На самом западе Техаса

Арсений вдыхает запах улицы и жадно оглядывается по сторонам: кажется, будто не выходил из дома целую вечность, на деле же — одну ночь, но всё вокруг словно неумолимо, неизбежно поменялось за это время. Арс не может сказать точно, что изменилось, но оно — изменение — везде. Каждый вдох каждого проходящего мимо, каждый автомобиль и каждое дерево вокруг — все таит в себе ощущение чего-то нового, другого. Он почти закрывает глаза — на улице слишком светло, солнце, хоть и не греющее, но особенно яркое, светит прямо в лицо, а опустить взгляд не получается — натыкаешься на такой же белоснежный, только выпавший снег — искрится от первых утренних лучей. Этот же снег скрипит под ногами, выбивая смутно знакомое ощущение легкости — как в детстве. Арсений плетется к метро, петляя дворами — район не особо хорошо знакомый, но зато есть время подумать — это успокаивает, и шаг у него медленный, прогулочный — он давно не ходил так, без цели, никуда не спеша. Это тоже ощущается по-особенному. Ноги неприятно зудят, готовые вот-вот сорваться на быструю, стремительную ходьбу — но Арсений сдерживает себя, и постепенно приходит привыкание — оно медленное, не до конца принятое, но он шаг за шагом идет вдоль дороги, слушая скрип снега. Домой добирается на метро, смотря вниз и почти незаметно морщась от прикосновений незнакомых людей, а в собственной квартире сразу же падает на диван, укрываясь пледом, — спать хочется неимоверно, слабость забирается куда-то под ребра и ужом скручивается внутри. Серый звонит ближе к вечеру, и Арсений подскакивает, долго моргает, пытаясь отойти от сна, а потом все-таки находит телефон. И сразу же, мельком взглянув на звонящего, скидывает. Матвиенко не был бы самим собой, если бы не перезвонил через часа полтора — наверное, решил, что Арсений благополучно закончил все дела, и на этот раз он действительно поднимает. — Чего тебе? — спрашивает севшим голосом, садясь на диване. — Ты че, спал что ли? — Сережа приглушенно смеется в трубку. — Куда вы вчера с Антоном свалили? Арсений трет лицо руками, медленно идет на кухню за водой — теперь голова болит действительно сильно, сильнее, чем утром. — К нему домой, — отмахивается Арс. — Трахаться? — Пить. — А мы вчера до трех досидели, тож потом домой пошли. Только Кира еще на вписку какую-то. Катя с девчонками со мной поехали, так напились, ты бы видел, смешные такие… Арсений вздыхает, пропуская бо́льшую часть слов мимо ушей. Матвиенко каким-то образом замечает это — он всегда знает, если друг не слушает, и поэтому тут же спешит перевести тему: — Тебе ж Шастун не нравился? — то ли спрашивает, то ли утверждает он. — Кто? — Шастун. Фамилия его, — усмехается Сережа: видно, они не так уж и хорошо познакомились за прошлую ночь. — Антон Шастун. — Первое впечатление обманчиво, — отмахивается Арс, и Серый смеется в трубку. — Да ладно, — говорит Матвиенко. — Он не из тех парней, которые будут притворяться. — Да он и не притворялся. Такой, какой есть. Просто… просто к нему надо привыкнуть. — Димка говорил, что Антон бухать будет, — замечает Сережа. — Ладно, черт с ним. У нас на завтра работы дохренища, отчеты горят, короче. Мужики не справляются, так что кто-то будет оставаться после работы. — Бля-я-а-ать… Раз уж завтра меня ждет отвратительный день, не делай сегодняшний вечер еще хуже. Дай отдохнуть, пока, Серый. Арс скидывает и резко садится — почти падает — на кухонный стол. Часть воды из кружки расплескивается на пол — Арсений долго смотрит на эту растянувшуюся кривую лужу со щупальцами-отростками, а потом проводит по ней ногой — ощущения мерзкие, холодно и неприятно, однако бодрит. За следующую неделю у Арсения ничего не меняется — работа превращается в вязкую тягучую патоку, и жизнь течет слишком медленно. Солнце садится рано и всходит поздно — улица почти всегда погружена в полумрак, а днем, те несколько часов, когда все-таки светло, — Арс закрывается от него, прячется за тяжелыми жалюзи и литрами пьет кофе — просто потому что ему надо хоть чем-то себя занять. Он даже начинает ходить в курилку — общается там с коллегами и выкрадывает себе пару минут отдыха — по-другому отдохнуть никак не получается — а потом снова плетется к себе и берется за работу — не столько заё́баный, сколько привыкший. С Матвиенко они общаются только на рабочие темы, а вечером, когда вместе едут в лифте или идут к парковке — чаще всего молчат, потому что мыслями каждый из них уже дома — расстилает кровать и ложится, блаженно закрывая глаза. На выходные тоже никуда не собираются — Арсений проводит субботу в кровати и с телевизором, периодически засыпая во время скучных и однообразных фильмов. Это всё превращается в вязкое болото — оно уже обхватило ноги до колен — почти не чувствуется, но выбраться невозможно, как бы ты ни пытался брыкаться. Арсений и не пытается — тупо даже не думает ни о чем. Уставший безрадостный взрослый. Ему даже не скучно — просто нет никаких желаний — и рутина поглощает его так сильно и быстро, что вечером пятницы Арс заводит будильник на гребаных шесть часов — привычка, появившаяся всего лишь за неделю. А в субботнее утро долго ворочается в постели, отключает назойливую трель и совсем не может решить: то ли продолжить спать, то ли подняться и позавтракать, но тогда придется планировать целый день, а Арсений совсем не знает, что ему с этим делать. Так проходит и следующая неделя, и еще одна — месяц заканчивается, зима — тоже, надо закрывать квартальные отчеты — это все добавляет лишней работы, но никто даже не жалуется — по крайней мере, Арсений этого не замечает. Темнеть начинает чуть позже, солнце всходит чуть раньше. День длиннее, но радости это не добавляет. Наоборот — у Арса днем легкое раздражение от негреющего солнца и колющегося мороза, и кофе начинает мешаться с энергетиками — вкусно, более-менее бодряще. Февраль выдается снежным и особенно холодным. Арсений начинает надевать темные свитеры под пиджак и плотнее кутаться в куртку. Сережа предлагает отдохнуть на следующих выходных у него дома — пиво, футбол и прочие прелести жизни — но уже заранее знает ответ, когда Арс начинает смеяться в трубку: пятница у него забита работой после восьми и желанием убивать, суббота и воскресенье — сном. Когда мать, особенно чем-то взволнованная, спрашивает, все ли у него хорошо, Арсений понимает: он не звонил родителям почти месяц. Работа, работа, объясняет он, и в груди скручивается в тугую спираль червь вины, но мать быстро переводит тему — рассказывает, что у них всё хорошо, только у отца болит спина, и ей в такие морозы сложно выходить на улицу. В какой-то момент Арсению кажется — это осознание стрелой проносится в голове — щелчок в мозгу, искра, так и не распалившая огонь, но, определенно, замеченная, — Арсу кажется, будто он ненавидит свою жизнь.

***

Антон уходит со старой работы и успевает устроиться на новую — после нескольких собеседований ему не перезванивают, но после одного — мелкая должность смотрителя, кассира и чувака, который будет таскать новый товар на прилавки в книжном магазине — ему говорят приступать к работе со следующего дня. Антон видит: магазин в откровенном упадке, набирать новый персонал накладно, поэтому берут только одного человека и платить обещают не много, но исправно — Антона всё устраивает. Работа оказывается совсем не пыльной, но посещаемость откровенно хреновая, а владелец магазина вообще не знает, что с этим делать. У хозяина еще пара-тройка бизнесов, а этот книжный магазин уже отжил свое и никому откровенно не нужен. Антон честно просиживает с десяти утра до семи вечера, пробивает товар и совсем не общается с посетителями — однако старается, насколько это возможно, приветливо улыбаться. Пока покупателей нет — он листает какую-нибудь книгу или слушает музыку, или мается еще какой-нибудь херней. Через пару дней работы Антон думает, что можно было бы приносить свой ноутбук и смотреть фильмы, но, на самом деле, он устраивался сюда, чтобы иметь хоть какие-то деньги — родители помогали первое время после пожара, пока не решили, что он окончательно себя загонит, — и чтобы отвлечься — дома Антон запирался слишком долго, пока кошмары не стали казаться реальностью, пляшущей на стенах и потолке — огненные всполохи — на самом деле просто тень. Антон более-менее понимает, где собака зарыта, когда привозят товар. Он смотрит, как хозяин магазина расписывается, получая новые книги, и, пока Антон относит их в магазин, до него доходит: денег за доставку дерут дохуя, сами книги как-то нихрена не по оптовой цене, да и брать так много бессмысленно, потому что все равно оно не окупается. Почти всех экземпляров классической или научной литературы несколько — это тоже чертовски невыгодно, у них и одну-то купят спустя полгода в лучшем случае. Зато методических пособий, учебной и школьной литературы маловато — они раскупаются быстро, и потом еще кто-нибудь обязательно приходит и спрашивает то, чего уже давно нет. Все-таки три курса менеджмента не прошли даром, думает Антон, раскладывая книги по полкам. Но старому тучному мужику — хозяину магазина — Шастун об этом не говорит. Уверяет себя, что это не его дело, что они сами могли бы разобраться, да и вообще — помогать, когда тебя об этом не просят, — привилегия Арсения, а не его. Он этого не понимает и не хочет лезть. В конце концов, ему платят не за идеи. Антон долго смотрит вслед только ушедшей от них девушке — она улыбалась ему игриво и кокетливо, поправляла волосы и просила помочь найти «Большие надежды» Диккенса. Он определенно ей понравился, и это было так странно, непривычно — но что-то всколыхнулось внутри полузабытым чувством. Он раньше многим нравился — высокий, улыбчивый, уверенный и веселый — девушки находили его привлекательным, но это время, казалось, давно прошло. После пожара Антон замкнулся в себе, перестал обращать внимание на всё, что происходит вокруг, от улыбчивости не осталось и следа, уверенность превратилась в отстранённость, веселье — в безразличие. И когда эта симпатичная темноволосая девушка улыбнулась ему в первый раз — это откинуло Антона года на три в прошлое, и он снова ощутил то приятное, вязкое и сладкое чувство неприкрытого самодовольства, когда на тебя обращают внимание, когда ты нравишься. Антон уже почти забыл, каково это. Эта девушка, незнакомая, та, с который они вряд ли еще когда-нибудь встретятся, она что-то перевернула внутри, вынула наружу почти забытое, но все еще живое — и ушла, мило попрощавшись. А Антон остался один на один с этими полудохлыми воспоминаниями в руках и беспомощно, потерянно смотрел ей вслед. — Почти два года прошло, парень, пора уже… Он говорит себе это тихо, почти неслышно — посетителей все равно нет, но это — откровение, робкое и неумелое, — это первое желание вернуться. Впрочем, все его желания растворяются через пару секунд, когда в мозгу что-то щелкает — стена, барьер, как же — он не может позволить себе жить нормально. Страх сидит слишком глубоко и уже давно въелся под кожу, с того самого дня, когда смотрел на обгоревшие запчасти автомобилей и пытался не верить пожарным. Снова окружить себя людьми, снова вернуться к нормальной жизни — это всё осталось где-то далеко, мелькает оттенками старых желаний, так и не воплощенных в реальности. Близость — это ответственность. Это привязанность, в конце концов, и не дай бог когда-нибудь еще вот так вот… Чтобы потом терять. Ему никто не нужен. Сейчас — так точно. Все утопает в бутылке, и всему есть объяснения, когда ты пьян. Это намного легче, в итоге — правильней. Дима не понимает его, никто не понимает, кроме медленного тягучего тумана в голове — он молчит и впитывает в себя всю горечь, не делая легче — разделяя. Возвращаться некуда. Нет смыслов, нет желаний. Антон один на один с этим миром, и он складывает оружие еще до начала боя — ему не за что бороться. Темноволосая девушка теперь кажется таким же призраком, отголоском воспоминаний, последним вздохом прежнего веселого и уверенного в себе парня, и Антон чувствует во рту уже знакомый привкус — только рожденное желание выпить. До конца работы полчаса, а там — привычным маршрутом до дома и в магазин по пути, чтобы смыть с себя все надежды.