На самом западе Техаса

Арсений с трудом закрывает квартальные отчеты. Более того, на водителей их фирмы присылают несколько штрафов, мол, машина была перегружена, по справкам вес — больше, чем указано в бумагах, да и вид материала не тот. Арсений разбирается со всем этим, бегает от бухгалтерии до своего кабинета и обратно к работникам. Сережа полуиздевательски кричит ему что-то в спину — Арс не слышит, спотыкается об порог — это, кажется, последняя капля — и падает на колени, в последний момент подставляя руки. Поднимается под возгласы и оханья женщин, отряхивается с гордым видом и говорит, что все в порядке — Серый несколько секунд поддерживает его за локоть, но потом отпускает. — Я на перекур, — бросает куда-то за спину, быстро выходя из здания. Курить можно с противоположной стороны от входа в офисы, сбоку — парковка, а перед носом — нерадужный вид из старого, чуть ли не аварийного дома и клока светло-голубого неба. Серый выходит следом, легко касается плеча сзади и становится почти рядом — на расстоянии вытянутой руки. Ближе не подходит: знает характер Арса и слишком хорошо — его едкий, отрывистый тон — на грани, не иначе. Арсений говорил таким тоном, когда они прогорели с одними поставщиками, сказав главе их отдела, что эти ребята, которых и сами-то знали с неделю, однозначно ответственные и им можно доверять. Фирма тогда попала на нехилую такую сумму, им грозило увольнение, но обошлось. Лишение премии — боже, они молились на такое наказание. Сережа помнил Арса в тот день, когда все пошло по пизде: злой, движения резкие, пальцы сжимают столешницу, дыхание тяжелое, прерывистое — и этот тон, лающий, отрывистый, на выдохе. Арсений тогда был готов ввязаться в любую драку, только бы снять напряжение, и Матвиенко как мог пытался успокоить его, пока не понял: лезть бесполезно, сначала пусть остынет, потом сам заговорит. И Арс заговаривал — и тогда, и во все последующие разы — сам начинал говорить, рассказывать, почему — и всегда почти на грани, кажется — вот-вот и сорвется, но нет — дышать начинал спокойно, и уже вместе решали, что делать дальше. Сережа считал себя хорошим другом, потому что вот он стоит рядом и молчит, и он знает — уверен — это именно то, что Арсу сейчас нужно. — Блять, как заебали-то все, — говорит Арсений, и со рта вырываются клочья пара — на улице холодно, а этот так и выбежал, без куртки. Сережа-то свою успел надеть. Матвиенко ничего не отвечает: стоит, ждет. Еще не время говорить. Арс смотрит на него загнанно, недоверчиво — хмурит свои темные брови и чуть наклоняет голову. Ветер растрепывает его челку: тонкие короткие пряди гуляют по лбу. — Я когда домой прихожу, хочется только лечь и заснуть — проспать до следующего дня, а лучше до следующей жизни, — начинает Арс. Матвиенко уже хочет сказать что-то про усталость, обнадежить, что когда напряжение спадет, будет легче, но Арсений продолжает: — Ты говорил, что удастся не замечать со временем. А оно не удается, Серый. Пашу как лошадь, а все равно мерзко так, знаешь. Сережа не знает, что отвечать. Тупит взгляд в серый асфальт, переводит его на мусорный бак рядом. Арсений выглядит почти беспомощным, и то, как он говорит — на грани, но Матвиенко теряется в интонациях, в дрожащем голосе, в этих потерянных голубых глазах — его друг открывается совсем с другой стороны, и Сереже почти не по себе: они столько лет вместе, а… То, что было, когда они проебались с поставщиками, — другое. Там все проблемы решаемы, трудно, физически трудно, но решаемы: всего лишь пара звонков, несколько совсем неприятных разговоров, куча времени и однозначный результат на выходе. Они тогда составили план за пару часов, расчертили огромный листок ватмана маркером и начали действовать — они знали, что делать. Смотря на мокрый, шершавый асфальт, Матвиенко вдруг понимает: те проблемы были извне, их создавала реальность, внешний мир — они априори не могли быть даже наполовину такими сложными, как то, что происходит с Арсом сейчас. Его гложет что-то внутри, держит за легкие и не дает вдохнуть — сдавливает и забирает весь воздух. Арсений трепыхается в этом, а потом срывается на последний вздох, и всё становится еще хуже. Ему уже тридцать четыре — время, когда можно подсчитывать, чего ты добился, время, когда общество уже может с точностью сказать, успешный ты или нет. Арсению уже тридцать четыре года — а он только сейчас ставит под вопрос всё, что делал в жизни. Серый не находится, что сказать. Вся эта херня про живи моментом, старайся видеть лучшее, наслаждайся — Господи, Арс сам это прекрасно знает, но оно — умение наслаждаться — должно прийти со временем, если вообще придет. До него нужно додуматься самому, а когда додумаешься — осознать в полной мере и понять, как им пользоваться, и это одно из самого сложного, что подкидывает жизнь. Серый знает это, потому что так и не научился в свое время. Зато он научился не замечать. Словно обезболивающее от болезни, которую никак не можешь вылечить. Он не знает, что сказать Арсению. Просто подходит и хлопает по плечу — не так, как делает это каждый день — с оттяжкой, чуть сжимает пальцами и смотрит в глаза. — Разберешься, — говорит Матвиенко. — Со временем. И это, наверное, единственное, что он может сказать, не солгав. Арсений не задерживает на нем взгляд, просто кивает коротко и выпрямляется, словно снова берет себя в руки. — Пойдем работать, — говорит Арс, и Сережа делает шаг назад. Его друг только что выстроил стену вокруг себя, забаррикадировался ото всех, бросил миру сухое «у меня все в порядке», и теперь Сереже не пробиться, каким бы хорошим другом он ни был. Работают до конца дня спокойно.

***

Когда квартальные отчеты наконец закрылись, Арсений позволяет себе напиться. Это его личная вечеринка, на которую не приглашен никто: он покупает в супермаркете около дома виски и растягивает горькое удовольствие на весь вечер под монотонный шум телевизора. Опьянение так и не приходит в полной мере — пьет Арс медленно, катая на языке вкус алкоголя — в конечном счете усталость волнами накатывает и обвивает все тело, полусонное состояние мешает нормально думать, и Арсений закрывает глаза, ложась на диван. Непослушными пальцами он нащупывает пульт от телевизора и долго пытается найти нужную кнопку — выключить его получается с попытки шестой. Погрузившись в тишину, квартира кажется чужой. Это не напрягает, просто на секунду вгоняет в замешательство, а потом всё стирается под воздействием плывущей расслабленности, и Арсений не засыпает даже — дремлет, накрывшись мягким пледом. Алкоголь у Арса теперь ассоциируется только с одним человеком — даже не алкоголь, а само времяпрепровождение в полном одиночестве, сбросив привычную шкуру и прижимая к груди прохладное и гладкое стекло бутылки — к обнаженным мышцам несчастной грудины — и вдруг становится действительно проще — все перестает казаться важным. Есть только гнилая, распадающаяся правда, и она такая простая, скучная — спадают розовые очки, и в безнадеге угадывается почти болезнь, что-то ни капли не романтичное, практически безэмоциональное — его недодепрессия вдруг приобретает облик, и Арсений трогает это ничто пальцами — они тонут в черном и густом тумане. Это все фантазия, на самом деле его квартира никак не изменилась, никто не стоит рядом, и он все так же одинок посреди тишины — а пальцы упрямо касаются бутылки. Всё становится терпимей. Он пьяно улыбается стене и пытается нашарить руками телефон. Он наконец понял, почему с алкоголем намного легче. Арс хочет поблагодарить этого парня, Антона, сказать ему, что врал он всё, что советчик из него не такой уж плохой — смотри, дружище, я ошибся и теперь всё понимаю, ты не пропащий на самом деле, так ведь просто легче — я все понимаю, парень, правда. Мысли путаются, но уверенность растет. Номера Антона у Арсения нет, и он отправляет непослушными пальцами сообщение Матвиенко — с глупой необоснованной надеждой, что Сережа не спросит «Зачем?» или «Откуда я, блять, знаю?» — и Серый не спрашивает, присылает номер через минут двадцать — Арсений как раз делает последние глотки и вздыхает. Его почти тошнит от собственной глупости, а еще — от чего-то нового, тяжелого вязкого осознания, найденного на дне бутылки — оно плещется в янтарных волнах и развеивается терпким запахом по квартире. Вся правда здесь, в стакане. Гудки долгие — тянутся во времени как первый долгожданный глоток. — Да? — голос у Антона недовольный, и — Арсений вдруг четко это понимает — почти забытый, он звучит непривычно, исковерканный динамиком, и Арс почти забывает, что хотел сказать. — Ты спрашивал, что я о себе думаю, — с места в карьер начинает Арсений. — Я тогда херню сказал. Антон на другом конце провода трет уставшее лицо и ложится на нерастеленную кровать — незнакомый номер почти не настораживает, пуская в голову лишь легкое чувство досады от прерванного отдыха — а когда мужчина на том конце начинает говорить — он вспоминает — даже не по голосу, лишь исходя из контекста — Арсений, тот странный и запутавшийся чувак, с одним-единственным чего-то стоящим принципом. — Я не особо помню, что ты тогда говорил, — почти честно. — Да какая разница! — отмахивается Арс. — Ты прав был: когда бухаешь — все терпимей… Ты спрашивал, что я о себе думаю? Антону хочется спать. Ему откровенно все равно, да и пьяный голос в динамике настораживает: заставляет отвлекаться на интонации, эти тянущие длинные гласные, паузы между предложениями и почти полное их отсутствие между словами — Арсений говорит странно и непривычно, и Антон снова почти его не слушает. Арс замирает на диване, все еще смотря в стену. Парень долго молчит, словно забыв о разговоре, а потом шумно вдыхает — и вдох этот длинным шипением бьет по ушам. Арсений произносит свое признание на выдохе и ему становится не по себе от этой нелепой откровенности: — Во мне ничего нет. Спокойно, смирившись. Правду подают холодной, особенно если принимающему ее всё равно. Он пустой. Абсолютно. Он ничего не значит ни для этого мира, ни для своей жизни — чужой для собственного существования, потерявшийся посреди нескончаемой обязательной череды ударов сердца. И идя по чужой дороге, он несет за плечами огромный пустой рюкзак. Антон молчит в трубку, и это почти что становится личным прощальным маршем, но Арс уже не удивляется — его признание действительно ничего не стоит, он сам — никто, оболочка, скитающаяся по земле в слепом, навязанном извне желании чем-то себя занять. Ему уже тридцать четыре года, а он, глупый, только сейчас останавливается, делает большой удушающий глоток и успокаивает бешено колотящееся сердце — вот он здесь, в этом неповторимом моменте, и у него ничего нет. Он открывает себя настоящего этому миру — бери всего! — и мир не принимает, брезгливо отворачивается, и Арсу почти смешно: кому нужны гнилые дары? Антон не знает, что можно сказать. Ему и говорить-то ничего не хочется, ему все еще наплевать на этого пьяного, отвратительного, сейчас — почти отражение его самого — чувака, и хочется только распрощаться по-быстрому и повесить трубку. Антон прекрасно знает еще одно побочное действие алкоголя — даже самые нелепые слова кажутся важными. Он выдыхает в динамик и устало прикрывает глаза. — Что ты от меня хочешь? Арсений открывает всего себя этому парню — безразличному слушателю — и Антон тоже отказывается от него такого — оно и понятно, ему вообще должно быть все равно, и уже ничто не колет внутри от разочарования. Осознав, что вообще ничего не сто́ишь, расстраиваться как-то не выходит. Твое самое оглушительное фиаско — правда, и больше ничему не удается ее переплюнуть. — Я тебя понимаю, — говорит Арсений, и Антону хочется бросить трубку прямо сейчас — не из-за усталости от разговора, а от резко накатившей злости. — У тебя ничего не было, — шипит в трубку Антон. — Ты ничего не терял.  — Да, но… — Арсений вдруг усмехается по-доброму: глупый мальчишка, неужели он не видит очевидного? — У нас одна отрада. — Ну ты еще спейся, придурок. — Я тебя понимаю, — снова повторяет Арс, — всё становится терпимей. Когда никто вокруг не может найти слова, чтобы… к черту утешение, чтобы понять — остается только это охуенное чувство опьянения — алкоголь разделяет с тобой всё. Антон почти вздрагивает, широко раскрывает глаза и садится на своей нерасстеленной кровати, спиной опираясь о стену — где-то на периферии неудобно, но сейчас не до этого. Бухло не делает легче — разделяет. Он сам думал об этом столько раз, что сейчас услышать что-то подобное от чужого человека — словно холодным голосом патологоанатома зачитывают личный приговор. У Антона выдергивают взлелеянное и оберегаемое так долго — убивающее его самого — чувство, и это мерзко, будто кто-то в голове роется, оставляя рану незашитой. Арсений теперь тоже понимает. Арсений теперь тоже — смешно ведь — разделяет. — Я тебе и правда благодарен, — говорит Арс. — Даже, блять, не смей меня благодарить. Антону тошно. Его трясет от злости на этого придурка, на самого себя. Соскучился по компании? Захотелось поговорить? Теперь смотри, что ты сделал со своей прогнившей моралью, долбоеб. Надо научиться держать язык за зубами. Его не за что благодарить, но еще более унизительной кажется благодарность за то, что он в себе ненавидит. Антон — больной на голову слабый ублюдок, отвернувшийся ото всех — он позорно спрятался внутри бутылки и утопил на дне все желания, и вот он слышит «спасибо» за то, что надо бы убивать в зародыше — что недостойно даже плевка со стороны — и это вгоняет его в состояние на грани с истерикой: хочется смеяться в голос, смехом заглушая рыдания. Антон не делает ничего из этого. Просто молчит. Последствия от сказанных им слов — теперь его ответственность. Такая же, как и привязанность, а Антон чертовски плохо справляется со всей этой херней. — Ты меня вообще не слушал, — говорит он. — Где я сказал, что от бухла все проблемы решаются? Это как… оно затягивает, не выберешься потом. Арсений гладит пальцами мягкую ткань пледа, тянет ворсинки и почти ни о чем не думает. Это тоже легко — отсутствие контроля: больше не надо продумывать, что сказать, не надо волноваться, ты отдаешь вожжи в руки мягкой тягучей патоке в голове. Голос у Антона злой, громкий. — Ты пытаешься меня переубедить или что? — мягко тянет Арс. — Сам же говорил: из тебя премерзкий советчик. — Да блядь, — еще больше раздражаясь, выдыхает Антон. — Делай что хочешь. — Я хочу узнать, почему ты такой. Арсений говорит это не подумав, и теперь не знает, как сгладить повисшее молчание. Он даже не совсем понимает, что имел в виду, но Антон как назло молчит, очевидно, ждет продолжения — пояснений, которых у Арса нет. Три секунды… четыре… — Какой? — Ты пьешь и… не выглядишь как человек, который знает, зачем это делает. Объяснения жалкие, кривые, Арсений даже не до конца уверен, что имел в виду именно это, и Антон показательно фыркает в трубку, забавляясь. — Чего ж ты тогда с меня пример берешь? — Да я не беру! Антон вдруг устало выдыхает. — Это бессмысленный разговор, Арсений. Трубку он не кладет: даже сам не знает, почему. Когда этот мужик — стремительно, напролом идущий к самому дну, уставший и не знающий что делать человек — когда он говорит, Антон вдруг вспоминает выходное утро, ноющие затекшие плечи и сухость во рту, — а еще череду различных звуков и дышащую — наивный дурак! — оживающую квартиру, и он сам посреди того, что должно быть мертво, стоит потерянный и обескураженный и незаметно — украдкой — впитывает в себя эту жизнь — последний и первый вдох. Все дело в том, что Антон знает Арсения лучше, чем он сам. Арс не запутавшийся — потерянный. Потратил себя на что-то, совсем ненужное, не интересное для него самого, обвязал себя обещаниями и нормами, как новогодние гирлянды на елке, а удовольствия в итоге не получил — и теперь камнем падает вниз, потому что не осталось сил ни рваться, ни терпеть. Антону на него не все равно, теперь нет. Антону его почти жалко, и это первая серьезная эмоция, направленная на человека, за два года его недожизни. — Тебе ведь на работу завтра, — говорит Антон. — Ложись спать. Это даже не забота — бессмысленное участие, основанное на желании поскорей распрощаться. Возможно, ему о многом нужно будет подумать сегодня ночью, и Антону даже почти не хочется давить мысли стаканом. — Приятного похмелья, — не может удержаться, — пока. Трубку кладет, не дожидаясь ответного прощания, и снова ложится на кровать — нерастеленную, измятую, холодную. Арсений откидывает телефон на пол и потягивается. Пересилив себя, медленно идет в душ. В голове приятная, расслабляющая пустота, и прошедший разговор кажется чем-то важным, решившим многое, хотя на самом деле — не приведший ни к чему. Арсу соображать сложно, и мысли разбегаются, словно крысы по углам — не ухватиться. После душа он действительно ложится спать и засыпает почти сразу же — с грустной мыслью о будильнике на семь утра.

***

Антон вдруг думает, что этот разговор — единственное событие за последние полгода.