Дюны и горы

      Как только замер звук шагов Хана, она снова посмотрела на него.       В сумрачном свете машинного отделения ее глаза казались почти черными.       Они молчали. Ее взгляд был так выразителен, что он чувствовал, что уже знает, о чем она собирается ему сказать, еще до того, как она произнесла хоть слово.       — Эгоизм — это присвоить себе что-то и никогда не отдавать, даже мысли не допускать отдать это, — она вздохнула, но этот звук больше походил на всхлип. — Это не значит отказаться от чего-то из-за страха новых жертв, которых потребует от тебя твой выбор.       — Падме, — сказал он наконец, и, когда она услышала свое имя, произошло нечто удивительное: ее лицо совершенно смягчилось, щеки покраснели, и она приоткрыла рот, то ли от удивления, то ли чтобы что-то возразить, — было до конца неясно.       Эмоциональная часть его личности восхищенно отметила, как она красива. Второй голос, похожий на голос здравого смысла, спросил его, не знал ли он об этом всегда.       Свои тягостные дни в пустыне он занимал мечтами и томлениями о ней. Что ж, по крайней мере, это был шаг вперед по сравнению с беспрестанным чувством вины, постоянно мучившим его первые годы после падения Энакина.       В своих сообщениях она часто говорила о своей вине и стыде. Она не притворялась, и постепенно и он это прекратил, и они позволили себе разделить друг с другом то, что их заботило.       Было чудесно иметь в жизни кого-то, с кем можно быть искренним. Не оставаться один на один со своими мыслями и чувствами, делить их с кем-то, кто пережил то же самое, — это стало для него живительным эликсиром, на который он и не рассчитывал. Он был готов к тому, что ему придется нести свою тяжкую ношу в одиночку.       Так их оживленное исповедальное общение продолжалось годами. Ему казалось даже, что он знает ее лучше, чем кого-либо другого.       Он делился новостями о Люке, а она, в свою очередь, рассказывала о Лее. Боль, которая сделала ее такой близкой и в то же время такой далекой, слышалась в каждом слове о девочке. Она срослась с ее голосом как новый тембр, который из-за повреждения связок остался даже после лечения на Полис-Масса.       Когда и почему он начал снова и снова прослушивать ее сообщения? Только для того чтобы слышать ее голос? И чтобы чувствовать ее присутствие?       Сначала он думал, что это будет успешной мыслительной техникой, которая позволит ему не разбираться с намного более мучительными чувствами. Но довольно скоро он понял, что, несмотря на медитации и многочисленные упражнения по обузданию эмоций, все было напрасно.       Их разделяло полгалактики, но стоило ему услышать ее голос, и ему казалось, что она рядом с ним.       Случалось, что ее голосовые сообщения сопровождались видеоизображением. Видеть ее означало, что для него все усложнялось в разы.       С каждым новым сообщением она становилась серьезнее, ее лицо — тоньше, глаза — больше, что подчеркивалось ее новой прической. Прежние свободно распущенные волосы или сложные косы сменил простой узел, туго стянутый сзади. От вычурных платьев пастельных тонов она перешла к практичным брюкам, которые, по ее словам, больше подходили участнице повстанческого Альянса. Несмотря на свойственное сообщениям по голо-сети голубое свечение, он знал, что ее одежда теперь темного цвета.       Время от времени она обращалась к нему за советом по вопросам тактики, и он подробно и серьезно объяснял ей, какой способ наступления он считает самым подходящим.       Он не мог точно сказать, когда именно полностью осознал свои чувства. Он также догадывался и о ее неравнодушии, да, только заговорить с ней об этом не мог. И, как обычно, смелее из них двоих оказалась она.       В оцепенении он сидел в своей хижине и с каким-то чувством страха слушал, как она объясняла, что уже давно испытывает к нему нечто большее, чем дружба, но только теперь осмелилась признаться ему в этом.       Это были прекраснейшие и в то же время ужаснейшие минуты его жизни. Когда сообщение закончилось, он молча сел и уставился в пустоту. Потом он прослушал сообщение снова. И еще раз, и еще.       В порыве сильнейшего джедайского рвения он уничтожил запись в надежде, что так будет проще контролировать свои чувства. Но только это ничего не изменило.       Все, что ему оставалось, — сожалеть о сделанном. Он пытался освободиться от этой зависимости.       Он должен был освободиться от нее. Если бы только это было так просто…       Только ему это не удалось.       Приходили новые сообщения. Он смотрел их, а затем, разумеется, стирал. Постепенно сообщений стало меньше. Однажды он прекратил их просматривать и стал вместо этого уничтожать их сразу после получения. Но это тоже ничего не меняло.       И сейчас, стоя напротив нее и видя, как она преображается у него на глазах только от того, что он произнес ее имя, — ее настоящее имя — он понял, что потерпел сокрушительную неудачу.       Несмотря на все усилия, он не смог разлюбить ее.