На самом западе Техаса

Наутро Антону настолько плохо, что первым делом он идет в туалет, чувствуя накатывающую тошноту, и не успевает — его рвет прямо в коридоре, голова взрывается вспышкой яркой, режущей боли, а потом затихает, продолжая тихо ныть. Антон чувствует слабый озноб, трет горячий лоб теплой ладонью и все-таки доходит до ванной. Там запирается, долго полощет рот, силясь убрать мерзкий привкус, брызгает в лицо водой — и ничего не помогает, становится еще холоднее, капли скатываются по шее, к спине, и ворох мурашек бежит по телу. Антон вздрагивает, поводит плечами, долго смотрит на свое отражение в зеркале и в отвращении кривит губы. Потом наскоро приглаживает волосы мокрой рукой — лучше его вид от этого не становится, но ему уже все равно, берет какие-то старые тряпки — кажется, среди них когда-то его любимая майка, — и выходит из ванной. Убирать за собой собственную блевотину, сгибаясь пополам от неприятного запаха и собственной слабости — одно из самых лучших занятий, если хочешь почувствовать себя полным ничтожеством. Сегодня у него в планах счастливое ничего, и можно попытаться привести себя в порядок или вычистить квартиру, чтобы никто этого не увидел. Можно просто пялиться в телевизор и пить пиво или смотреть в потолок — так даже интересней. Антон не знает, чем ему заняться, но впереди еще целый день, а значит — уйма вариантов. По утрам он пьет чай и смотрит в стену напротив. Сидит специально спиной к окну. Две ложки сахара или вообще без него, под настроение. Сладкий чай сразу же отправляется в раковину, и он снова наливает кипяток в кружку. Обжигает пальцы. Спать хочется неимоверно — даже не так. Не спать, просто закрыть глаза, чтобы не видеть внутренностей собственной квартиры и эти надоевшие стены. Просто закрыть глаза. Антон проводит так большую половину дня. Тупо сидит и пялится в стену, пьет пиво, заставляет себя хоть немного поесть — еще пару дней, и яйца в холодильнике протухнут, включает телевизор, бездумно листает каналы и останавливается на каком-то научном с неинтересной программой про животных. На экране медленно плетется огромная бело-рыжая корова с длинными рогами, растущими почти что горизонтально. Ее называют лонгхорн, и Антон долгое время пытается запомнить это слово — просто так. Говорят, что к началу 20 века коровы этой породы оказались почти полностью истреблены и что в 1927 году для них был организован заповедник. Антону эта информация, в общем-то, ни к чему, но она вплавляется в голову и ненужными датами и образами остается там, вместе с огромными длиннорогими животными. Когда снимают с высоты — у него что-то щемит в груди при виде этой бескрайней высохшей земли, редких, выжженных солнцем трав, кустов и гор где-то вдалеке. Показывают дорогу — и Антон буквально слышит шум мотора. Он прогоняет наваждение, переключая канал. Бокс намного интересней. Дима приходит ближе к вечеру, долго жмет на противный звонок — тот трелью разносится по всей квартире и бьет по ушам; Антон просыпается, трет затекшую шею рукой, оглядывается по сторонам. Он так и заснул — на диване, с включенным телевизором, и в голове проскакивает забавное сравнение со старым дедом. Антон ухмыляется, встает, разминая мышцы, и идет открывать. Дима привычно улыбается, чуть касается пальцами оправы своих очков и проходит внутрь. Он не здоровается — лишь коротко кивает. Антон закрывает за ним дверь и так и застывает на пороге собственного дома. Его друг шебуршит пакетом, снимая обувь. По-хозяйски вешает куртку в шкаф и идет на кухню. Антон плетется за ним. — Чувствую, кто-то вчера бухал, — говорит Дима, и его голос после долгого молчания немного хриплый и чересчур громкий. — От меня так разит? — спрашивает Антон, подаваясь вперед. — По тебе видно. Дима не упрекает, говорит практически безразлично и даже не смотрит на него, но все равно в голос предательски просачивается почти что отеческая забота о нерадивом друге. Антон чувствует себя настолько усталым, что даже не может злиться. — Леха повышение себе отбил, — говорит он. — Ну, этот Леха, который свалил с прошлой фирмы, где еще Паша работает и Серый… Матвиенко. — А, — коротко отвечает Дима. Они все друг друга знают — хотя бы отдаленно, потому что не раз пили вместе и имеют кучу общих знакомых, и это нельзя назвать дружбой даже примерно, просто при каждой встрече они перекидываются парой-тройкой ничего не значащих фраз и уходят дальше так быстро, что эта встреча вскорости забывается. — Он праздновал, — снова говорит Антон. — Я понял. Дима как будто не хочет его слушать, отворачивается к окну, а потом, словно передумав, открывает холодильник, придирчиво оглядывая содержимое. — Тебя тоже звали, — то ли вопрос, то ли утверждение — Антон и сам не понял. — Почему не пришел? — Занят был. — Только не говори, что тебя не отпустили… — Антон картинно взмахивает руками. — О боже, серьезно? Дима устало вздыхает, закрывая холодильник. Медленно подходит к столу, отодвигает облокотившегося на столешницу парня и достает из своего пакета упаковку вермишели, пельменей и молока. Антон безразлично осматривает продукты, хмурится и говорит: — Эй, я в состоянии купить себе это сам. — Дело не в деньгах, а в том, что ты постоянно про это забываешь. У тебя в холодильнике мышь повесилась, — Дима отвечает устало и строго, и спорить у Антона как-то язык не поворачивается. — Так что жри и не жалуйся. Парень показушно кривится, но все-таки кидает продукты в холодильник. — Лучше бы пива принес, — говорит он. — Ну ты же в состоянии купить его сам, — парирует Дима, самодовольно ухмыляясь. Антон слабо улыбается, спрашивает: «Останешься коротать со мной этот унылый вечер?» — и, уже зная ответ, идет провожать друга в прихожую. Диме не надо оправдываться — он отказывал Тохе столько раз, что просто качает головой в спину другу, и оба все понимают. Они пожимают руки в прихожей — один с растрепанным видом, в растянутой серой майке и с устало-безразличным лицом, а второй в расстегнутой куртке, криво висящим на шее шарфом и почти умело спрятанной жалостью в глазах. На самом деле, Дима хороший. Он не так давно женился, и уже нянчит свою маленькую дочку, и Антон порой думает, что порядочная семья, любящая верная жена, милый ребенок и уютные вечера — как раз для него, и сам Дима, Дима Позов, с которым они знакомы полжизни, действительно заслужил всё это. Самое главное — что он вроде бы счастлив, и Антон по-настоящему рад за друга. На самом деле, Дима его жалеет. Он один из тех людей, которые считают, что счастье в семье и детях, и желают его всему миру. Дима заботится о нем почти два года, ненавязчиво, практически незаметно, но он всегда находится рядом. И всегда жалеет, сам на себя злится за эту жалость — Антон уверен, что злится, — но по-другому не может. Антона такое отношение почти не обижает — вначале был так поглощен горем, с которым до сих пор не справился, что попросту не замечал его, а потом как-то привык. Теперь Дима, его старый друг Димка Позов, остается якорем, не дающим утонуть в алкоголе и разочаровании, и Антон обязательно поблагодарит его как-нибудь после. Когда наберется сил. Сейчас они жмут друг другу руки и Позов говорит: — Я приду через пару дней. Антон кивает: приходи. — Если что — звони, — говорит Дима. «Если что — я рядом», — читается в глазах, укрытых стеклами. «Если что — береги себя», — в прощальном кивке и отрешенной полуулыбке. Антон плетется в комнату и до ночи смотрит футбол.

***

Следующие две недели Арсений ловит себя на том, что жизнь как будто остановилась. Все его дни — они такие до боли предсказуемые и скучные, что ему становится в радость приходить домой, закрывать глаза и засыпать — тогда не нужно думать и душить себя монотонной реальностью. Когда ты спишь — ты никто, оболочка человека, не готовая к действиям и не осознающая ничего. Труп с частотой пятнадцать вдохов в минуту. Арсений заученно улыбается знакомым и отточенно дает распоряжения, стараясь делать вид, что он всегда занят. Даже когда его поздравляют с повышением — радость выходит какой-то напускной, искусственной и держится ровно до того момента, пока он не выходит из поля зрения своих коллег. Сережа не замечает изменений в поведении друга — кажется, их вообще никто не замечает, и все идет как обычно. Однажды он пробует рассказать обо всем Матвиенко — не потому что нужно, а просто чтобы заполнить молчание, когда они едут в лифте, на ходу застегивая верхнюю одежду. В бар идти не хочется, на улице холодает, и они привычно разбегаются по домам, стоит только выйти из здания. Арсений смотрит в пол, на их обувь и отчего-то пожимает плечами. — Нихрена интересного не происходит, — говорит Арс. — Я как будто застрял. Сережа безразлично переводит на него взгляд, чуть улыбается уголком губ и потирает отросшую щетину пальцами. — А что, ты хотел себе каждый день праздник? Арсений даже не смотрит на него. Матвиенко продолжает: — Добро пожаловать во взрослую жизнь, Арс. Здесь вообще мало что происходит. Никто не обращает внимание на это «взрослую жизнь», но оно как-то болезненно и одиночно колет. Серый младше его, но точно не глупее, он поможет, обязательно поможет случись что вдруг, а если не получится — поддержит. Они все-таки хорошие друзья, думает Арс, слабо улыбаясь чему-то своему и отводя взгляд. Разговор не кажется законченным, и Арсений все еще не получил нужные ответы, но это как-то перестает напрягать. Ничего страшного, если у Серого их нет. Лифт приезжает на первый, они выходят из здания, втягивают головы, пытаются поглубже засунуть руки в карманы — холод не щадит никого — и быстро идут к парковке. Снег под ногами скрипит, только выпавший, и ноги вязнут в нем, как в болоте, так что сразу чувствуется беспомощность. — Ну и намело! — почти выкрикивает Арс. Серый говорит что-то про кризис среднего возраста, Арсений только отмахивается, мол, издеваешься, что ли? Матвиенко пожимает плечами, и его взгляд становится чуть более усталым, чем в конце каждого их рабочего дня. — Я тебя понимаю, — наконец говорит он. — Было что-то похожее, но потом просто удается смириться — тогда-то и перестаешь это всё замечать. — Но в жизни все равно ничего не происходит, — заканчивает за него Арс, слабо-грустно усмехаясь. Серый подхватывает эту усмешку и размещает такую же на своих губах. — Не случается ничего грандиозного. — Они останавливаются на развилке — машины каждого по разным сторонам парковки, снег летит Арсу в лицо, и тот щурится. — Поэтому как-то привыкаешь смотреть на то, что происходит вокруг. Даже если не хочешь этого, оно само собой выходит, и вот ты уже знаешь последние сплетни в офисе, кто с кем спит, кто кого ненавидит, кто из звезд облажался на красной дорожке и прочая херня. Арсений выглядит почти что расстроенным, хмурится и поджимает губы, и Матвиенко только снисходительно смотрит на него — так смотрят на младшего брата, и к черту их разницу в возрасте совсем не в пользу Сережи. Он всегда готов объяснить, помочь и сгладить неприятное по максимуму, если Арсу это будет нужно. Серый думает, что они с Арсением тоже не пережили ничего грандиозного, но при этом он всё-таки может смело назвать их отношения дружбой и, оглядываясь назад, с гордостью бывалого бойца вспоминать их совместные передряги. Когда ты молод — впереди видится множество возможностей, думает Сережа, а когда тебе переваливает за тридцать — перед лицом маячит что-то сомнительное и серое, и остается только, что оглядываться назад либо смотреть по сторонам. Осознавать это всегда сложно, настолько, что поначалу чуть ли не выворачивает от себя самого. Арсу он об этом не говорит. — Удачи, — вместо этого произносит Матвиенко, легко хлопая друга по плечу. «Удачи разобраться со всем», — не договаривает он. — Давай. Они кивают друг другу, и одновременно разворачиваются, идя к своим машинам. Арсений достает руки из карманов — холод тут же кусает пальцы — и перебирает ключи от своего Форда, все еще хмурясь. Вот оно как происходит: ты взрослеешь. Ты отрекаешься от иллюзий, от глупой мечты стать великим, ты готовишься принимать себя таким, каким ты самостоятельно себя сделал за свои несчастные тридцать четыре. А потом понимаешь, что и принимать-то нечего. Ты перебирал события в жизни, вразнобой раскидывая по полкам осознания, как перчатки меняя свои смыслы и не находя единственного. Ты не сделал ничего великого, даже ничего стоящего не сделал-то, по сути, и вот ты стоишь на длиннющей фотопленке своей жизни, потерянно рассматривая снимки, — а они все до отвратительного похожие и мутно-серые. Тогда-то и думаешь: ты ведь даже не проебался ни разу по-крупному, недостаточно рисковал, недостаточно старался, недостаточно хотел — ты вроде как жил недостаточно. Тебе не за что хвататься в своей жизни, но и тонуть у тебя не получается — ты плывешь. Медленно так, размеренно и скучно переносишь свое тело в пространстве, встречая таких же потерянных на пути. И в глупой попытке связать себя хоть с кем-то, связываешь с теми, кто не дает смысла. Арсению тридцать четыре, и это его жизнь — покореженная, несчастная, задолбавшая уже самим бесполезным фактом существования. Наконец, серьезное выражение лица сменяет какой-то обреченной — смирившейся — расслабленностью, и Арсений садится в машину, прячась от непогоды.