Осколки. Книга 1

Я написала песню. Была занята ей четыре дня, ничего вокруг себя не видела. Погода испортилась, уже пятый день идет ледяной дождь, так что, я даже не выхожу на улицу. Те, кто живет на острове уже давно, говорят, что приближается зима. Так вот… я хотела рассказать о своей песне. Я уверена, уверена абсолютно, что написала ее здесь, на острове, именно написала, а не просто вспомнила, как вспоминала до этого многие свои песни. Но эта новая. Я просто смотрела на дождь за окном и писала строчку за строчкой, слова и музыка шли ко мне практически одновременно, впервые на острове я ощутила такой прилив вдохновения. Если бы кто-нибудь вдруг решил напомнить мне, что я уже мертва, я бы рассмеялась ему в лицо, потому что никогда не чувствовала себя такой живой. Я бы ни за что не поверила, что сердце мое больше не бьется. Эта песня о том, как невыносимо тяжело терять того, кого любишь. Под словом «терять» я имею в виду смерть. Я написала песню о том, как тяжело бывает тому, кто остается. Намного тяжелее, чем тому, кто уходит. Вот я, например. Я ушла, но разве мне тяжело? Я даже ничего не помню о тех людях, которых знала при жизни. Не то чтобы я думаю о том, что кто-то оплакивает меня там, на Земле. Но я сама как будто оплакивала кого-то в этой песне. Вот что странно. Я действительно плакала, когда писала ее. За прошедшие девять месяцев я не проронила ни одной слезы, а тут у меня буквально случилась истерика. Я рыдала так, словно кто-то или что-то рвало мою грудь на части. Меня мучила какая-то жуткая невыносимая боль. Может, именно таких призраков, как я, называют неупокоенными душами? Короче, все это взволновало меня. Почему я плакала? Точнее… почему я оплакивала кого-то? Сейчас я взираю на свою гитару и силюсь понять, что происходит со мной. Я закончила песню. Я перестала плакать. И внутри меня поселилась гулкая пустота. Дождь совсем размыл стекло, и вместо моря и неба я вижу лишь серую густую массу, которая как будто вот-вот проберется через стекло и заполнит собой комнату. Я слышу плеск волн. Море штормит. Впервые за это время мне захотелось вспомнить что-нибудь из своего прошлого. Очевидно, что-то на Земле заставило меня страдать. Иначе с чего я вдруг написала этот гимн боли? Но из своего прошлого я помню только то, как стояла на сцене. Больше ничего. Моя память не пускает меня дальше того дня, как я прибыла на этот остров в утлой лодчонке. Когда я открыла глаза, то была уже в лодке, мерно качающейся на волнах. Надо мной висело черное мутное небо, с изредка поблескивающими звездами. Я пролежала так довольно долго, ни о чем не думая, не в силах даже вспомнить свое имя. А потом приподнялась и заметила, что в лодке я не одна. На корме сидел старик-смотритель и греб веслами. Именно он привез меня на остров. Чертов старик. Не самое приятное соседство, скажу я вам. Но вас, должно быть, интересует, как я поняла, что мертва? Я поняла это очень просто, но объяснить мои чувства нелегко. Я просто знала, что мертва, как знала раньше, что жива. Обычно ты не задумываешься об этом, просто живешь. Так и здесь. Я была просто мертвой, и добавить тут нечего. Однако на всякий случай я спросила у старика вместо приветствия: - Я умерла? И он ответил мне хрипло: - Послушай свое сердце. Сначала я не поняла, а потом приложила руку к груди. Ну а дальше вы знаете. - Сердце бьется? – спросил смотритель, как мне показалось со злорадством. - Нет, - ответила я. – Не бьется. - Вот и делай выводы, умерла ты или нет, - усмехнулся он. Больше я ничего не спрашивала. Обычно в таких случаях говорят: «Так началась моя новая жизнь» или что-нибудь вроде этого. А я скажу: «Так началась моя смерть».