Пылающий август

      Я допиваю оставшееся пиво, используя холодную бутылку как компресс. Досматриваю боевик, сюжет которого проходит мимо меня. Долго пялюсь на финальные титры. Наконец выключаю свет и иду спать. Уснуть непросто: я думаю о том, что если бы я не был идиотом, они оба могли бы быть со мной — в соседней комнате; шуметь, беситься, болтать до четырёх утра, как нормальные дети. Но ещё я думаю, что мог бы целовать Дениса украдкой, если бы он мне позволил, касаться его, пока не видит Стас, а утром всего на несколько минут он забрался бы ко мне в кровать, которая еще хранила его отпечаток — этот отпечаток отчего-то волнует меня больше всего. Я выбираюсь из постели, чтобы найти что-нибудь холодное и приложить к лицу.       Через несколько часов бодрствования моя тоска трансформируется в сон, в котором я обнимаю Дениса у всех на виду и удивляюсь, почему не делал этого раньше. Что-то тревожит меня, но я не могу понять что — ведь всё великолепно. Нет никакого обмана, нет ощущения предательства, нет горького разочарования на лице Стаса — он рад за меня и не осуждает, что счастье пришло ко мне так поздно. Я понимаю причину тревоги, только когда просыпаюсь — в полном одиночестве, сжимая пустоту, с онемевшим из-за отёка лицом. Такие сны хуже кошмаров, потому что просыпаясь, чувствуешь не облегчение, а боль утраты.       Мне кажется, что меня разбудил сигнал сообщения, поэтому я ищу телефон, надеясь увидеть смс от Дениса, но вижу сообщение Лили: «Что случилось? Что ты натворил?»       «Как Стас?» — вместо ответа спрашиваю я, щурясь в светящийся экран телефона.       «Очень расстроен. Ничего не говорит. Что между вами произошло, Марк?»       Пока я думаю над ответом, приходит ещё одно сообщение: «Он сказал, что вы подрались. Ты с ума сошёл? Из-за чего?! Ты сказал ему? Ты его ударил?»       «Я не бил его, Лиля. Никогда в жизни. Это он мне врезал. И был прав — я был пьян и поступил по-скотски. Заеду к вам завтра. Или не завтра. Когда буду готов, расскажу», — печатаю я ответ.       «О, господи, Марк, ты меня пугаешь…»        Я хочу оставить это сообщение без ответа, но спустя несколько минут снова пиликает телефон. «Я не знаю, что говорю, прости меня за этот вопрос, но я должна знать. Ты же его не трогал? Ну, в этом смысле? Вчера ты говорил не о нём?»       Я перечитываю сообщение трижды, прежде чем до меня доходит его смысл.       «Нет, я говорил не о нём. Я никогда бы не тронул его ни в этом, ни к каком-либо другом смысле, — я печатаю, едва попадая по клавишам, забывая исправлять автозамену и опечатки, будто лишняя секунда промедления заставит её укрепиться в этом нездоровом подозрении. — Никогда. Боже, Лиля, он же мой сын! Я люблю его как сына. Как тебе вообще могло прийти это в голову?»       «Я не знаю. Прости. Просто… ты на нём будто помешан. Оставь его на время в покое, хорошо? Позже поговорим».       Я отшвыриваю телефон и давлю пальцами на закрытые веки. Блядь. Как она могла такое подумать? Нос снова начинает кровоточить, и я иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало и пытаюсь понять, кто этот человек, который за один вечер просрал абсолютно всё.        Нездоровый вопрос Лили напоминает мне о юности — не о воображаемой, которую я ищу в Денисе и Стасе, а о реальной, той, где мои друзья могли с лёгкостью поверить самым грязным слухам. Тогда это казалось несправедливым — грош цена такой дружбе, если один факт, что я гей, заставляет их верить, что я способен на такие гнусности, как принуждение к сексу и изнасилование. Я мог бы ожидать такого от гомофобов, от своей родни, но не от тех, кто всегда прикрывался дружелюбием и пониманием. Но они все: мои друзья, коллеги, близкие, несмотря на заявленную терпимость, в конечном счете видели во мне только психически ненормального человека, который сегодня трахает таких же, как он, завтра совращает и насилует «нормальных парней», и кто знает, каких жутких извращений ему захочется через месяц. Сложно не почувствовать себя грязным, когда на тебя то и дело выливают помои домыслов и слухов, и нет никого, кто верил бы в тебя до конца.       Подозрения Лили, её сомнение во мне, больно бьют по моему самолюбию, но я убеждаю себя, что в ней говорила испуганная мать. Я снова думаю о древних греках, о восхищении молодостью и красотой, которая отчего-то в современном мире приобретает извращённые формы — если не в реальности, то в умах людей. Для Стаса, должно быть, моя демонстрация выглядела не менее чудовищно, чем изнасилование; для мамы Дениса наши отношения будут ничем иным как совращением; Лиля всегда будет подозревать во мне инцестуальные наклонности; и даже я сам не могу поверить в искренность своих намерений, заранее обвиняя себя в том, в чём могли бы обвинить меня другие. Из-за страха осуждения я упускаю свой последний и единственный шанс на глубокое и сильное чувство. Это несправедливо, чёрт возьми! Я хочу быть счастливым, пусть ненадолго и вопреки всему.        В понедельник, после визита к травматологу, я бесцельно брожу по городу, еду на пляж, чтобы в одиночестве посидеть на раскалённом песке. Солнце жарит по-прежнему, море блестит ещё ярче и слепит глаза даже через солнцезащитные очки. Травма оказывается не такой серьезной, как выглядит, обходится без хирургического вмешательства, но появляться с таким лицом у Лили я не могу — не хочу пугать Стаса последствиями его же удара. Я решаюсь последовать совету Лили: оставить его на время в покое и "надеть кислородную маску". Я знаю, что она права — пока я не спасу самого себя, я не смогу объяснить ему свой поступок.       «Хочешь на море? Ночное купание?»       Я поднимаю взгляд и вижу накатывающую на берег волну, она кажется освежающей и далёкой. Воздух еле заметно дрожит от жара над раскалённым песком. Я тру под очками слезящиеся глаза и жду ответа, который, вполне возможно, не придёт. Смех и радостные крики купающихся доносятся из другого мира. У меня нет с ними ничего общего — на пляже, полном отдыхающих, я один. Я живу в другом времени — той ночью, когда из вод ко мне вышел прекрасный Антиной.       «Хочу».       «Заеду за тобой через час».       Я поднимаюсь с песка и, отряхиваясь, иду к машине. Принятое решение не кажется мне простым. В сущности, оно даже не является решением, поскольку не решает ни одной из моих проблем. Правда в том, что я устал бежать и бороться с тем, что сильнее меня. Как говорят философы, свобода — это осознанная необходимость, значит, от меня только и требуется, что осознанно выбрать то, что мне необходимо как воздух.       Денис запрыгивает в машину и пристёгивается. Выглядит отстраненным, преувеличено независимым, но я рад, что он на меня обижен. По крайней мере я всё ещё ему небезразличен. Я завожу мотор и выезжаю из двора Лилиного дома — Денис живёт в соседнем подъезде. Мне не всё равно видели нас или нет, но я устал прятаться. В молчании мы выезжаем из города, несёмся по автостраде. Я выключаю кондиционер и открываю окна. Ветер врывается в салон и играет волосами Дениса.       — Я так и не поговорил со Стасом, — нарушает молчание Денис. — Я в душé не понимаю, что мне ему сказать, — говорит он с вызовом и передергивает плечами. — Можно я покурю?       Я начинаю смеяться, даже хохотать, отворачивая от него лицо.       — Ты чего? — Денис смотрит на меня с недоумением, даже с испугом. В последнее время я всех пугаю, даже себя. С фиолетовыми гематомами под глазами я, должно быть, выгляжу устрашающе.       — Анекдот вспомнил. Мужик в темной подворотне снимает проститутку, та делает ему минет, потом просит закурить. Когда огонь озаряет их лица, они друг друга узнают. «Папа?» «Света?! Света, ты куришь?!» — я смеюсь и не могу остановиться. От смеха болит лицо. — «СВЕТА, ТЫ КУРИШЬ??...» — повторяю я и давлюсь в очередном приступе хохота.       Денис смотрит на меня, неуверенно усмехается и качает головой, явно не разделяя моего веселья.        — Я не курю обычно, вчера купил с психу, — крутит в руках пачку, потом всё-таки достает сигарету.       — Не оправдывайся, я не собираюсь тебя воспитывать, — я смотрю на дорогу, сжимаю руль и больше не смеюсь. — Лиля решила, что я приставал к Стасу. Что я в него влюблён.       — Ого, — он поджигает сигарету и затягивается. Смотрит на меня с безмятежностью ангела и передразнивает персонажа комедии, снятой в год его рождения: — «Собственного сына? Какое извращение!» — Глядя на него, я не могу не улыбнуться. — Ну, ты же объяснил, что дело не в нём?       — Не вдаваясь в детали. Как мы выяснили, каминг-аут — это твой выбор, — говорю я.       — Экзактли! — улыбается он, указывая на меня сигаретой.       — Дай мне, — не отрывая взгляда от дороги, я тянусь к его руке губами. Чувствую приближение его ладони с зажатой между пальцами сигаретой, и затягиваюсь. Мне не нравится действие никотина, не нравится вкус и запах дешёвого табака, но с сигаретой Денис выглядит вызывающе красиво, мне хочется подыграть ему, стереть разделяющее нас время.       — Ты на меня уже не обижаешься? — спрашиваю его я через несколько минут. — В субботу ты был в бешенстве.       — Ты и сейчас меня бесишь, — говорит он, смахивает пепел и отворачивается к окну. — Я решил, что ты хочешь от меня избавиться, думал, всё, хватит... А сегодня ты сам написал, типа, всё в порядке, и я подумал… ну, — Денис вздыхает и сутулится, словно принимая поражение, — что по крайней мере стоит увидеть тебя в последний раз. Поржать над твоей разбитой рожей.       — В последний раз? — переспрашиваю я.       Денис напрягается, но, разыгрывая безразличие, пожимает плечами.       — Вообще-то, я думаю так каждый раз, — говорит он весело и усмехается. От этой улыбки мне нечем дышать.       — Дай мне ещё, — прошу я. Денис затягивается сам и протягивает руку так, чтобы я взял сигарету, но я беру его за запястье и подношу его ладонь к лицу. Не отводя взгляда от дороги, обхватываю сигарету, касаясь губами его пальцев. Он проводит большим пальцем по моей давно небритой щеке. — Я люблю тебя, Денис, — я целую его ладонь и отпускаю. — Прости, что всё время врал, что это не так.       Из-за затянувшегося молчания мне не по себе. Я сворачиваю на обочину и глушу двигатель. Денис отстегивает ремень безопасности, тушит сигарету в пепельнице и вытряхивает её содержимое в окно. Пока он возится с пепельницей, я пытаюсь поймать его взгляд. Денис этого избегает, но я всё-таки замечаю зарождающуюся в уголках губ улыбку, которую он пытается скрыть.       — Я надеюсь, это правда? — наконец спрашивает он.       — Да. Я без ума от тебя, Денис.       — Вау, — он откидывается на спинку сиденья, складывает руки на коленях, ёрзает, устраиваясь удобнее, будто положение тела может дать ему как-то по-особенному прочувствовать этот момент. И повторяет: — Вау… Тогда, может, — он замолкает и поворачивает голову ко мне, — нафиг это море? Поехали к тебе?       Я наклоняюсь, чтобы его поцеловать. Чувствую на языке вкус никотина. Денис не выглядит убеждённым, за показной уверенностью прячется испуганный мальчик, которого я отверг.       — Поехали, — соглашаюсь я. На несколько секунд зажмуриваю глаза и открываю снова. Пропасть между нами не становится у́же. Денис не осознает, что мучит меня ничуть не меньше, чем я его, и я даже не могу его в этом упрекнуть — он в этом не виноват. Я не верю, что нас ждёт счастливое будущее, но хочу быть с ним, пока это возможно, даже если это означает жизнь одним днём. Одним невыносимо жарким днём пылающего августа. Я завожу машину и разворачиваюсь, чтобы ехать обратно в город, но мне кажется, будто я совершаю прыжок веры через разделяющую нас пропасть.