Пылающий август

      За кухонной стойкой сидит Стас, подпирая щёки обеими руками и сверля нас подозрительным взглядом. Денис сидит напротив него, крутится туда-сюда на барном стуле и лучится радостью. Он так доволен собой, что того и гляди лопнет от счастья. Стас сдался и простил его уже первого сентября — слишком позорно было идти в универ одному, но меня он избегал до последнего, так что Денис решил, что без его участия мы никак не справимся. И был прав. Я поворачиваюсь к ним спиной, чтобы набрать в чайник воды, и даю себе передышку от пристального взгляда, которым изучает меня Стас. Словно я перестал быть тем человеком, которого он знал, и стал кем-то другим, вероятно, гораздо менее приятным.       — Как дела у Лиды? — спрашиваю я, чтобы нарушить молчание. Оборачиваюсь и прислоняюсь к кухонному столу задом. — Как учёба? Нравится?       — Нормально.       Из раскрытого окна веет холодом. Днём припекает солнце, но утром и вечером уже чувствуется осенняя прохлада. Раньше мне нравилась смена времён года, резкая перемена погоды, холодный ветер, сбивающий листву, после удушающей жары это кажется обновлением, но в последнее время я стал бояться перемен.       Мы молчим, за моей спиной закипает чайник, еле слышно скрипит табурет, на котором крутится Денис. Не зная, что сказать, я смотрю в окно, а когда перевожу взгляд на Дениса, вижу, что он хмурится. Он совсем обстриг свои прекрасные кудри и проколол уши, за что получил от матери, но мне нравится, что он не боится делать то, что хочет, жить так, как нравится ему — без оглядки на окружающих и ещё несуществующее будущее, в котором он может о чём-либо пожалеть. Я улыбаюсь ему, и Стас вдруг издаёт вопль.       — О боже, не-е-ет, — говорит он и опускает голову лбом на столешницу. — Это правда!       — А ты думал, я тебе вру? — хихикает Денис, к нему снова возвращается хорошее настроение. Я понимаю, что Стас заметил мою улыбку и то, как я смотрю на Дениса, и мне становится неловко. Самое время заняться чаем.       — Я надеялся, — Стас бьётся об стол лбом. — Это же какая-то жесть. Ма-а-арк, ты меня убиваешь. Ты же мой батя, — причитает Стас, но в его голосе я не слышу осуждения, и мне становится легче. Он просто паясничает. — Папочка, папуля, не-е-ет! Я родился из цветка лотоса, мои родители не могут заниматься «этим». Тем более с какими-то левыми мужиками. Вашу ж мать! Какая гадость!       Я ставлю кружки на стол, и хочу вернуться обратно вглубь кухни, но Денис меня останавливает. Цепляет, как положено, ступнёй, так как руки у него заняты тем, что держатся за край табурета между разведенных ног. Он наклоняет голову к плечу и смотрит так, что у меня не остается никаких сомнений — он собирается убедить Стаса наверняка, отомстить за все случаи отрицания очевидного, а, может, и просто поиздеваться над нами обоими. То, что для меня это почти акт эксгибиционизма — моральное обнажение перед сыном, от которого я всегда скрывал даже самые обычные эмоции, его не волнует. Меня охватывает чувство, похожее на то, что я испытывал во время поездки на море, когда Денис отчаянно пытался меня соблазнить на глазах у Стаса и Лиды — нежность и фаталистическое желание заглянуть за край. Тогда ему понадобилась вся его смелость. Отчасти из-за этих чувств, отчасти из-за раздражающей болтовни Стаса, я наклоняюсь к Денису и целую в губы.       — А-а-а-а! Прекратите! Что вы делаете? Мои глаза! — кричит Стас, совершая все соответствующие случаю действия: отворачивается, морщится, плюётся, трёт глаза и наконец закрывает лицо ладонями и, как маленький, раздвигает пальцы, чтобы подсмотреть.       Поцелуй на публике всегда отличается от того, что можешь позволить себе наедине, он сдержаннее, аккуратнее, но мне он кажется смелым и невероятно волнующим. Я отрываюсь от губ Дениса, несколько секунд смотрю на него вблизи, потом отстраняюсь и отхожу к окну, пытаясь совладать с сердцебиением. Мне почти больно в их присутствии. Я шарю по полкам кухонных шкафов, выдвигаю ящики в поисках чайных ложек, сахара, с коробкой в руках оборачиваюсь. Они оба смотрят на меня, развалившись на столе между дымящихся кружек, Стас вытянув руки вперёд, Денис вполоборота, подложив под голову локоть. Я ставлю сахар на стол.       — Могу поспорить, что твое зачатие было максимально непорочным, — говорит Денис задумчиво, Стас пинает его под столом, но он не унимается: — Всего один раз и через простынь.       — Ой заткнись… Мне и так фигово.       — А кому нет? У меня, например, пасынок — гомофоб, как это пережить?       Стас опять морщится, поворачивает голову лицом вниз и накрывает её руками.       — Перестань, — говорю я Денису и забираюсь на стул рядом с ним. Он прокручивается на своем табурете и останавливается, задевая меня коленом.       — Ты на чьей стороне?       Я вздыхаю, одной рукой беру кружку, другую кладу на его колено. Стас поднимает на нас мрачный взгляд.       — Я не буду выбирать, — говорю я. — Не заставляй меня.       Через раскрытое окно врывается сентябрьский ветер.