На самом западе Техаса

В такси едут молча, смотря по разным сторонам и чувствуя нарастающую неловкость. Вся идея кажется до абсурдного глупой, и в какой-то момент Антону хочется остановить машину и попросить Арсения выйти, а самому отправиться домой — в такой же тишине, пешком. Водитель тоже молчит, и в салоне играет почти неслышная музыка, которая исчезает, если думать слишком громко. Антон мнет пачку сигарет, держа руку в кармане. Огни за окном раздражают, словно остатки веселья после нового года. Он мог бы закрыть глаза, но знает: представить разноцветные моргающие гирлянды даже легче, чем сфокусировать на них взгляд. Всё кажется искусственным и пустым. Арсений отстукивает рваный ритм пальцами на собственном колене, напрягается, стоит Антону пошевелиться с другой стороны сидения. Он не смотрит на парня — не хочет, не видит смысла, всё равно ничего нового там не окажется. Арсений чувствует себя последним идиотом. Бросить друзей, уехав с почти незнакомым и отталкивающим человеком, — он бы никогда раньше так не поступил, и теперь не узнает себя — это не то чтобы пугает, но, определенно, вгоняет в некий ступор, останавливая привычное течение. Господи, Арсу тридцать четыре года, а он не может понять, что делает. Если Антон и притягивал к себе внимание тогда, в клубе — чистый интерес — то теперь он снова превращается в грубоватого, безразличного парня с разочарованием в глазах и слегка хриплым голосом. Арсений снова не хочет с ним связываться, не хочет знать его — как будто опасается, что его самого тоже затянет в этот круговорот смирившегося отчаяния и бездействия. Ближе к концу поездки каждый из них настолько погружается в свои мысли, что забывает о существовании второго, и это слегка расслабляет. Когда водитель говорит, что они приехали, оба вздрагивают. Антон расплачивается — он отдает деньги так быстро, что Арсений даже не успевает достать бумажник — и выходит из машины, даже не глядя на него. Арс наскоро благодарит водителя — старая вежливая привычка — и идет за парнем: тот не оглядывается. Шаги у Антона широкие, спина слегка сгорблена, руки в карманах. Когда Арсений равняется с ним, стараясь идти в ногу, он быстрым движением стягивает с головы капюшон и говорит: — В магазин зайдем. Тут близко. Снег уменьшился, но не перестал идти полностью, и волосы Антона тут же покрываются белым — не тает. Они идут на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и никто не нарушает негласно установленную дистанцию. Арсений думает, что, находясь на таком расстоянии, разговаривать не нужно. Антон думает, что в такой обстановке говорить вообще не обязательно. Магазин большой и светлый — искусственное освещение слепит глаза, и каждый раз, когда заходишь внутрь с улицы — чувствуешь себя почти что голым, у всех на виду. Антон быстро хватает какую-то бутылку коньяка и идет к кассам — шаги широкие, плечи напряженные — ему здесь определенно не нравится. Арсений понимает его, неосознанно подходит чуть ближе и становится у левого плеча. — Давай заплачу, — предлагает он. Антон пожимает плечами, мол, делай что хочешь, и протягивает Арсу бутылку. Тот ловко цепляет ее пальцами, даже не взглянув на этикетку. Антону все равно, кто будет платить. Но он совсем не хочет, чтобы весь предстоящий вечер Арсений чувствовал себя обязанным — а он будет чувствовать, Антон знает это так же хорошо, как и то, что он обязательно поедет домой хоть ночью, лишь бы не «обременять» своим присутствием. Из магазина выходят с облегчением — оба почти незаметно, но свободно выдыхают — теперь их снова скрывает ночь, и это успокаивает. Арсений несет бутылку в руках. Возле круглосуточного магазина стоят подвыпившие мужики с красными пропитыми лицами, в рваных перчатках и с почти животным, бестолковым взглядом. Все трое поочередно прикладываются к бутылке — легкая добыча для доблестной полиции. Арсений почти незаметно кивает в их сторону и говорит: — Немногое, что я помню с детства — это как мать морщилась, когда мы проходили мимо таких компаний. — Антон слегка поворачивает голову в его сторону — слушает. — Она говорила что-то про потерявших интерес к жизни, одиноких и никому ненужных — они пьют на улице, потому что не хотят идти домой, потому что у них нет того места, которое можно было бы назвать домом, — Арсений чуть усмехается, вспоминая: — Наверное, она молилась, чтобы я не стал таким. Они успевают сделать еще пару шагов, прежде чем Антон протягивает руку. — Дай сюда. Арсений в ответ протягивает бутылку, и парень резко обхватывает ее холодными длинными пальцами, откручивает крышку и быстро, неловко от холода, так, как будто может не успеть, делает пару больших глотков, морщится и крепко закрывает глаза. А потом отдает коньяк Арсению — тот бережно забирает его из замерзших рук, и кольца Антона в последний раз почти неслышно ударяются об стекло. Арс пьет медленно, с наслаждением — горьким таким наслаждением, которое бывает только когда пытаешься сделать хуже, чтобы полностью прочувствовать случившееся. Антон такое поведение невольно одобряет — он тоже не любит полумер. Арсению коньяк жжет горло, и терпкий вкус оседает на кончике языка. Глоток слишком большой — сразу невольно задыхаешься и резко подступает кашель, но его слишком легко задушить в зародыше. Когда он отнимает бутылку от губ, Антон говорит: — Молитвы не помогают, Арсений. — Арс. Голосов своих они оба не узнают. — Что? — Зови Арс. «Арсений» слишком долго. Антон кивает. — Хорошо… Арс. Сокращенное имя вертится на языке и смешивается со вкусом коньяка. Они еще пару минут идут в полной тишине. Снег почти прекратился и, только выпавший, он скрипит под ногами, а Арсений думает о них как о первопроходцах, что навеки оставляют свои следы на девственно- чистой земле — безбожно портят нетронутое. — Почти пришли, — говорит Антон. Дом у него небольшой, пятиэтажный, а в подъезде на первом уныло моргает лампочка. Лифта нет, они идут пешком, и звук шагов ударяется о стены, разлетаясь по всем пролетам. Квартира у Антона самая обычная — не слишком большой коридор и две комнаты, светлые, почти белые обои — всё стильно, но не нагромождено, чтобы создавать ощущение простора, и Арсения это привлекает. Сам парень быстро скидывает обувь, совсем небрежно бросает куртку — так, что она приземляется на комод, и идет на кухню. Антон молится, чтобы Арс — называть его так до сих пор непривычно — сам разобрался что куда повесить, а не спрашивал всё у него — и новый знакомый не разочаровывает: появляется в дверях меньше чем через минуту, быстро оглядывается и подходит к окну. Антону, в общем-то, все равно, где он будет сидеть, но то, что Арсений опирается бедром на подоконник, откладывается в голове очередной характеристикой — новой особенностью, которую запоминаешь почти невольно и почти навсегда. Всё, что Антон может сказать об Арсении — это то, что он самый обычный среднестатистический мужчина, который работает на неинтересной работе, имеет за плечами много лет жизни, но совсем мало опыта, который связан по рукам и ногам несуществующими обязательствами и отдаленными мыслями о мечтах, которые никогда не сбудутся, а еще он садится на подоконник, полностью игнорируя стулья. Антон достает две кружки — за стаканами нужно идти в другую комнату, а сейчас так лень — ставит их на стол и наливает купленный коньяк на два пальца — для разгона. Арсений со своего места не поднимается, и парню приходится самому подавать ему чашку. Арс слегка ежится: на кухне у Антона холодно, по полу гуляет сквозняк. Он как будто специально делает квартиру неуютной. Антон кивает куда-то ему за спину. — Если хочешь, закрой окно. Арсений оглядывается — окно за его плечами действительно раскрыто, несильно, но вполне достаточно, чтобы замерзнуть. — Нормально. Антон ухмыляется и резко — залпом — выпивает всё. Он не говорит тоста, не чокается даже, и Арсений сразу чувствует себя уютней. Никакой помпезности или псевдоторжественности — они пришли сюда набухаться, и теперь просто пьют, как будто старые знакомые, которым даже не надо ни о чем говорить. Арсений выпивает следом. Они не закусывают. — Что ты о себе думаешь? — спрашивает Антон. Не то чтобы ему очень интересно, но он считает подобные беседы намного лучше, чем тупые истории из жизни или обсуждение общих знакомых. Арса такой вопрос вгоняет в ступор, он смотрит на парня с почти детским удивлением. — Что я… о себе думаю? — У тебя отличный слух, — Антон усмехается. — Так что? — Я… — Арсений хмурится, не зная, что сказать. — Я… Почему ты спрашиваешь? Антон фыркает, и Арс понимает — это самое худшее, что он мог ответить. Идиот. Парень ставит чашку на стол и спрашивает: — Сколько тебе лет? — Тридцать четыре. На этот вопрос ответить легче. — Тебе уже тридцать четыре года, — растягивая слова, говорит Антон, — а ты до сих пор не знаешь, кто ты есть. — Потому что не спрашиваешь себя об этом, — добавляет он. — Нет, я просто… — Арсений так и не находит, что возразить. — Ты просто не хочешь о себе говорить? Многие не хотят — боятся сказать что-то хорошее, чтобы все подумали, будто они хвалятся и — не дай бог — решили бы, что у тебя самооценка до небес. — А как же неоправданные слова? — подхватывает Арс. — Скажешь, что ты хороший кулинар, а потом окажется, что готовишь-то посредственно, например. Ты спрашиваешь в лоб, а людям непривычно отвечать на прямые вопросы, — он начинает размахивать руками, все еще сжимая в одной чашку. — Намного удобней похвалить себя в рассказе, упомянув невзначай. Когда вопрос поставлен так, остается только то, что имеет значение. А на это страшно отвечать. Антон хмурится, смотря на него. А когда начинает говорить — голос пораженный, тихий, чуть тоньше обычного: — Ты ведь все это понимаешь, да?.. То ли вопрос, то ли утверждение — неясное и не требующее ответа — фраза повисает в воздухе и эхом отдается в голове. Антон поводит плечом, сгоняя удивление. Поза снова расслабленная и голос привычно-насмешливый. — Слушай, Арсений… Арс. Мы вряд ли когда-нибудь еще проведем время ближе, чем сейчас. Даже наедине больше не останемся, так что ты можешь сказать мне все, что считаешь нужным, чтобы потом не облажаться перед действительно важным человеком, — парень ободряюще улыбается. — Говори что хочешь — мне похуй. Можешь считать, я не слушаю. В воцарившемся молчании Антон спрашивает снова: — Что ты о себе думаешь? Арсений поводит плечом, крутя в руках чашку: он не знает, куда ее деть. — Я не знаю… себя, — в сторону Антона он не смотрит — только на собственные пальцы. — Всё, что я умею, пасует перед этим вопросом. Хах, как будто… Забей, — и после длинной паузы: — Налей еще. Арс протягивает свою кружку и парень льет чуть больше, чем в первый раз. Лицо у него расслабленное и безучастное — ему действительно похуй, думает Арсений, и его вдруг пронзает иглой обиды — хочется сказать такое, чтобы даже он — парень, который бухает при каждом удобном случае — прислушался, замер и допустил бы про себя мысль: а этот мужик не такой уж убогий, каким кажется. Это — еле ощутимый дух соперничества, подогревающий кровь и бодрящий — вместе с постоянными сквозняками морозит кожу. Коньяк Арсений пьет так же быстро — залпом не получается, но в горле поселяется сковывающее жжение, и тепло волной обрушивается где-то внутри. — Думаю, что я хочу смотреть по сторонам. Вокруг меня все бежит, несется с бешеной скоростью, и то, что я успеваю выхватить, — ненастоящее. Молодость забывается, а старость еще вроде как за горами — остается только неясное сейчас, и у меня нет иного выбора, кроме как вариться в нем… Это привычно, настолько, что со временем перестаешь задаваться вопросами, а потом, когда всё-таки спрашиваешь себя «Куда я иду?» — теряешься в догадках так сильно и так быстро, что лучше забыться, чем видеть. — Ты спросил, что я о себе думаю? Да ничего хорошего, Антон. И плохого — тоже — ничего. Мне только как-то… стыдно, знаешь. Антон молча забирает у него из рук чашку и наливает в нее еще коньяка. Арсению пить не хочется, кажется, будто его обманули — он ведь сказал всё, что мог, а в ответ получил молчание — и оно не бьет резко, плетью, оно тихо ноет, как распространяющийся яд, с каждой секундой все больше и больше. Арсений фыркает — слишком тихо, чтобы Антон обратил внимание — он действительно убогий, ничего из себя не представляющий — картонный взрослый, и ему тошно от этого чувства, но парень рядом отпивает прямо из бутылки, почти не морщась, и Арсу кажется, что его понимают. Антон не услышал ничего нового или хотя бы слегка интересного. Присутствие Арсения на кухне сглаживало собственные мысли, отвлекая — хороший и дешевый способ не думать. Он даже честно слушал всё, что говорил этот мужик, только вот не находил ответа. Точнее, Антону казалось, что единственный нормальный ответ — это предложить выпить — он раньше только так и делал и с ним делали так же — обожги горло алкоголем и не задавай глупых вопросов, парень. Когда пьешь — отвечаешь на всё сам. — Серый сказал, что это пройдет, — говорит Арсений. Он выглядит не так уж и бодро: слегка согнутая спина и то ли разочарованный, то ли побитый взгляд. — Говорит, что я потом привыкну. Перестану обращать на это внимание. — Да ладно, блять, — Антон и сам не замечает, как начинает нервничать. — Если ты… привыкнешь, — с отвращением, — можешь считать, что проебал всё. — И что делать? — Хуй знает… Из меня самый премерзкий советчик, Арсений. Арс кривовато улыбается. Пить больше не хочется. Они молчат еще долгих несколько минут. Антон смотрит на то, как Арс проводит ладонью по лицу, и это слегка забавляет. Как сигареты, похожие на самокрутки, или сидящий на его кухне мужик, с которым они нормально знакомы пару часов. Арсений ловит его насмешливое выражение лица и, чуть склонив голову, спрашивает: — В чем дело? Антон пожимает плечами. — Странно это всё, — он неясно взмахивает рукой. — И ты здесь. — Да ладно, — улыбается Арс. — Это часть моего плана, чтобы обокрасть твою квартиру. Прицениваюсь, так сказать. Еле заметная ухмылка — слабая попытка улыбнуться — максимум Антона на сегодня. Но Арсению достаточно и этого. Он вдруг снова видит в этом парне что-то живое, еле дышащее, но еще ворочающееся внутри — слабый огонек — неразгоревшаяся искра — почти утраченный запал. Оно мелькает всего на секунду — на секунду появляется во всем теле, в лице, во взгляде, в движениях — и гаснет так быстро и стремительно, не оставляя после и намека на мимолетное присутствие. Но теперь Арсений знает — оно там есть. Арсений запоминает этот момент почти невольно и почти навсегда. — Мы пить-то будем? — спрашивает он, протягивая свою чашку Антону.