Бегущая

      В какой-то мере метаморфоза добавила красок в повседневную жизнь. Когда знаешь чуть больше, чем остальные, — живётся легче в каком-то смысле. Теперь я не раздумывала, что за таблички понатыканы по всему Лабиринту и что на них написано.       Всю фразу с таблички можно было заглавными буквами перевести в надпись: «ЭТО ПОРОК». То же самое, что должно было быть у меня на шее, но не стало.       Хотя, думаю я, это было сделано специально.       Второе, что меня беспокоило, — это местонахождение чипов и кто нам их ставил. Я очень хотела извлечь их сразу, как только получится вылезти из этого места, потому что мне категорически не нравилось, что у меня в голове есть что-то, что меня контролирует. Ребятам вокруг было в какой-то мере хуже: их контролировала стёрка, которая могла делать с разумом дикие и удивительные вещи.       Я пару раз была в лабораторном блоке, потому что нас учили делать взрывчатки из подручных средств, показывали, как ведут себя шизы в той или иной ситуации.       Модуль стёрки был у каждого члена ПОРОКа, не входящего в совет или в научную группу. Например, нам, курсантам, это было отличное подспорье в моделировании кучи разных ситуаций.       Не нужно было тратиться на обустройство локаций и полос препятствий, максимально приближенных к реальности. Достаточно загнать всех в класс, и с помощью манипуляций на компьютере все попадали в нужную ситуацию.       Стёрка была тренажёром для психики, увеличения реакции в критических ситуациях, а ещё — отличным средством контроля над армией. Раньше я об этом не очень задумывалась. Ровно до встречи с Ньютом и входа в Эксперимент я думала, что так нужно.       Нужно стирать Галли память в первый раз, когда он узнал, что его родители в «Правой Руке».       Во второй — когда ПОРОК их убивает в карательной акции.       Третий — сейчас, перед Лабиринтом. Но до сих пор Галли умудрялся хранить память о «Правой Руке» и о том, что ему нужно выбраться из ПОРОКа.       Четвёртая стёрка должна была поджарить ему мозги, потому что удаление памяти — процесс сам по себе не очень безопасный. Вообще, влезать в мозги — дело очень тонкое, и хотя наши технологии значительно продвинулись вперед, без эксцессов и жертв не обходилось. И я не удивлюсь, если Галли уже сейчас потихоньку начнёт съезжать с катушек. Единственное, что не даёт превратиться ему в агрессивный овощ, — хорошие физические и умственные показатели. Но в четвертый раз он в лапы ПОРОКа попасть не должен.       Иначе — труп.       Скорее всего, сейчас его мучают сильные головные боли и слишком резкие воспоминания.       Это как резать по одному и тому же месту несколько раз подряд, стоит только рубцу поджить. Остаются шрамы, каждый раз глубже и резче.       Мне было жаль парня. Его наказывали за грехи родителей, а ещё старались перевоспитать в некой извращённой манере, не стараясь осознать, что ему это не нужно. Парня нужно было просто отпустить, пока он не умер. Но ПОРОКу нужны были верные собаки, которыми можно управлять.       Я вздохнула и отложила в сторону очередную карту.       Почему я не спросила у Томаса перед уходом, в чем смысл всего этого? Даже сейчас я смотрела на карты и видела только знакомые входы, выходы, переходы. Стены. Тупики.       Цифры.       Эти цифры что-то определенно значат, и не просто так запущен восьмидневный цикл с повторяющейся конфигурацией. Как будто нам терпеливо показывали раз за разом что-то, что мы должны были понять. Хлопнуть себя по лбу, вскочить с места и решить эту стебанутую загадку.       Я ощущала себя как ребёнок, которому раз за разом показывают восемь сложных математических формул и спрашивают: «какой ответ?»       От этого болела голова и хотелось плакать, потому что я не понимала ни этих цифр, ни логики.       Зачем было вначале четверо ворот, когда нас было так мало, а когда стало больше — трое ворот закрыли?       Однозначно было только одно — там выхода не было.       Однозначно я понимала одно — если я сюда затесалась практически случайно, то остальные были далеко не глупы. Перед отправкой учитывалось много данных, основанных на бесконечных психологических и логических тестах.       Сюда отправляли самых умных, самых сильных, самых выносливых. Выбраковка была жесткой. Абы кто не затесался. Даже те, кто приходил сюда и погибал, были с хорошими интеллектуальными данными, которые перевешивали психоэмоциональные и физические тесты.       Я потянула себя за прядь волос, зевнула и поняла, что нужно заканчивать этот индивидуальный мозговой штурм. Исходя из всех данных — ответа не было, зато голова разболелась так, что к Ньюту я пойду через Джеффа и обезболивающее.              — Ну что? — спросил Ньют, приподнимаясь и осторожно садясь на кровати так, чтобы не потревожить ногу.       — Ничего, — пожала я плечами, — ни одной зацепки. Я не понимаю это место даже после возвращения памяти.       Парень мягко улыбнулся и взял мою руку.       — Мы почти три года ломаем голову. Глупо надеяться, что тебя посетит озарение.       Я, оскорбленная до глубины души, посмотрела в карие глаза Ньюта:       — Конечно, все понимаю, но я вроде не дура. И исходя из того, что я помню и понимаю больше остальных, хоть и ни черта не могу сказать, думаю, что смогу справиться с этой задачей.       Ньют покачал головой.       — Я не стремлюсь тебя обидеть, Лис, — сказал он, — просто ты знаешь многое, но не все. Ты не одна, кто прошёл через Метаморфозу, и если бы ответ был заложен в ваши головы, мы бы вышли сразу после того, как все вспомнил Уинстон.       — Уинстон вспомнил не все, а только то, что было можно, — покачала я головой, — механизмы памяти, которая к ним возвращается, слишком сложные. Я не смогу тебе объяснить. Я даже больше скажу: если тебя ужалят, то ты вспомнишь гораздо, гораздо меньше, чем я.       Парень пристально смотрел на меня.       — А почему тебе позволено было вспомнить так много?       — Чёткого объяснения у меня нет, но есть три варианта, почему так произошло, — ответила я. — Первый — мне намеренно или нарочно сломали устройство, отвечающее за контроль над памятью. Второй — устройство вступило в некий конфликт с моим настроением. Третий — чип, отвечающий за контроль за тем, что я говорю, вступил в конфликт с тем, что блокировал мою память вследствие реакции, которую вызвала Метаморфоза. Вариантов может быть много — и ни одного верного. Я не научник, а мозги — это слишком сложная штука.       Я поджала губы, чувствуя, как голова снова начинает болеть.       — Ньют, это все очень сложно. Я не научник. Я получала неплохое образование, помню и понимаю некоторые процессы, но грамотно, увы, не объясню.       Парень кивнул и похлопал по кровати рядом с собой.       — Да мне, в общем-то, все равно, — сказал он, когда я улеглась рядом, обнимая его и закидывая на него ногу, — почему ты все вспомнила, что ты не можешь нам говорить и почему. Я тебе доверяю как себе, просто потому что знаю. Потому что Хеди — чрезвычайно честная девушка. — Он поцеловал меня в макушку, поглаживая пальцем по коже открытого майкой плеча.       — Спасибо, — тихо сказала я, касаясь пальцами его футболки, — за доверие.       И Хеди — не мое имя. Как и Ньют — не твоё.       Как меня зовут — я помню. А как тебя — нет. Потому что это то, что мне категорически нельзя вспоминать. Так решил ПОРОК.              На следующий день я зашла на скотобойню. Уинстон сейчас был один: Стэфен то ли ещё не проснулся, то ли ушёл по делам. Это было идеально для разговора.       Мясник как раз закончил кормить двух имеющихся у нас свиней, которые, судя по всему, скоро попадут нам на стол, потому что были уже достаточно откормленные.       При виде меня он выпрямился и вытер руки о неизменный кожаный фартук.       — Привет, — улыбнулась я, — как твои подопечные?       — Ты про моего помощника или про них? — Уинстон кивнул на жадно едящих свиней.       Я пожала плечами:       — Про того, про кого расскажешь.       Мясник пожал плечами.       — Все живы, — он тонко улыбнулся, — пока точно.       Я нашла колченогую кривоватую табуретку и села на неё, морщась от запахов, которые тут царили. Аромат животных, застарелой крови и ещё чего-то, о чем я думать не хотела.       — Уинстон, мы после твоей Метаморфозы договорились поговорить о том, что ты вспомнил. Но было не до этого.       — Я слышал, ты прошла через Метаморфозу? — спросил парень, вставая напротив меня и скрестив руки на груди.       Я кивнула:       — Да. И сейчас я пытаюсь понять, кто и что помнит.       Уинстон долго смотрел на меня, потом ответил:       — Я помню крайне мало, Хед. А то, что помню, рассказывать нельзя. Иначе тут все со стены прыгнут.       — Ты помнишь, что там, за Лабиринтом? — тихо спросила я, выглядывая на дверь, чтобы убедиться, что там никто не ходит и не греет уши.       Уинстон пробарабанил пальцами по плечу, стоя со скрещёнными на груди руками.       — Ага, — ответил он, — это помнят почти все, кто вспомнил хоть что-то. Поэтому мы все такие кислые. А ещё то, что отсюда нет выхода. И лучше бы нам остаться тут.       Я поморщилась:       — Уинстон, ты не прав. Во-первых, выход есть, просто он надежно спрятан. Во-вторых — это не жизнь. Торчать тут до старости — та ещё идея.       Мясник пожал плечами, спокойно, даже с вызовом глядя на меня.       — Тут меня все устраивает, — с нажимом сказал он, — в этом месте зелени больше, чем на всей планете. И нет этого стебанутого вируса.       Я покачала головой, жалея, что не могу ему рассказать про полумифический Архипелаг на севере, куда «Правая рука» свозила людей.       — Уинстон, это не последнее хорошее место в мире, — это все, что я могла ему сказать, — просто поверь мне.       Парень пожал плечами:       — Время покажет, — спокойно ответил он.       Я ушла ни с чем.       К Галли решила не ходить: там и так все понятно. Нового я ничего не узнаю.              Я начала заниматься. Помимо продолжающихся вылазок в лабиринт, я бегала по Глейду, качала пресс, отжималась и подтягивалась на «турнике», который, оказывается, Галли смастерил чуть ли не в первый день в Роще, хитро воткнув железную перекладину между двух толстых, близко стоящих деревьев.       Зато стало понятно, почему он сохранил такую отличную форму. Помимо турника, тут был крепко сбитый деревянный блок из разных конструкций.       Оказывается, даже Ньют о нем знал и регулярно ходил туда по вечерам перед тем, как прийти ко мне.       — А чего мне не рассказали? — с обидой в голосе спросила я.       Парень пожал плечами.       — Да как-то в голову никому не пришло, что тебе это тоже нужно, — виновато улыбнувшись, сказал он.       Я понимала, почему не видела все это: конструкция находилась в отдалении от того места, куда я обычно ходила, чтобы побыть в тишине и прохладе.              Ньют с одобрения Джеффа начал потихоньку ползать по комнате. Долго лежать с ногой тоже было не очень хорошо, потому что связки и так были повреждены и нужно было их потихоньку расхаживать, чтобы парень не потерял возможность хоть немного бегать.       — Первое, что я сделаю, когда меня выпустят на улицу, — помоюсь, — бурчал он.       Я в принципе его понимала. Во-первых, сама не любила долго лежать без возможности принять душ; во-вторых, от Ньюта уже крепко пахло потом и грязным телом. Все-таки в Глейде было жарковато.       Только моя любовь к нему позволяла мне все же приходить и привычно ложиться рядом на «поболтать».              Прибытие новенького мы благополучно пропустили. Мы как раз расхаживали Ньютову ногу перед Хомстедом, куда сегодня поставили скамейку, чтобы Ньют, как устанет, мог сесть.       — Блин, болит, зараза! — Ньют присел на шаткую конструкцию.       — Ну а ты что хотел? — резонно спрашиваю я. — Скажи спасибо, что это трещина, а не перелом.       — Уже говорил, — буркнул он, — Минхо от моих благодарностей уже прятаться начал.       Я улыбаюсь совершенно беззлобно, прекрасно зная все от Минхо. Куратор бегунов до сих пор не справился с моральными терзаниями по поводу выходки друга, которого до сих пор считал выше всего этого.       — Я не удивлена совершенно, — говорю я, садясь рядом.       К нам подошёл Алби, выкроивший пару минут в своей беготне по Лабиринту и раздаче чрезвычайно ценных указаний.       — Что там новенький? — спросила я.       — Нормально, — пожал плечами Алби, — пойдёт к Зарту. Парень с мозгами и трудолюбивый.       Я хмыкнула. У нашего садовода уже на плантациях трудилась куча народа. Я даже не сразу заметила, что у нас появилось кукурузное поле.       Идея засыпать плиты землёй оказалась довольно хорошей. Что-то мы высыпали тогда из огромной партии мешков, которые пришли к нам в Ящике, что-то накопали в Роще, чтобы слой был больше.       Недели две общего труда ушло тогда, чтобы на огромной территории Глейда появился газон. Мы месяц ходили по дорожкам на цыпочках, пока земля вокруг не стала зеленеть.       — Инвалид наш как? — Алби посмотрел на Ньюта с насмешкой в глазах.       — Пока у меня полное ощущение, что я застряну в твоей компании, — ответил лидеру его заместитель. — Ты у нас не провидец случаем? Или это мое назначение меня наконец догнало.       Алби оскалился в белоснежной улыбке.       — Как знать, чувак, — подмигнул он.       — Алби! — послышался далекий крик. Лидер посмотрел, кто его звал, и мы тоже выглянули из-за фигуры лидера.       К нам спешил наш огородник Зарт, чьё лицо блестело от пота.       Для меня до сих пор остаётся загадкой, как, работая на солнце, он остаётся с такой же белой кожей. Мистика.       — Что случилось? — повернулся Алби к копачу.       Мы вообще без сильной нужды старались не орать. Каждый вопль обычно пригонял сразу толпу жадных до происшествий, любопытных как сурикаты шанков.       — Да ничего особенного, — немного раздраженно ответил Зарт, вытирая лоб, — там Уинстон бесится, он уже час тебя ждёт, чтобы составить список того, что ему надо. Отойти не может, потому что у него там какие-то суперважные дела. Просил передать, что если ты не поторопишься, то полезешь в шахту лично отдавать письмо Создателям, когда лифт, который привёз новенького, уйдёт.       Алби махнул нам и лёгкой трусцой побежал к скотобойням.       А мы продолжили хождения по двору.              Когда стало ясно, что Ньют отлично уже ходит сам, я возобновила регулярные вылазки в Лабиринт с Минхо и Беном. Ньют тяжело вздохнул, но отпустил меня.       Правда, перед этим мы не спали почти всю ночь, нагоняя месяц воздержания из-за того, что категорически нельзя было трогать ногу Ньюта.       Не знаю на самом деле, как он все это выдержал, потому что я открыла в себе крайнее коварство и доводила его практически до бешенства, поддразнивая.       То покусывая мочку уха, страстно дыша и пытаясь не заржать. У нас это обычно перетекало в страстные поцелуи и поглаживания, а потом я срывалась по «срочным делам», попутно напоминая, что ему нужно беречь ногу.       То поглаживая плоский живот Ньюта ноготками, задевая чувствительные точки, — и это переходило в то же самое.       То придумывала ещё что-то новое и изощрённое.       Ньют страдал, но стоически терпел, обещая мне различные кары.       И покарал в итоге бессонной ночью.       Под утро, когда у меня слипались уже глаза, тело было тяжелым и приятно насытившимся близостью, парень зевнул, поцеловал меня в нос и сказал, что я могу идти.       На мое ленивое задумчивое «А может ну его?» мне напомнили, что я обещала сегодня Бену выходной, а Минхо — компанию, и меня сожрут с потрохами оба.       Пришлось, зевая, выполнять свои обещания.              Азиат трещал всю дорогу. Рассказывал свои теории, глядя на меня, подкалывал за мой сонный вид; я мечтала ударить его.       Самым классным моим приключением было сегодня: «276 способов прикусить язык в условиях Лабиринта».       Ну или не 276. Потом я просто сбилась со счета. Пока в топе было: толкнуть так, чтобы он влетел в стену, сделать подножку, напугать гривером.       Все остальное было более кроваво и набрасывалось в процессе.       Я понимала, что, скорее всего, он просто нервничает, но я почти не спала и была не самым дружелюбным собеседником.       Зато так забавно было упорно молчать всю дорогу и понимать, что Минхо в целом все равно. Если бы я случайно свернула — он бы не заметил, наверное.              Не считая того, что натворил Ньют, да моей Метаморфозы, в этом месяце больше ничего не произошло.       Но во мне зрела твёрдая уверенность, что все впереди.       Скоро все изменится.              — Прислали пацана, ему лет тринадцать, — вздохнул Алби. — Плачет, не понимает, куда попал. Хочет к родителям. Судя по всему, будет слопером. В Лабиринте ему точно делать нечего, для огородов недостаточно вынослив, скотобойню просто не выдержит, а у Галли под ногами будет путаться.       Я кивнула.       — Ну, ты у нас главный, тебе решать, — тихо сказала я. — Не люблю, когда детей присылают.       — Мы сами не то чтобы очень взрослые, — резонно заметил Ньют.       — Да, но в нашем возрасте паники чуть меньше, — бледно улыбнулась я и встала. — Фрай там с обедом чешется?       — Да вовсю кашеварит, — кивнул Алби. — Вы тут долго ещё?       Я пожала плечами и посмотрела на Ньюта.       — Пока ходим, — ответила я, — к обеду придём. Как салагу зовут?       — Чак, — ответил Алби, засовывая руки в карманы и поворачиваясь к нам спиной.       Лидер ушёл от нас по своим лидерским делам. Я села обратно на лавку и посмотрела на землю перед собой.       Какое-то смутное чувство кололо меня на периферии. Тревожность и ожидание.       — Ты какая-то хмурая, — сказал Ньют, беря мою руку в свою.       — Да не знаю. Интуиция бесится, как будто что-то произойдёт, — вздохнула я тяжело. — Насчёт чего — понять не могу.       Ньют поцеловал меня в скулу, успокаивая:       — Видно будет. Все будет хорошо, — сказал он, слегка улыбаясь.       Я не верила ему ни на грош. Он так не считает. Он сам, скорее всего, чувствует что-то такое.       Я встала с места, желая побыть в одиночестве, и пошла в Рощу.       Что мне очень нравилось в Ньюте — он оставлял за собой право на мое личное пространство. На «подумать и взвесить». Побыть одной в тишине.       Правда, сейчас был не такой случай. Я зашла в Рощу и услышала сдавленные всхлипы. Чувство ответственности за всех этих людей, приправленное любопытством, отправило меня посмотреть, что происходит.       А происходил поток слез, видимо, у того самого мальчика, который пришёл сегодня. Пухлый кудрявый мальчишка сидел на земле и плакал. Некрасиво кривил рот, размазывал слезы по лицу, которое было в серых разводах от не сильно чистых рук.       Я с минуту помялась, потом сердце не выдержало, и я пошла утешать его.       — Эй, — тихо обозначила я своё присутствие, осторожно выходя из кустов, в которых стояла перед принятием решения.       Чак поднял голову, всхлипнул, вытер слезы.       — Т-т-ты кто? — заикаясь, спросил он, поднимая на меня глаза.       — Я Хед. Куратор Чистильщиков. А ты, видимо, Чак? Салага, которого сегодня доставили в ящике?       — Д-д-да, — кивнул он и снова заплакал.       — Эй, — уже строже сказала я, — что случилось?       Мальчик едва справился с эмоциями.       — Я хочу к родителям, — всхлипывая и вздыхая, ответил он. — Что это за место? Зачем меня сюда отправили? Меня наказали?       Горло перехватило.       Причин ненавидеть ПОРОК стало на одну больше.       — Ты помнишь своих родителей, парень? — спросила я.       — Н-н-нет, — ответил он и снова заплакал.       Дело — труба. Я совершенно не умела успокаивать детей. Среди ребят, которые были уже тут, я ещё не заставала ни одного, кто так бы все воспринимал. Скорее всего, они тоже плакали ни один раз, но я не заставала этого ни разу. Ещё имела мысль пацанская гордость, и поэтому они не выносили это все на общее обозрение.       За три года тут большинство из нас научилось мастерски скрывать своё отчаяние друг перед другом.       Я села на корточки напротив Чака, собирая в руки самообладание и отгоняя раздражение. Ему ещё рано было запасаться нашей жесткой шкурой.       Я не имела права злиться на него за его страх и непонимание.       — Чак, — тихо начала я, — я не буду твоей мамочкой, да, в общем-то, никто не будет тут. Поэтому тебе лучше просто принять ситуацию и заканчивать мотать сопли на кулак. Мы скоро отсюда выйдем.       — П-п-правда? — Он вытер пухлые щеки. — Ты обещаешь?       Я вздохнула.       «Ты хочешь от меня невозможного, малыш».       Покачалась с носка на пятку.       И приняла решение, основанное на моей интуиции.       — Да, Чак. Пожалуй, обещаю, — твёрдо ответила я, — мы скоро выйдем из этого кланка.       — А что такое кланк? — парень смотрел на меня широко открытыми глазами, в которых все ещё блестели слезы.       — Ну… — я хмыкнула, вспоминая давнишнюю шутку, при которой Ньют почти ударился в священную панику, — кланк — это звук, с которым дерьмо падает в выгребную яму.       Я с удовольствием видела, как парнишка звонко рассмеялся, хлопнув себя по коленкам.       Ещё не все потеряно.       — Чак, тебе рассказали правила? — спросила я.       — Нет, — покачал мальчик головой, — не успели.       Я кивнула, вставая.       — Пойдём, я тебе расскажу. А потом сдам на руки твоему куратору на этот месяц.       Чак важно кивнул, и мы медленно пошли из Рощи, пока я ему рассказывала, что к чему.              Через пару дней я ночью проходила мимо гамаков после позднего собрания с Ньютом, Минхо и Алби. Ньют пошёл помыться — он весь день помогал на скотобойне и сказал, что весь пропах овцами и дерьмом. Минхо остался с Алби, они увлечённо спорили о какой-то хрени.       Я же успела водные процедуры принять сразу после забега и теперь шла спать.       Со стороны гамаков кто-то тихо всхлипывал. Я остановилась. Почему до сих пор никто ничего не сказал? Не хотят обращать внимания?       Я тихо дошла до источника звуков и поняла (кто бы сомневался) — сырость разводил Чак.       — Эй, шанк, — прошептала я, касаясь плеча мальчишки, который лежал ко мне спиной.       Тот повернулся, блестя мокрыми щеками в свете луны.       — Я тебе обещала, что мы выберемся. Будешь дальше продолжать свою деятельность — скормлю гриверам и не поморщусь. — Я замолчала, глядя на парня.       — А кто такие гриверы? — шёпотом спросил меня Чак.       Я хмыкнула.       — Если дашь мне слово, что не обосрешься, то Ньют тебе завтра утром покажет.       — Зуб даю, не обосрусь, — важно сказал мне Чак.       — По рукам, — кивнула я, — теперь спи.       Мальчик бледно улыбнулся и перевернулся на бок, снова от меня отворачиваясь.       Я тихо отошла на пару шагов, прислушалась.       Вроде действительно уснул.       И пошла в Хомстед, в свою комнату. Ньют должен был уже прийти.