Бегущая

      — Что? Тебя грозились без яиц оставить? — хмыкаю я, поднимаясь на подушки.       Былого стеснения нет, я с ним знакома уже столько, что считать лень. Да и казарменный юмор имеет место быть.       — Не смешно, — парень бросает на меня такой взгляд, что мне могло бы стать неловко ещё сутки назад, но не сейчас, когда я знаю больше, чем знала до этого. — Как самочувствие?       — Как у кучи кланка, — пожимаю я плечами. Местное словечко звучит почти инородно. Пока у меня в голове лёгкий конфликт: Хед вчера и Хед сегодня.       — Что вспомнила? — Галли садится на край кровати, стараясь особо на меня не пялиться. Это очень очевидно. Парень смотрит куда угодно, но не на меня. Нервничает? Стесняется?       Или все дело в чувствах, которые он ко мне испытывает?       — Все, — коротко отвечаю я. — И все так ясно, словно проснулась от стремного сна.       Строитель кивает.       — А ты… как? — спрашиваю я осторожно, чувствуя легкое беспокойство за друга.       Я помню, что последнее, что я видела перед тем как отключиться, был Галли, который забежал в Лабиринт вопреки всем запретам. Интересно, наказали?       Парень хмыкает и задирает футболку, демонстрируя мне обширный синяк на рёбрах и хорошую спортивную форму живота.       Неужели тренируется?       Хотя с его загрузом жиром особо и не заплыть.       Я, забывшись, касаюсь пальцами фиолетового, уходящего в черноту пятна на коже, и строитель дергается, отбрасывает мою руку и возвращает футболку на место.       — Кто тебя так? — спрашиваю я тихо, перебарывая сиюминутное смущение от того, что прикоснулась сейчас к человеку, которого давным-давно сама себе пообещала не трогать вообще, чтобы не доставлять ему лишнего беспокойства.       Да он и сам с этим справлялся.       Галли покусывает верхнюю губу, старательно скрывая раздражение, и потом смотрит мне в глаза. Пристально и прямо, впервые за все время, пока сидел тут, рядом со мной.       — Ньют, — отвечает, — за то, что забежал в Лабиринт типа. А потом тихо предупредил, что если я ещё раз посмею тебя лапать, то он выставит меня отсюда нахрен.       — А что Минхо и Алби?       Галли качает головой:       — Посмотрели на нас и сказали, что в порядке исключения я обойдусь без ямы. Ньют меня достаточно типа наказал.       Я прикрываю глаза, справляясь с двумя демонами сразу — беспокойством и раздражением.       Вот этого мне не хватало.       — Галли, прости меня…       — Ты-то тут при чем, Сержант? — едко спрашивает он. — Я ещё в штабе знал, что все это бесполезно. А тут… Пришёл в себя после Метаморфозы, вспомнил твой вопрос в бойцовском круге, подумал: «а вдруг?». А потом вспомнил, как вы с Ньютом сразу вместе исчезли. — Он машет рукой, показывая, как сокрушён моими действиями. — Ты просто не представляешь, насколько ты отличаешься от девчонок, которых я видел в этой жизни. Даже в Корпусе. Ты…       — Перестань, — жёстко обрываю я Галли. — Давай не будем, хорошо? Мы все решили. Давай, как в Корпусе, просто будем друзьями?       Опять? Он опять начал этот разговор, который уже однажды был между нами?       Парень криво усмехается и качает головой:       — Я честно попробую, просто потому, что уважаю тебя, Хед. Я на самом деле пришёл по другому вопросу.       — Я слушаю тебя, — отвечаю я, стараясь успокоиться.       Демоны не сдают позиций, и имя им становится легион.       — Если мы отсюда выберемся, ты пойдёшь со мной к Правой Руке? — Галли смотрит на меня с затаенной надеждой.       Я чувствую грусть и раздражение одновременно. Когда до него дойдёт?       — Только если Ньют пойдёт, — отвечаю ему я, глядя в зеленые глаза строителя.       Галли кивает. Мнётся, не зная, что ещё можно на это все сказать.       — Выздоравливай. Я рад, что ты все вспомнила, — говорит наконец он, поднимаясь. — Ты же понимаешь, что этого разговора не было?       Я киваю, чувствуя облегчение.       — Я понимаю это лучше всех остальных, — отвечаю я. — Если что, ты пришёл просить не применять к тебе санкций касательно твоей выходки. И узнать, как я себя чувствую.       Галли кивает.       — Это уязвит мое самолюбие, но за это мне не будут снова ломать рёбра. — Он взъерошил пятерней волосы. — И ещё, Хед, — он отходит к двери и берётся за ручку, собираясь выйти.       — Да? — Я почти прикрываю глаза, давая им отдых, но снова прислушиваюсь.       — Если у Ньюти окажется совсем дерьмовый иммунитет, знай, что я тебя буду ждать.       Стакан с водой, вопреки надеждам, разбился не об голову Галли, а об закрывшуюся дверь.       Я, наконец, остаюсь одна со своим внутренним миром.              На что похож мир после Метаморфозы? Это сложно так сразу и просто объяснить. Если собирали пазлы от краев к центру, намеренно пропуская важные участки, — поймёте.       Если нет — соберите однажды так. Потеряйте половину. Переверните все оставшиеся. И собирайте.       Оставьте пазл на столе на год. Пусть его собирает кто-то ещё, забудьте, куда дели остальное. А потом найдите и заполните пустоты.       Вышло? Вот это я сейчас. Лежу, смотрю в потолок, наслаждаюсь тишиной и думаю, как жить дальше.       Дальше нужно найти выход. Выбраться отсюда и дойти до Правой Руки с Ньютом. Я знаю, что у Сопротивления есть свои медики, которые тоже умеют создавать сыворотку.       Я не верю, что Ньюту поможет Пейдж. Она загонит его экспериментами, загонит за стекло и будет тестировать на нем то, что будет разрабатываться.       Я не хотела и не хочу ему такой судьбы. Я не дам его ПОРОКу.       Но сначала нужно выйти.       И сейчас я лежу, беззвучно шевеля губами в немой потолок, и молюсь, чтобы мы не потратили на выход ещё годы.       Господи, я должна была спросить у Томаса и Терезы насчёт этого. Выпытать все, уверяя, что ничего не вспомню.       И не должна была, по-хорошему, вспомнить. Но меня отравили Вспышкой, и память вернулась. Я не понимаю этого механизма; скорее всего, вирус вступал в конфликт с чипом, который стирал память.       Это было единственное объяснение, почему те, кто проходил через это, обретали память.       Ложную или настоящую? Тоже вопрос. Я смутно помню, что в механизме стерки была функция подмены. То есть ПОРОК мог подселить воспоминания.       Вся проблема в том, что я никогда не присутствовала на операции чиповки. Мне она делалась под наркозом, и я не нашла ни одного нового шрама или выпуклости на теле. А Томаса или Терезу спросить не решалась.       Нужно поспать.              Чуть позже, когда горло не так дерёт и я не срываюсь в сип, я сижу на кровати. Рядом со мной на стульях сидят Алби, Минхо и Ньют.       Я чувствую себя очень неплохо. Выспавшейся, отдохнувшей. Даже мысли сидят на своих полках.       Почти не нервничаю.       — Итак, — прокашливаюсь, собираюсь с мыслями, — я… короче, я не знаю, как об этом лучше поведать так, чтобы все остались живы.       Господи, что из этого им можно рассказать?       Я перебираю содержимое своей головы, откладывая в сторону конкретику, тасуя ее в расплывчатые формулировки, вуалируя все, что можно.       И то, что нельзя тоже.       — Если коротко: за любое неверное слово нас с Ньютом могут убить, — наконец выдаю я самую важную часть. Чтобы сразу убрать момент «пыток с пристрастием».       Минхо и Алби переглядываются, Ньют мрачнеет.       — Я… мы… короче, мы тут для того, чтобы найти выход из Лабиринта. Сами. Это не тюрьма. Это как… община, — я тщательно подбираю слова, собираясь заткнуться при любом намеке на головную боль. — Я пришла сюда по своей воле, хотя не должна была. Я типа как охранник у Создателей. Один из винтиков подразделения их армии.       Горло перехватывает спазм, как будто кто-то невидимый влез в меня и схватил изнутри за горло, обрывая корявый словесный поток.       Словно предупреждая.       Теперь я понимаю, о чем говорил Галли и остальные. Почему они молчат.       — Мы с Ньютом учились вместе в школе, в одном классе. А Галли… Галли тоже был со мной, а потом его включили в эксперимент.       — Чудесно. Это все? — резко спрашивает лидер глейдеров, как-то по-новому глядя на меня. И мне очень не нравится эта эмоция на лице друга, с которым мы тут прошли огонь и воду.       — Это все, что я могу вам рассказать и не умереть. Остальное не столь важно на самом деле. Но когда мы найдём выход, вы узнаете вообще все. Обещаю. — Я делаю умоляющие глаза. Надеюсь, получилось. — Правда.       Алби раздраженно выдыхает, Минхо смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.       — Стоп, — медленно говорит он, во взгляде явно созревает некая мысль. — Ты… типа солдат? Солдат этих кланкорожих, отправивших нас сюда?       — Не солдат, — поправляю я его, неосознанно морщась, — кадет. Ученик.       В душе селятся первые зерна страха, что мои друзья, самые близкие тут люди, могут от меня отказаться.       Дальше все будет зависеть от того, что я буду говорить и делать.       — Я тут потому, что тут Ньют, — тихо открываю я самый болезненный свой секрет. — Я выпросила сюда путешествие. Добровольно. Пожалуйста, — я смотрю в глаза каждого по очереди, вымаливая прощение за то, что так мало могу рассказать. — Я все та же Хед, вы все — моя семья. — Я чувствую, как в носу защипало. — Я просто не могу рассказать практически ничего, и даже те крупицы, которые у меня есть, я от вас скрывать не стала.       Голос снова пропадает. Не могу я пока долго говорить, как бы мне того ни хотелось. Организм сорван Метаморфозой.              Алби качает головой, трёт лицо ладонью, приводя мысли в порядок.       — Поверить не могу, — тихо говорит он и грустно усмехается. — Ладно. Давайте расходиться. Хед сейчас нужно отдохнуть.       — Когда мы выберемся отсюда, я найду способ вам все рассказать, — сиплю я, — все до последней мелочи.       Минхо хлопает меня по плечу, вставая. Дружеский жест поддержки и внимания.       Я расслабляюсь.       — Хед, мы тебе верим, — серьезно говорит он, глядя в глаза. — Мы схавали вместе достаточно кланка, чтобы понимать: если ты что-то не можешь сделать, то это только потому, что ты действительно не можешь.       Я бледно улыбаюсь на это замечание, Алби кивает, соглашаясь с куратором бегунов.       — Отдыхай, Хед. Ньют, Минхо — пойдём отсюда. Завтра ждём тебя в Лабиринте, — говорит наш главный.       Ребята уходят, оставив меня наедине.       Не знаю, как это получилось, но я смогла уснуть, хотя в голове был полнейший хаос.       А мне нужны были силы.              На следующий день я говорю с Ньютом. И ему я рассказываю гораздо, гораздо больше.       Если бы знала, какие будут последствия, я бы молчала как партизан, утаив все до последней крупинки.       Особенно про Вспышку. Кажется, его сломала именно эта информация. Странно, что наши головы остались на местах. Я прислушиваю к своим ощущениям, прежде чем выдать очередную порцию информации. В каких-то местах голова начинает болеть. В каких-то — все ровно.       И я аккуратно держусь линии «все ровно». Чувствую, как по спине стекает пот от страха за нас. И рассказываю почти все, что знаю и могу сказать.              Ещё на следующий день я остаюсь в Глейде, не чувствуя ни моральных сил, ни смысла идти в Лабиринт, зная его суть. Сесть в одном из коридоров и сидеть там до упора было вариантом, только когда работали все выходы. Сейчас, тройками, нужды в этом не было. И не отсидишься.       Поэтому я сажусь в картографической сортировать разрисованные листы бумаги и перебирать появившиеся воспоминания.       Будни в казарме, ежедневные тренировки, часть которых я хочу возобновить, исходя из технических возможностей этого места. Просто чтобы не выйти отсюда бревном, когда представится возможность покинуть эти стены.       Тереза, Томас, Галли, Ньют, ПОРОК…       Снаружи слышится шум, крики, топот ног.       Я, заинтересованная тем, что произошло, выхожу на улицу и ощущаю холод.       Из Лабиринта ковыляют Минхо и Бен, таща на плече Ньюта, который подволакивает ногу.       Я бегу вперёд к ним, испытывая страх за Ньюта. Гадая, что произошло, считывая информацию с лиц; движения неосознанно на автомате.       Они явно очень огорчены. И это огорчение не того порядка, когда друг просто криво поставил ногу.       — Что случилось? — я останавливаюсь перед ребятами. Минхо аккуратно опускает Ньюта на землю. Тот шипит, вытягивая вперёд ногу; штанина задралась, и я вижу, что лодыжка опухла.       Не вывих. При вывихе это выглядит иначе.       Перелом?       Снова страх. Если у него перелом… я не хочу об этом думать.       — Подвернул ногу, — бурчит Минхо, не глядя мне в глаза и вытирая лоб, покрытый испариной.       Интуиция орет, что они явно что-то темнят. Да по выражениям лиц видно.       — И все? — Откуда у меня эта сталь в голосе? Нервы, не иначе.       Ньют, поджав губы, смотрит перед собой.       — Ньют, что случилось? — спрашиваю я, заглядывая в лицо парня. Пытаясь прочитать все ответы.       Давай, расскажи мне, пожалуйста. Я не чужая.       — Минхо же сказал: ногу подвернул, — резко говорит парень. Но мне все равно на эти интонации. Если нужно, я выбью все пытками.       Я отшатываюсь и оглядываюсь на стоящих вокруг парней.       — Все вон! — рычу я, понимая, что, скорее всего, Ньют не хочет говорить при всех. — Занимайтесь своими делами. Живо!       Ребята расходятся, разочарованно переговариваясь между собой. Ну конечно, тут хоть какое-то приключение в их повседневной жизни, а я всех разогнала.       Негодяйка.       Я снова смотрю на Ньюта. Внимательно, цепко.       — Что случилось? Как ты умудрился подвернуть ногу? — тихо спрашиваю я, краем глаза видя, что из Хомстеда выходят Джефф с Клинтом и движутся в нашу сторону. Лишь бы не очень быстро.       Я нарочно не говорю «сломал». Я не медик.       Бен уже ушёл к Алби вместе с Минхо — видимо, обсудить ситуацию, и мы сейчас сидим одни.       — Да спрыгнул я, Хед, — зло выплевывает парень, — сдохнуть хотел, вот и все! После того, что ты мне рассказала… я понял, почему ты замыкалась в себе.       — Я тогда ничего не знала, — возражаю я севшим голосом, не веря в то, что он сказал, осознавая, что информация через уши идёт слишком медленно.       А потом на меня падает осознание того, что случилось.       Он же такой сильный, все же хорошо…       Он пытался умереть… какой же дурак…       — Ньют, — я чувствую, как в носу свербит, а ещё полную растерянность, — ты хотел меня оставить тут одну? После того как неоднократно клялся…       Я прячу лицо в ладонях, не желая его видеть сию секунду, и неконтролируемо всхлипываю.       Как же я расклеилась.       — Да ладно тебе, — устало говорит Ньют, касаясь пальцами моего колена, — тебе бы не дали быть одной. Тут Алби, Минхо, Галли наконец.       — Господи, какой же ты дурак! — Я отнимаю ладони от лица. — Мне. Не. Нужен. Никто. Кроме. Тебя! — Я рявкнула ему в лицо, срываясь с цепи внутреннего спокойствия, чувствуя, как кружится голова, как стало сложно дышать.       Как раз в этот момент к нам подошли медаки. Джефф смотрит на меня недовольным взглядом.       Это последняя капля.       Я вскакиваю и убегаю в Рощу зализывать душевные раны.       Мне нужно побыть одной.       Я должна понять почему.              Я как раз заканчиваю рыдать, когда рядом плюхается Минхо.       Я мельком смотрю на него: куратор бегунов выглядит уставшим, задумчивым и очень грустным.       — Что, — гнусаво бурчу я (ну а что? Порыдайте так же, а я послушаю, как вы будете говорить), — тоже порыдать пришёл?       — Угу. Будем тут реветь, есть мороженое и передавать друг другу бумажные платочки, — бурчит друг, ненавидящий, когда я плачу. Порылся в кармане и протянул мне какую-то не слишком свежую тряпицу. — Телека с душераздирающим фильмом о великой любви не хватает только. Вытрись. Видок у тебя тот ещё.       Я вытираю мокрое от слез лицо, сморкаюсь и кладу тряпочку рядом. Не отдавать же обратно.       — Чего пришёл-то? — прерывистый вздох, результат прошедшей истерики сдержать не получилось.       — У меня фетиш: смотреть, как ты рыдаешь и давишься соплями, — пожимает плечами Минхо и получает от меня лёгкий удар в плечо. — Жаль, не успел к кульминации.       — Блин, хорош балагурить, — бурчу я. На душе, в общем-то, светлеет потихоньку. Такая у Минхо была суперсила.       — Да я узнать у тебя хотел. Какого рожна Ньют мог полезть на эту стебанутую стену и решить, что он хочет сигануть вниз?       Я тяжело вздыхаю. На плечах — весь вес этого мира, приправленный отчаянием от поступка родного мне человека.       Я нарочно не говорю даже в мыслях слово «любимый», потому что боюсь последствий.       — Минхо, я сама в растерянности. Ничего не предвещало, — отвечаю. Как просто, оказывается, кривить душой в критической ситуации. Даже не подозревала.       — Ты ему там лишнего не наплела? — с подозрением смотрит на меня глейдер, хмуря чёрные как смоль брови.       Наплела, Минхо. Но тебе не скажу. Реакции Ньюта мне хватило.       — И что за история с Галли?       «Вот оно», — думаю я с неожиданным облегчением, цепляясь за эту шаткую, как Хомстед, версию.       — Я не уверена, но, быть может, результат ревности? Мы с Галли общаемся неплохо, Ньюту не нравится, — пожимаю я плечами, молясь, чтобы эта дурацкая версия была тем, за что он зацепится.       Я не могу представить степень обиды друзей за то, что я рассказала все Ньюту, а не им.       — Что-то я сомневаюсь, — дернул плечом азиат, — мы с тобой тоже хорошо общаемся, и с Алби. Ну и могу напомнить про твоё помутнение рассудка и то, что наш кланкоголовый суицидник однажды вытаскивал меня из твоей кровати.       Тут уже повторяю его жест я.       — То, как ты это рассказываешь, звучит ещё более двусмысленно, чем может быть. А про мое «помутнение» знаем только мы.       Минхо пожимает плечами, не глядя на меня.       — Ну уж простите. Как есть. Один хрен, ревность — не про этого шанка.       Мы молча сидим. Шелест деревьев разбавляет тишину.       Они же не знают, что там снаружи выжженная пустыня. И то, что мы ещё долго будем вспоминать с теплотой уют, зелень и тишину этого места.       — Не знаю, Минхо. Думаю, тебе стоит спросить у самого Ньюта, чем он руководствовался, — говорю я, вставая с земли и показывая, что разговор окончен.       — Хед. Кстати, — бегун окликает меня, пока я не ушла.       — Да?       — Ты вспомнила, откуда у тебя эта стебанутая наколка на шее?       Я поджимаю губы.       Конечно, вспомнила.       — Да, Минхо. — Я хмыкаю, неожиданно развеселившись от возникшего воспоминания. — У меня на шее должна была быть надпись «Это ПОРОК», но татуировщик то ли меня не расслышал, то ли ещё что, и вышло как вышло.       — Ясно, — кивает парень, — а зачем?       — А это я пока не могу тебе рассказать, шанк, — качаю я головой и все же ухожу, шурша листьями под ногами.       О моем прошлом, кроме общих фраз, знал только Галли. Ньюту и тому было неведомо, что я кадет Ламарр. Ибо эта информация грозила разорвать мне голову с первой буквы звания.              Я поднимаюсь в лазарет и мнусь у открытой двери, моля мироздание о смелости и силе духа. Рука ложится на дверную ручку и толкает дверь внутрь.       — Вот теперь и ты тут, — тихо говорю я, заходя внутрь и прикрывая за собой дверь.       Ньют лежит на спине, заложив руки за голову, и смотрит в потолок. В общем-то, любимая поза у нас обоих. Мне так лучше думается. А ему?       Как оказалось — чужая душа потемки. Даже душа дорогого человека.       Хотя будем до конца честны: у меня наверняка на данный момент секретов от лежащего на кровати парня побольше, чем у него от меня.       Так что не мне жаловаться и страдать.       При моем появлении по его лицу пробегает болезненная гримаса.       Что это? Он не хочет меня видеть? Стыдно? Что?       — Да уж, — морщится Ньют.       Повреждённая нога в гипсовом бинте лежит на подъеме.       — Ты в итоге сломал ее? — спрашиваю, присаживаясь рядом. Опасаясь ответа и горячо желая знать, что с ним.       Что дальше с нами?       Ньют вздыхает и прикрывает глаза. Ещё один жест на двоих. Это я отмечаю с неким удовольствием: мы похожи. Это хорошо.       — Трещина, как сказал Клинт, — наконец отвечает мне парень.       Я поджимаю губы, принимая ответ. Если трещина, то, скорее всего, Ньют не сможет бегать. Гипс — это хорошо, но у нас нет рентгена, ничего такого, чтобы отследить заживляемость его ноги.       Я придвигаюсь ближе к парню и прячу лицо у него на плече, чувствуя, что снова сейчас заплачу.       Как много во мне слез? Как скоро я их выплачу и они закончатся?       Наверное, никак не раньше, чем наши проблемы.       — Какой же ты дурак, — говорю я тихо. — Я тебе разве сказала, что там совсем нет жизни? Я разве тебе это говорила? Лекарство разрабатывают, Ньют. Потерпи. Я не могу ничего больше сказать — они убьют нас. — Я прижимаюсь щекой к щеке Ньюта. — Мы выйдем отсюда.       Я даже не сказала ему, что у него нет иммунитета. Мы все должны быть в равных условиях.       Но кто-то оказывается равнее других.       Он поворачивает голову.       — Пообещай мне, Хед, что, что бы ни было, ты будешь рядом.       — Ты чертов эгоист! — Я всхлипываю и улыбаюсь. — Я не говорила никогда, что брошу тебя.       — Это мне и нужно. Без тебя в Лабиринте я стал слабым.       — Что теперь? — хмыкаю я, глядя на парня, почти восстановив душевное равновесие. — За ручку с тобой бегать?       Ньют дергает щекой, уязвлённый моей шуткой.       — Я не уверен, что буду бегать, — тихо отвечает он, — буду сидеть тут, ждать тебя. Видимо.       Я вздыхаю и снова обнимаю его.       — Столько пережить тут на протяжении двух лет, — шепчу я, гладя светлые волосы, — и попытаться сделать такую глупость… ты чуть не оставил меня тут совсем одну!       Ньют мягко сжимает мою руку, лежащую у него на груди.       — Прости, — шепчет он и целует меня в скулу, — обещаю, больше не повторю.       — Если уйдём — то вместе, — говорю я, целуя его лицо, чувствуя щемящую нежность.