Бегущая

             Я немного не добежала вслед за Минхо до выхода из Лабиринта, обидно упала, споткнувшись о плиту. Мимо пробежал Бен, затормозил, но я махнула рукой, чтобы бежал дальше и бросил меня тут.       Времени доползти до выхода было предостаточно, а я хотела полежать и охладиться на плитах, пробывших в тени, а не на полянке, жарившейся весь день на солнце. Приятно было лишний раз рискнуть собой, когда твёрдо знаешь, что ничего за это не будет.       — Вставай, задница, — Минхо вернулся и не обидно пнул меня под рёбра, — пошли пить и карты сдавать.       Я выдохнула. Вездесущий куратор бегунов иногда раздражал очень неслабо.       — Иди, я догоню, — и посмотрела вслед убегающему глейдеру. Азиата не нужно было дважды уговаривать.       Я встала. В ногу что-то кольнуло, я автоматически нагнулась и хлопнула рукой, провожая глазами проворного стукача, который молниеносно скрылся в траве, блеснув на прощание красной лампочкой.       Что за чёрт?       На пальцах была кровь. Я подняла штанину, чтобы оценить масштаб ущерба, увидела ранку от укола, от которой молниеносно начали расходиться темнеющие, проступающие капилляры. Я уже знала, что это, но сознание отказывалось это принимать.       Ну что за…       Я увидела, как из картографической выходит Ньют. Видимо, Минхо сказал, что я легла у ворот и отказываюсь идти, и он пошёл меня мотивировать на движение самостоятельно.       Я улыбнулась, идя навстречу парню, почти поборов желание броситься ему на шею.       А дальше словно провалилась в колодец.       Последнее, что я видела прежде чем упасть, — перепуганное лицо Ньюта, бегущего ко мне, и забегающего в Лабиринт Галли, который неведомо как оказался у выхода раньше, чем бегун.              Парень, опирающийся на косяк двери.       — Ньют? Что ты тут делаешь? — я в спортзале молочу руками и ногами боксёрский тренажёр, не всегда успевая увернуться и получая синяки от снаряда. Куратор сказал, что если я заработаю меньше двухсот баллов на тренажёре, то могу готовиться к кроссу с раннего утра до позднего вечера.       — Пришёл посмотреть. Нельзя? — незнакомая и в то же время знакомая усмешка на лице школьного товарища.       Высокий брюнет смотрит на меня чуть ли не со злостью и почти дёргает за руки:       — Тебе нельзя туда, понимаешь?       — Да какого чёрта, Томас?! Я иммун! Этот сраный ваш эксперимент направлен и на нас!!! Я уйду за ним, сейчас или потом…       — Что за дурь, мать твою? Ты понимаешь, что умрёшь там!       — Я надеюсь на тебя и Терезу. Вы мне поможете ведь? Хотя бы ты. Не бросишь, Том?       — Как дела, Хеди? Или, может, сержант Ламарр?       — Хорошо, Ньют. Не нужно условностей, я пока только курсант. Назначение ещё тайное, — улыбаюсь. Мне приятно. — Как узнал?       Ньют стоит напротив меня, и в руках у него бутылка с виски.       — Не хочешь выпить? Отметить твоё сверхсекретное назначение?       — Как это у тебя оказалось? — удивлённо спрашиваю я, разглядывая то, что он принёс.       — Места надо знать.       — Ты меня ещё в школе удивлял своим умением доставать что-то невозможное.       — Скажи спасибо Галли.       — Обязательно, при случае.       Лицо вплотную к моему. Кажется, я чувствую его дыхание.       — Не смей, слышишь? Не ходи туда.       — Ньют, я должна. Я должна подготовить всё к твоему прибытию, — упрямо сжатые губы.       Удар кулаком рядом с моей головой:       — Прекрати!!! Я не хочу, чтобы ты там умерла, слышишь?       — Ты даже меня не вспомнишь, Ньют, — тихий горький шёпот на грани слышимости.       — Я тебя везде узнаю, — тёплые губы накрывают мои.       Напротив меня ещё одно знакомое лицо. Галли. Он в форме кадета корпуса ПОРОК.       — Хед, меня определили в эксперимент.       — Какого чёрта? У тебя айкью же не дотягивало до нужного порога?       — У тебя дотягивает, но ты в корпусе. Спасибо, конечно, на добром слове, — резонно говорит парень с изрядной долей яда в голосе. — Слушай, всё это — полная хрень. Я хочу сбежать к Правой Руке. Ты со мной?       — Я не могу, Галли, прости, — отступаю назад, качаю головой.       — Это всё из-за него, да? — парень закрывает глаза и ударяет кулаком по стене.       — Это всегда из-за него.       Я ухожу. Я не хочу поднимать этот разговор.       Круговерть.       …он не иммун.       …не отпускай его.       …не ходи.       …ПОРОК — это хорошо.       — ПОРОК — это говно! Звук пощёчины       Карусель останавливается.       Напротив меня светловолосая немолодая женщина.       — Канцлер Пейдж, я хочу принять участие в эксперименте, — в моём голосе твёрдость, которой я, увы, не чувствую, но я должна.       Должна стоять тут с прямой спиной, сложенными за ней в замок руками, расставив ноги на ширине плеч. Отчаянно труся, в самом деле.       — Это невозможно, кадет Ламарр, — каждое слово как камень. Это нельзя сказать ещё твёрже, чем сказано. Женщина, не отрываясь, делает записи на планшете.       — Канцлер, я хочу знать причину отказа. Я иммун, вы сами мне сказали, — ещё немного твёрдых фраз. Мне сказали, что Канцлер любит тех, кто умеет стоять на своём. Вот я и стою. Хотя уже тошнит.       — Сержант, вы нужны нам для охраны, а не для других целей. — Ей всё равно на мою твёрдость и цыплячий страх внутри. Она немолода и повидала всякое. Видит каждый день, когда на опытах умирают люди, когда поиск лекарства снова проваливается. Когда очередная вакцина оказывается бесполезна. У неё свой страх.       — Канцлер Пейдж, я вынуждена настаивать. В противном случае я приму меры. И я ещё не сержант! — Голова кружится от осознания своей смелости, но в конце фразы голос противно садится. Господи, да кто я и кто она? Кому я ставлю условия?       Женщина наконец отложила планшет в сторону.       — Что тебе не сидится на месте, детка? Ты через год вступишь полноценным членом в ряды ПОРОКа, будешь помогать нам строить дивный новый мир без больных этой кошмарной Вспышкой. У тебя великолепный потенциал. Ты хладнокровна, не подвержена гормонам, у тебя бесценный дар. Я тебе же обещала уже дом в том районе Денвера, который ты выберешь? — Голос женщины мягок, она говорит с ребёнком.       — Я хочу быть с подопытным Ньютоном, определённым в группу А. Я не вижу себя на стезе военного, — тихий голос. Мой? Определённо мой. Сколько мягкости и покорности — это было желание моих родных, а не моё. — Позвольте мне, канцлер… я больше пользы принесу как иммун. Я просто бойкотирую своё назначение, канцлер. Или уйду к Правой Руке. Вы этого хотите?       Холодные глаза изучают лицо.       — Значит, Галли продолжает сеять этот мусор… Хорошо, ему недолго осталось. Скоро он даже не вспомнит о своих намерениях. Снова.       — Он — нет. А я? Что со мной? — Мне было это мало интересно. Я всё знала от друзей. Точнее, от одного друга. На стратегию и просчёт всех вариантов была потрачена куча часов вместе с Терезой и Томасом в подсобке без камер, среди роботов-уборщиков и бутылей с чистящими средствами. Где меня вводили в курс дела, уже не пытаясь отговорить вместе. Поодиночке — до сих пор.       Пейдж наконец отвечает мне:       — Ты же понимаешь, кадет, что в Лабиринт ты попадёшь на общих основаниях? Без памяти, без привилегий. Только ты и твоё тело. И твоё имя.       — Есть способ вернуть память?       — Есть, конечно. Только тебе он не понравится… Мы тебя уничтожим, Хеди, если об этом узнает кто-то раньше конца первой фазы. Сначала твоего Ньютона, который не представляет никакой ценности для эксперимента, а потом тебя. — Она говорит это специально. Она не делает ничего, что не представляет ценности. Просто мы — новые переменные.       — Я не подведу вас, канцлер, — а хотелось с визгом обнять эту страшную женщину и поцеловать её в сухую щёку. Но я чётко поворачиваюсь на месте и иду к выходу. Чтобы сползти на пол за закрытой дверью.       — Ты не должна быть там.       — Заткнись, Том.       — Какой смысл? Мы отбираем лучших! Ты и так лучшая! Твоё место с нами, тут!       — Заткнись, говорю.       — Дура… Ньют не простит тебя.       — Мне плевать, Том. Я ещё со школы с ним. Так почему она решает, что кто-то лучше, а кому-то нужно заслужить это??? — голос срывается в крик.       — Мы с Терезой…       — Заткнись, пожалуйста. Я уверена на сто процентов, что она для тебя сделает то же самое.       — Но…       — Господи, ты достал меня. Я не сорву эксперимент, я дала слово Аве. Галли тоже туда закинули в итоге. Раз он может участвовать, то и я могу!       — Галли — это другое….       Кости плавятся, невыносимая боль разъедает меня кислотой. Внутри головы проносятся образы и воспоминания. Всё встаёт на полку с пугающей ясностью, заполняя все пустоты и пробелы. Наполняя всё, что я знаю, смыслом, а сам Лабиринт — бессмысленностью. Так строитель вкладывает кирпичики в недостающие пустоты. Делает всё цельным, монолитным, несокрушимым.       Оказывается, мы с Ньютом уже были знакомы. Мы даже один раз целовались, прежде чем меня включили в эксперимент. Мы учились вместе. Но сейчас была боль… А ещё этот чип в голове… который не даст сказать ничего лишнего. Ньюту его поставили, интересно?       Я открываю глаза и упираюсь взглядом в потолок. Горло дерёт, я, видимо, орала. Рядом сидит на стуле Ньют с закрытыми глазами и землисто-серым лицом. Я вглядываюсь в родные черты, не делая резких движений, чтобы не спугнуть этот миг. Миг прекрасного прошлого без памяти, перед тем как наш хрупкий мир разлетится на осколки.       Господи, мы были вместе до всего этого. Недолго, но были. Короткий миг счастья в мире, где не мог быть счастлив практически никто. Особенно не имеющий иммунитета. Как Ньют.       Я сжимаю зубы, чувствуя, как в носу свербят слёзы. Я буду беречь тебя. Я, будущий гвардеец ПОРОКа, и Ньют, винтик в убийственном эксперименте Авы Пейдж. Эта сука невероятно умна. И не просто так она разрешила мне участвовать, хотя могла бы стереть память до нужного ей момента и отправить обратно в казармы. Но нет. Я теперь тоже одна из переменных.       Я прикрываю глаза. Их слегка щиплет. Интересно, ему я могу рассказать? Это его не убьёт?       — Ньют, — тихо зову я и кашляю. По горлу словно наждачной бумагой провели. Лучше бы молчала.       Парень слышит мой голос и моментально приходит в себя, смотрит своим невозможным взглядом, в котором столько любви и столько боли и беспокойства. Я тону в этих шоколадных озёрах.       — Блин, Хед! Слава Создателям, ты жива. Я чуть с ума не сошёл.       Я снова прикрываю глаза. Создатели. Сраная куча кланка. Интересно, как там Томас с Терезой? Хорошо им спится, когда тут погибают ребята? Боже, я даже помочь им не могу. Не могу и не хочу. Пусть сидят в Лабиринте как можно дольше, пожалуйста. Пусть бегают, строят… тут так хорошо. И я буду бегать. Делать вид, что всё хорошо, и я знаю ответ на эту загадку, ответа не имеющую.       Я чувствую, как по скуле стекает слеза и противно залезает в ухо. Миг полной вселенской беспомощности. Море отчаяния.       — Эй… ты чего? — Ньют тихо садится рядом и стирает мокрую дорожку пальцем. Глаза светятся неподдельным беспокойством.       Он не помнит меня. Я для него — новая книга. Не сержант Ламарр, самый юный кадет ПОРОКа, получивший звание. Лучшая на курсе. Влюбилась в неиммунного.       — Ньют, я обязательно расскажу, — тихо говорю я, — это пока слишком больно.       — Что ты вспомнила? — он смотрит на меня напряжённо, словно чувствует. Ну да, у него хорошо развита интуиция. Как и у меня. У меня вообще чуть ли не дар предвидения. Поэтому меня назначили в армию. Стратег-провидец. Как они меня отпустили? Томас с Терезой вовсю трудятся на благо ПОРОКа. Телепаты сраные.       — Много чего. — Я закусываю губу. Жест, от которого меня так и не смогли избавить кураторы. — Я обязательно расскажу, когда пойму, что из этого тебя и меня не убьёт.       — Что? — парень хмурится и слегка подаётся вперёд.       — Ты слышал меня, Ньют, — говорю я, чувствуя тошноту и слабость. — У нас с тобой в головах чипы. Если я расскажу тебе или кому-либо больше, чем можно, это убьёт сначала тебя, а потом меня.       Воспоминания заполняют голову, чистые, светлые. Каждое на своём месте. Каждое где нужно. Скоро вернутся старые привычки. Как скоро я буду вытягиваться по струнке от каждого грозного оклика? Что Тереза со мной сделала? Стёрка должна подтирать всё сейчас. А я как будто вернула всё. Вернулась в себя.       Ньют смотрит на меня долгим пристальным взглядом. Я не выдерживаю. Я не могу ему врать. Но должна. Обязана. На лбу залегла морщинка, выдавая его беспокойство, недоумение, лёгкую грань обиды. Меня учили читать лица как открытую книгу. Он не понимает, почему я такое говорю. В глубине души он готов умереть, но узнать. Любопытный родной Ньюти.       Я тяжело сглатываю и беру его руку, сейчас спокойно лежащую на покрывале. Он словно не решается дотронуться до меня. Каждый жест — как под лупой. Каждая эмоция — под микроскопом. Я отслеживаю и фиксирую всё это, выявляя тревожные для себя звоночки.       — Ньют, — твёрдо говорю я, — я клянусь всем, что мне мало-мальски дорого: я расскажу тебе всё, что можно. Я не закроюсь как Уинстон, остальные или как Галли. Дай мне просто смириться с возвращением памяти. Я расскажу именно тебе, без утайки, первому.       Эта твёрдость — единственное, что я сейчас могу дать столь родному мне человеку. Непоколебимая уверенность, которую я обязана показать ему. Ну, про Галли я кривила душой. Мне-то он чуть-чуть рассказал. А с остальными вёл себя так, словно кукушка была не в порядке.       Почему они все молчат? Потому что знают, что творится за стенами. Что Лабиринт — это загадка без отгадки. Что всем лучше сидеть тут так долго, насколько это возможно. Теперь мне стало понятно, почему меня не трогали гриверы. Мой профиль, видимо, не был выгружен из их системы. Интересно, пофиксили этот баг? Кому сказать спасибо?       Мысли… тысяча мыслей. С кочки на кочку в хаотичном порядке. Я снова буду много думать. И с этим ничего не поделать.       — Хеди, — Ньют смотрит на меня со странным выражением лица. Смесь безграничной нежности, страха, неверия. — Ты как будто изменилась.       — Да? — я рассеянно улыбаюсь, с усилием возвращаясь обратно. — Я посмотрела бы на тебя, если бы после двух лет паралича тебе вернули конечности. Просто поставили на ноги, сказали бы «иди», и ты бы пошёл. Без подготовки, реабилитации и изнурительных упражнений.       Парень поджимает губы.       — Хед, там есть что-то хорошее? — спрашивает тихо.       — Хорошее есть. Но в целом мы в дерьме, — так же тихо говорю я, — по самую макушку.       — Тогда… тогда давай как-нибудь потом. Давай я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечать, что сможешь?       Ньют словно начал бояться меня. Только этого мне не хватало. Я зажмурила глаза, усмиряя закипающие слёзы.       — Ньют, — сипло говорю я, голос садится, — не нужно меня бояться как остальных прошедших метаморфозу. Я знаю, что ты их избегаешь. Не избегай только меня. Хорошо? — я открываю глаза и смотрю в его карие, ища, за что там можно уцепиться.       Ньют касается губами костяшек на моей руке, которая сейчас была в его пальцах.       — Только для тебя я готов сделать исключение, — тихо отвечает он, бледно улыбаясь и целуя в губы. Бережно и нежно. Затем отстраняется: — Мне это всё не нравится, но за дверью дежурит Галли, — он на миг сжимает челюсть, выдавая раздражение, — умолял чуть ли не на коленях пустить его поговорить с тобой наедине, когда ты придёшь в себя.       Я касаюсь лица Ньюта, провожу большим пальцем по нижней губе и, несмотря на усталость после метаморфозы, чувствую внизу живота желание.       — Ньют. Ты бесконечно мне дорог, — говорю я, вкладывая в сипящий голос весь спектр чувств, которые я к нему испытываю. Жаль, Ньют не эмпат в той мере, чтобы все тараканы в голове единоразово померли. — Тебе не за что бояться. Я не променяю ни за что в жизни тебя на Галли. Хорошо?       Ньют ещё раз целует меня и отстраняется.       — Есть хочешь? — вместо ответа спрашивает он. Взгляд потеплел, и это было лучше любых ответов.       — Было бы неплохо, — киваю, — и ребятам передай, чтобы зашли ближе к вечеру.       Ньют кивнул и вышел. В коридоре я слышу сквозь дверь низкое гудение двух голосов, затем в комнату заходит Галли, недовольно морщась.