Богатство души

      — Он так и сказал — нас не найдут? — вопрос Алэна прозвучал хрипло и едва слышно, но в нем слышалось много надежды и радости.       — Да, так и сказал.       Азъен уже полчаса находился у друзей. Они чувствовали себя намного лучше, но Густав ещё запрещал им подниматься и делать резкие движения. Мужчина не хотел пускать посетителей на долгое время, но всё же поддался на уговоры и ушёл из комнаты, дав Азъену один час.       — Азъен, ты понимаешь, что тем самым он дал нам неофициальное помилование? — спросил Эрик, пытаясь подложить руку под голову, но, скривившись от боли, оставил попытки.       — Мне кажется, что он догадался, что это я помог вам.       — О чём бы он там не догадывался, он закрывает на это глаза ради тебя.       — Может, он просто понимает, что поступил неправильно?.. — предположил Азъен, садясь на пол между друзьями, чтобы те могли его лучше видеть. На правом виске он почувствовал прикосновение мозолистых пальцев Эрика.       — А может, это всё ради тебя? Он испытывает чувство вины, что у тебя появилось это.       Азъен сжал пальцы Эрика в своей руке, но не отпускал их, смотря в ясные голубые глаза.       — Я в этом не уверен. Отец мудрый король и вряд ли он поступил бы вопреки закону лишь ради моей прихоти.       — Ты правильно сказал — он твой отец, — сказал Алэн, кладя руку на плечо друга. — Помимо своего королевства, он заботится ещё и о своей семье. Сейчас он поступил как отец, а не как король.       — Но он не даст вам официального помилования…       — Конечно не даст, — пожал плечами Эрик. — А что бы это изменило? Все в городе знают о нас и даже королевское помилование не убережет нас от людской «справедливости» .       — Я не верю, что люди могут быть так жестоки.       — Азъен, по-твоему человеческая доброта толкала людей совершать над нами насилие? Пока не село солнце, во мне не побывал только самый ленивый, про Алэна я даже не буду говорить. Если бы все в городе были хотя бы в половину такими, как ты, то я бы начал верить в людскую доброту, но, увы…       — Значит, вам придётся уехать, — заключил Азъен, решив не спорить с Эриком, хотя он не хотел верить, что добра в этом мире почти не осталось.       — Значит, придётся… — повторил Эрик, стирая со щеки Азъена скатившуюся слезу. — Главное не унывай — с нами всё будет хорошо. И с тобой тоже, если будешь осторожней. Не то, что мы.       — Но как же вас увидели? Вы же всегда были осторожны.       — Это моя вина, — признался Алэн. — Совсем голову потерял и не закрыл двери. Дирк пришел, когда его совсем не ждали. Мы не питали иллюзий на его счёт и вообще думали, что он нас убьет прям там, — он прикусил нижнюю губу, глубоко вздыхая.       — Алэн, забудь — это всё в прошлом. Я же тебя просил, — Эрик протянул руку к любовнику, касаясь его пальцев на плече Азъена.       — Да, я знаю. Просто очень жаль, что так вышло. Я буду скучать по этой конюшне.       — А я не буду. Я искал тебя, а не лошадей. Если хочешь, мы построим свой амбар и заведем много лошадей…       — Хочу. С тобой хочу, — в его глазах заблестели слёзы надеждой на лучшее будущее.       Азъен сам улыбался, чувствуя радость друзей, но в тот же момент ему хотелось плакать от боли. Он безусловно радовался за друзей, но едва они поправятся, то им придется покинуть город навсегда. Неизвестно — куда. Неизвестно — увидит ли он их снова. В лучшем случае у них есть месяц, а сердце разрывалось от тоски уже сейчас. Это уже третий случай, когда он терял близких ему людей. Сколько таких потерь он ещё сможет вынести, прежде чем потеряет самого себя — неизвестно.       Единственное, что его спасало до сих пор — его музыка. Сейчас братья посмеялись бы над ним, но он не винил их — они такие люди, которые не испытывают подобных переживаний и привыкли справляться с трудностями иначе. А он жил музыкой, которая преображала этот мир, добавляя в него больше тёплых и ярких красок. Создавая для себя свой мир, Азъен чувствовал себя художником, пишущим своими особыми красками, которые нельзя увидеть или потрогать, можно лишь услышать.       Вот и сейчас Азъен хотел, чтобы друзья услышали музыку, звучавшую в его сердце, чувствовали её вместе с ним. Мелодия не спеша растекалась по комнате, создавая свою атмосферу, нашептывая, желая поделиться секретом. Азъен прислонился спиной к кровати Алэна, закрывая глаза. Он перестал чувствовать своё тело, свои ноги, скрещенные на полу; свою спину, опирающуюся на деревянную ножку; свои пальцы, перемещающиеся по клапанам флейты. Ему казалось, что музыка звучит из души, потому что больше у него ничего не осталось. Вся тоска и переживания находили выход с помощью музыки, даря Азъену облегчение. Они никуда не исчезали, но теперь с ними становилось намного легче, и они уже не казались чем-то, что нельзя пережить.       Едва музыка прекратилась, Азъен «вернулся» в своё бренное тело и почувствовал на своем плече руку Алэна и дрожь, проходившей по ней. Подняв взгляд на Эрика, он увидел в его глазах слезы, быстро впитывающиеся в подушку.       — Не грусти, малыш, — прошептал Эрик одними губами, от чего Азъен на несколько секунд впал в ступор. Только после этих нескольких секунд он уже не был уверен, что тот вообще что-то говорил — может, ему всё показалось?       — Если в этом мире и осталось волшебство, то оно есть в музыке. Я давно это заметил, — заговорил Алэн над головой Азъена. — Не теряй его, Азъен.       — Не буду. Вы тоже не теряйте друг друга.       Со стороны лестницы Азъен услышал неторопливые шаги и звук захлопывающейся двери — в помещение вошел Густав. На лице застыло хмурое выражение, а во взгляде читалось недовольство.       — Янес, я могу понять, что ты переживаешь за друзей. Но хочу так же, чтобы ты знал, что я врач и для меня нет ничего важнее здоровья вверенных мне людей. Им нужен покой и тогда они гораздо быстрей встанут на ноги. Тебе это ясно, мальчик?       — Да, я всё понимаю. Простите меня, я совсем не заметил, как прошло время, — затараторил Азъен, стушевавшись под тяжелым взглядом мужчины.       — Густав, нам уже намного лучше. Он нас не утомляет, — попытался оправдать Азъена Эрик, поворачиваясь к лекарю. — Можно ему остаться?..       — Нет! — оборвал его мужчина. — И не спорь со мной. Мне лучше знать, что делать. А будете спорить со мной, вообще к вам никого не пущу!       Эрик и Алэн засмеялись — во время этой тирады Густав хотел показаться грозным, но вышло совсем наоборот. Даже Азъен едва сдерживал улыбку, слыша угрозы мужчины.       — Так, я, кажется, всё сказал. Янес, прошу на выход. Время уже позднее — не заставляй своих родных беспокоиться.       — Когда я снова могу прийти?       — Через два дня.       — Хорошо, — Азъен почувствовал, как его запястье крепко сжала рука Алэна, вынуждая посмотреть на него.       — Янес, — то ли спросил, то ли заметил тот.       — Мы скоро снова увидимся, — пообещал Азъен, целуя друга в щеку. Следом за ним он повернулся к Эрику. — Поправляйтесь скорей.       — Мы постараемся, — улыбнулся Эрик, отпуская друга.       Возвращаясь в замок глубокой ночью, Азъен переживал, что кто-то будет ждать его в покоях и непременно обо всем догадается. Он специально изменил свой путь через потайные ходы, чтобы пройти мимо комнат Мартираса и Гавриила. У обоих горели свечи, создавая полумрак, и звучали женские стоны. Только если в случае старшего брата это стоны удовольствия, то у второго они больше напоминали крики боли. Азъен давно заметил за ним склонность к грубому сексу и принимал это, как факт. Он уже не испытывал к этому отвращения или неприязни — даже интерес отсутствовал. Но в этот раз он почему-то задержался — что-то зацепило его взгляд.       Через небольшую щель в стене при слабом свете трех свечей Азъен видел лишь силуэты людей. Точнее — силуэт Гавриила, закрывающий собой женщину, стоявшую перед ним на коленях. Он двигался резко и быстро, заставляя её кричать каждый раз, когда он погружался в её тело максимально глубоко. От увиденного Азъена прошиб холодный пот — он не испытывал ни малейшего возбуждения — это было узнавание и осознание, что он уже видел подобное совсем недавно. В голове зазвучали слова Мартираса, когда отец спросил, где сейчас Гавриил: «… должен быть где-то здесь» — ответил тогда старший брат.       Перед глазами всё потемнело, а горло словно сдавили канатами, перекрывая воздух. Азъен медленно сполз по стене, зажимая рот, чтобы ни один звук не имел возможности вырваться на свободу. Только через несколько минут, успокоившись и обдумав всё, как следует, он начал убеждать себя, что всё это лишь его домыслы и фантазии. Тем палачом мог оказаться кто угодно и нет никаких подтверждений, что им был Гавриил. Умом он это понимал, а вот сердце продолжало колоть и кричать обратное — брат был тем палачом, кто первый изнасиловал Эрика и кто потом вернулся, чтобы свершить самосуд над мужчинами и нанести ещё тридцать ударов на двоих.       Азъену стоило немалых усилий, чтобы заставить себя подняться и уйти от покоев Гавриила, где женские крики звучали всё громче. В своих покоях он не зажигал свечи. Побросав всю одежду на пол, он ещё долго лежал на кровати, смотря в потолок. ***       С восходом солнца всё произошедшее накануне казалось лишь страшным сном — мысли о том, что Гавриил мог оказаться палачом теперь казались нереальными и смехотворными. Может, в брате и присутствовала доля жестокости, но не настолько, чтобы надеть черный капюшон, а потом ещё ослушаться указа короля и нанести ударов плетью больше в два раза.        Двадцать три Алэну и тридцать семь Эрику. Последний не мог нормально ходить больше двух недель, не скрипя зубами от боли. Иногда казалось, что он держался только благодаря Алэну — если бы того не было рядом, он давно сдался бы. Но блеск надежды в голубых глазах любовника придавал ему сил — он просто не мог сдаться и оставить его одного.       Жизнь быстро возвращалась в привычное русло, если не считать ночных визитов Азъена в публичный дом. Алэну и Эрику понадобилось больше недели, пока они не смогли передвигаться самостоятельно. Густав, как лекарь, радовался скорому выздоровлению своих пациентов, но во избежание последствий запрещал им делать резкие движения и переутомляться.       Пару раз Катарина приходила к друзьям вместе с братом. Азъен точно не мог сказать, как она переживает тот факт, что Алэн и Эрик — любовники. Она вела себя намного спокойнее, но иногда казалось, что это лишь показное. Возможно, она старалась справиться со своей влюбленностью, оттого и не приходила часто. Лишь через месяц, когда друзья поправились и не могли больше оставаться в городе, Катарина пришла попрощаться.       Азъен никогда раньше не думал, что расставания могут быть такими тяжелыми. За последний месяц он часто думал об этом, представлял, но на деле всё оказалось намного сложнее. Запряженную двумя лошадьми телегу нагрузили всем, что только может пригодиться в дороге. Азъену удалось взять из казны отца немного монет, чтобы друзья ни в чём не нуждались. По словам Эрика, этого «немного» должно хватить, чтобы построить себе дом или конюшню, как мечтает Алэн.       Они ещё не знали, куда поедут. Может, в ближайшие государства, может ещё дальше, но в Элладее они остаться не могут. Надежды, что они смогут увидеться когда-нибудь, практически нет, поэтому их прощание затянулось надолго. Катарина оставила друзей, вернувшись в замок, а вот Азъен не мог их отпустить так быстро. Слёзы душили, а слова комом стояли в горле, выходя хриплыми рыданиями. Эрик пытался успокоить расчувствовавшихся друзей и пообещал, что когда у них появится возможность — как только они найдут для себя пригодные условия для жизни — то пошлют весточку. Конечно, все они понимали, что на это могут уйти годы, да и неизвестно, дойдет ли письмо до адресата.       Лишь когда приближалось время рассвета, а на небе исчезали последние звезды, откладывать прощание они больше не могли. С тяжелым сердцем Азъен отпустил друзей, ещё долго смотря, как уменьшается их небольшая телега, постепенно исчезая вдали.       Первые лучи солнца начали освещать Илай, когда Азъен мчался на лошади в сторону леса, где всё ещё сохранялись темнота и прохлада. Раскрасневшиеся от слёз щеки обжигал прохладный воздух, бьющий в лицо. Лес встретил его успокаивающей тишиной, лишь редкие птицы пели на верхушках деревьев, приветствуя согревающее мир солнце, да негромкий шум ручья. То ли он сегодня тёк не так быстро, звуча намного тише, то ли Азъен просто не мог услышать всех звуков. Ему казалось, что он находится в вакууме, через который не могут прорваться ни он, ни посторонние звуки снаружи. Даже мелодия флейты, когда он начал играть, звучала не как всегда. Пальцы словно не принадлежали ему, вяло перемещаясь по клапанам. Рвущая душу боль не могла найти выход, а Азъену казалось, что в нём вот-вот что-то надорвётся, что изменит его на всю жизнь.       — Не плачь, малыш. Ты же помнишь, что обещал сделать для меня.       Голос Йенса, прозвучавший в голове, показался настолько отчётливым и близким, что Азъен вздрогнул, услышав его. Через секунду он не был уверен — мог ли он слышать его или же ему просто показалось. Только участившееся сердцебиение и дыхание свидетельствовали, что он что-то слышал.       Слёзы на глазах быстро высыхали, благодаря чему Азъен смог увидеть недалеко от себя движение не то тени, не то животного. Присмотревшись чуть лучше, он увидел волка, с опаской выглядывающего из-за дерева. Он хорошо помнил его — это тот самый волк, которого он встретил два года назад и в прошлом году на охоте с братьями. Животное не подходило к нему, словно опасалось чего-то или не узнавало. Азъен сам сомневался в своей догадке, а руки уже поднесли флейту к губам. Прозвучавшая мелодия слилась с журчанием ручья и пением птиц. Волк с любопытством приподнял уши, прислушиваясь к музыке — теперь она звучала чисто, как и должна звучать, а Азъен понял, что едва не перешёл за черту, где перестал бы оставаться самим собой. Слышал ли он голос Йенса или он ему просто показался, но он помог ему остаться на верном пути.       Волк, убедившись, что человек тот самый, которого он знал раньше, медленно подошёл, зарываясь носом в отросшие наполовину седые, наполовину чёрные волосы. Азъен отложил флейту, обнимая волка за шею.       — Он хотел, чтобы я оставался прежним, — шептал Азъен на ухо животному, точно оправдываясь. — Я стараюсь. Честно. Но если бы он знал, насколько мне сейчас тяжело. Его нет рядом. Теперь Алэна и Эрика не будет. Я надеюсь, что с ними всё будет хорошо, что однажды мы с ними увидимся, всё плохое окажется позади, а впереди будет только хорошее, — волк тяжело вздохнул, выражая свое скептическое отношение к сказанному. — Да, я знаю, что у жизни не может всегда всё быть хорошо. Если бы не было трудностей, люди не научились бы радоваться хорошему. Но неужели всегда должно быть так больно? Сколько я ещё смогу выдержать, пока не потеряю себя или пока не умру? Для меня это одно и то же. И сейчас я едва не умер. Может, дух Йенса до сих пор со мной и поддерживает меня? Я хочу в это верить, потому что это всё, что мне остаётся.       Волк отстранился от Азъена и лизнул того в щеку кончиком языка. В жёлтых глазах отражалось столько понимания и сострадания, сколько он никогда бы не увидел в человеческих глазах. Вскоре волк ушёл обратно в лес, а вместе с ним ушла и грызущая душу боль. Осталась лишь тоска, но Азъен знал, что она теперь навсегда останется с ним — ему придётся научиться жить с ней.       И он жил — радовался каждому новому дню, гулял в лесу один, иногда с Катариной, и ждал весточек от друзей. В тайне ото всех Азъен молился за их благополучие Аррониксу. Йенс говорил, что их бог не такой, как другие. Во дворце имелась большая библиотека, где хранились знания многих народов и поколений почти со всего мира. Только вот про этого бога Азъен на нашел ни единого слова, даже упоминания.       Он не знал, как правильно молиться Аррониксу и слышит ли он его вообще. Но несмотря на это уже считал его своим богом и просил лишь за своих друзей, чтобы беды обходили их стороной, и они поскорей нашли для себя лучшее место, где им будут рады.       После отъезда Алэна и Эрика конюшня Дирка быстро пришла в упадок. Он не мог справиться с таким объемом работы в одиночку, а нового помощника брать больше не хотел. Пару раз Азъен заходил к мужчине, чтобы узнать, как тот теперь живёт. Дирк сильно сдал всего за пару месяцев, ссутулился, лицо приобрело серый оттенок, как и глаза, но он всё так же ворчал и говорил, что со всем справляется. На какие-то мгновения Азъену казалось, что он видит сожаление в уставших глазах. Может, Дирк и жалел, ведь он лишился не только двух помощников — Алэн был ему как сын, а теперь его нет, и он не хотел заменять его кем-то другим.       Азъен немного жалел мужчину — из-за религиозных предубеждений и собственной вспыльчивости он лишился больше, чем двух помощников. Через полгода он лишился и своей конюшни, потому что больше не мог её содержать. Сначала он продал почти всех лошадей, а потом и амбар, перешедший в собственность короля.       Когда Азъен узнал об этом, то долго не мог решиться подойти к отцу с просьбой. Он и сам до конца не понимал, зачем ему это понадобилось, но не спросить не мог.       — Отец, я могу попросить тебя об услуге? — робко спросил Азъен, когда они с отцом остались наедине.       — Конечно, Азъен. Если это в моих силах, то я исполню твою просьбу.       — Я слышал, что конюшня на окраине города теперь принадлежит тебе. Что ты хотел с ней делать?       — Ещё не думал об этом. Скоро наступят холода и до весны она, думаю, будет пустовать.       — Отец, могу я заняться этим?       — Чем? — удивился Фредерик, смотря в блестящие глаза сына. — Хочешь заниматься лошадьми?       — Да. Я не хочу, чтобы это место пропадало.       — Ты хочешь заниматься этим один?       — Нет, я бы не смог. Мне хочется, чтобы там было, как раньше…       — Азъен, — Фредерик глубоко вздохнул. — Прошлого не вернешь и как раньше уже никогда не будет. Ты должен понять — твои друзья туда уже не вернутся.       — Я понимаю, отец. Хоть мне и хочется вернуть всё, как прежде, но сейчас я хочу восстановить конюшню. И Катарина будет этому рада — раньше она любила туда ходить.       — Азъен, ты ещё так молод для этого…       — Отец, мне скоро семнадцать лет, — возразил он. — Когда-то я должен начинать.       — Хорошо, — согласился Фредерик. — Только пообещай мне, что всё будешь обсуждать со мной или с моей десницей. И ещё что не будешь заставлять сестру заниматься тяжелой работой. Негоже юной леди заниматься чёрной работой.       — Конечно, отец, — улыбнулся Азъен, кланяясь отцу в благодарность.       — Ступай, сын. Я распоряжусь, чтобы амбаром занялись в ближайшее время.       Фредерик отпустил сына, старательно скрывая тёплую улыбку — его сын взрослел и уже подавал поводы для гордости, хоть и ни на секунду не задумывался об этом.