская, пять, садись, — я ожидала хоть какой-то похвалы, но судя по всему, я должна радоваться и этому. Вернувшись к своей парте, я начала собираться. Медленно складывая учебники в сумку, я думала о сегодняшнем поведении историка. Я чувствовала вину перед ним, совесть так и грызла, утверждая, что это я виновна в плохом настроении учителя. Моя адекватная сущность твердила, что я ни в чем неповинна, но как и всегда, её никто не послушал. Я приняла решение, о котором, надеюсь, не пожалею. Когда в классе остались только я и Марк Андреевич, я подошла к нему, сидящему за столом. — Марк Андреевич, я могу с вами поговорить о вчерашнем? — напряженно спросила я. Мне было не очень приятно вспоминать вчерашний инцидент, но понимала, что в противном случае буду об этом думать до последнего вздоха. — Грачёвская, не надо ухудшать итак моё испортившееся мнение о тебе, — сказал мужчина тоном, против которого трудно было противостоять. Но я решила рискнуть. — Что? О чем вы? — непонимающе спросила. — Ты думаешь, я настолько туп, что не смог «разгадать» тебя? Ты ошибаешься, Грачёвская. Все предельно ясно и просто: я — учитель, которого ты терпеть не можешь, который тебе противен. Но как только ты узнала, что я твой начальник, сразу же начала стелиться передо мной, изображать дружелюбие. Вот и сейчас, опасаясь за свою шкуру, ты пытаешься казаться белой и пушистой. Но не выйдет, Грачёвская. Рано или поздно твоя лицемерная и двуличная сущность вылезет наружу, — яд так и лился из уст историка. От его слов стало до жути обидно. Так и хотелось крикнуть: я не такая! Но понимая всю жалость ситуации, я решила не унижаться до такой степени. Пусть думает что хочет. Все равно люди видят только то, что им выгодно. Если ему будет легче считать, что я — двуличная и лицемерная сука, то пусть так и будет. — А теперь выйди из кабинета, сейчас будет звонок, у меня урок, — историк отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Не говоря больше ни слова, я выбежала из кабинета.