На самом западе Техаса

Дима мнется на пороге Шастуна уже почти минуту — никто не открывает, только секунд тридцать назад ему выкрикнули невнятное «да щас», и теперь за дверью то и дело слышатся маты и неравномерный топот. Наконец, дверь открывается и навстречу вылетает Антон — куртка нараспашку, кофта измята — он сам, растрепанный и невыспавшийся, влетает в Диму, и тот привычно ведет носом — делает один пробный вдох, пытаясь понять, пил ли. Не пил — от Антона еле заметно пахнет пеной для бритья и гелем для душа — Господи, у этого идиота еще и волосы мокрые, — Дима замечает все это за какие-то жалкие полсекунды, а потом делает шаг назад. — Ты на машине? — спрашивает Антон, протягивая руку. Позов кивает, и Шастун кривит губы в недоулыбке: — Отвези, а? Я на работу опаздываю. Они вместе спускаются по лестнице, и Шастун периодически кладет ладонь Диме между лопаток, подгоняя. Позов даже не бесится — Антон сегодня какой-то до непривычного возбужденный, но не нервный — просто активный, спешащий на работу — такой знакомо-забытый, что Дима устало выдыхает, почти незаметно качая головой — не позволяй себе тешиться надеждами, дурак. — Как тебе в книжном? — спрашивает Позов, когда они выходят из подъезда. — Скучно, — пожимает плечами Антон. Он снова натягивает капюшон и сует руки в карманы — идет, чуть согнув спину от ветра. И этот Антон привычно-усталый, грустный, и Дима уже знает, как с ним обращаться. — Туда люди почти не заходят, — продолжает Шастун. — А у них ни рекламы, ни акций, ни вывески приметной — да и сам магаз в ебенях находится. — Ты часто с владельцем видишься? Не хочешь помочь советом? — И ты туда же? — Что? — не понимает Дима. — Вряд ли мне прибавят к зарплате за совет. Они садятся в машину, и пока Позов заводится, Антон отворачивает голову к окну. — Как мала́я? — спрашивает он через несколько секунд. — Растет, — улыбается Дима, — раньше в сад не мог затащить, а теперь появилась лучшая подружка — так она даже уходить не хочет. Пришлось подружиться с родителями той девочки — ее мамаша такая склочная баба: полчаса ебала мне мозг нашей хреновейшей системой образования, Шаст, я чуть не заснул прямо на детской площадке! — Тяжелая участь родителя, — Антон мимолетно хлопает его по плечу, и этот жест такой знакомый — он от прошлого Антона. Дима думает, что за время, которое они не виделись, — неделю, полторы максимум — что-то изменилось в его друге, что-то проснулось, заворочалось в онемевшем теле и теперь отмирает — медленно, осторожно. Дима вдруг весь подбирается, напрягается — он готов помочь, он готов ловить каждый жест, каждый взгляд — Антон не попросит, так что придется догадываться самому. Они выезжают на главную дорогу. — Говори, куда ехать. Антон диктует адрес, Дима смотрит на часы — ничего, доберутся, даже не опоздают. — Не такие уж и ебеня. Антон тихо фыркает. Дима останавливается на светофоре и включает дворники: чертов март, то ли снег, то ли дождь. Ему самому на работу только через полтора часа — успевают, они всё успевают. Отлично. Антон, отвернувшись, смотрит в окно. Дима одергивает себя: наверное, утром показалось — Шаст все такой же спокойный и отстраненный с неприятной, знакомой горечью во взгляде. Для Позова это стало почти привычным — за два года он столько раз видел проблеск в этих зеленых потемневших глазах — игривый огонек, вспыхнувший на секунду, такой мимолетный, что кажется случайностью — и Дима каждый раз уверял себя: надеяться бесполезно, это все его, Позова, домыслы, это ненастоящее, этого нет, просто он слишком сильно соскучился по старому другу. Дима уже ни на что не надеется, как может, принимает этого пропащего светловолосого парня с потухшим взглядом и едкими, злыми шутками. Позов рассказывает про жену и работу, тихо и неторопливо, как умеет только он, и мельком смотрит на Антона: тот слушает, чуть склонив голову — его взгляд застыл на приборной панели и ресницы изредка опускаются, пряча глаза. Ему действительно интересно, а то, что молчит — ничего страшного, просто разучился показывать интерес, разучился быть собеседником — не знает, что посоветовать, но честно пытается вникнуть в ситуацию — понять — и этого достаточно. Они вскорости подъезжают к книжному, Дима оглядывает неприметную вывеску с названием магазина, и Антон следит за его взглядом. — Не очень? — Такое, — честно пожимает плечами Позов. — Ладно, я пошел, — кивает Антон. — И, кстати, посмотри под капотом, у тебя на светофоре обороты падают. Дима как может прячет улыбку. — Я ни черта не разбираюсь в этом. Может, ты потом посмотришь? Антон только качает головой, открывая дверь. — Отвези в сервис лучше. Давай. Позов кивает на прощание и провожает Антона теплым взглядом, пока тот не скрывается за дверью магазина. Дима его любит — как друга, как младшего брата — он любил его до пожара — веселого, открытого, все время рвущегося куда-то, с детским восторгом смотрящего на новый привезенный Харлей, с горящим взглядом и желанием сорваться с места — в любую погоду, в любое время — сорваться и поехать куда угодно, он любил его с этой неуемной жаждой скорости и пылающей, рвущейся через край жаждой жить. Он любит его и сейчас — закрытого, потерянного, отвернувшегося ото всех — потерявшего смысл, утащенного на самое дно, нашедшего единственное утешение в алкоголе, смотрящего вперед и не видящего ничего. Он любит друга отчаявшегося, живущего просто так, уже обессиленного, не в состоянии перепрыгнуть глухую высокую стену, что воздвиг вокруг себя от горя. Как он любил своего почти-брата — Тоху, Шаста, так научился и любить Антона, и кто бы из них двоих не советовал ему «посмотреть под капотом» — Дима принимал обоих и был благодарен. Шастун для него почти семья — был и всегда остается.

***

На следующее утро Арсений потерянно смотрит на валяющийся на полу телефон и трет раскалывающуюся голову. Пересилив себя, идет в душ — все болит и ноет, глаза слипаются, а во рту поселилась мерзкая, острая сухость — ее хочется запить рассолом, которого дома нет, либо пивом. Он едет на работу на метро — трясется среди огромного нескончаемого потока людей, теряется в нем, теряет себя, позволяет потоку подхватить уставшее замерзшее тело и вынести его на нужной станции — а потом медленно бредет к офисам. Работает как в тумане — под нескончаемый гул людей и кофеварочной машины, с бутылкой чистой питьевой под локтем и сочувственно-настороженными взглядами Матвиенко. К обеду борется с возрастающим желанием поспать, а под конец рабочего дня — дремлет пару минут, опершись на руку. Сережа роняет что-то рядом с его столом — то ли специально, то ли нет — но Арсений подскакивает, хлопает глазами и тщетно пытается сфокусировать взгляд на друге. — Может, домой пойдешь? — спрашивает Матвиенко. — Мы прикроем, мужики все доделают, ты, в принципе, не нужен. Арсений хочет было отнекиваться, но потом его как будто накрывает тяжелой беспросветной вуалью безразличия: предлагают — бери. Сами сказали, что справятся, да и Серый прав — сейчас толку от него мало, а до конца работы осталось полтора часа — вряд ли за это время что-то случится. — Да, хорошо, — Арс кивает, потерянно оглядывая стол. — Спасибо. Он одевается медленно и заторможено и, прощаясь, все-таки находит в себе силы ободряюще улыбнуться Сереже — тот смотрит на друга с плохо скрываемой грустью. Выходя из офиса, Арсений привычно идет к парковке, на полпути вспоминая, что сегодня он без машины и с перегаром за пару метров. Чертыхается, разворачиваясь, достает из кармана вибрирующий телефон и мельком бросает взгляд на номер — незнакомый. Арсений поднимает, чуть скривившись, как от зубной боли. Этот звонок действительно сродни кариесу — он отвлекает от одиночества и заставляет вернуться в реальность — лечи, как бы тебе этого ни хотелось. Почему-то Арсений даже не допускает мысли, что можно не поднять. — Да? — У тебя голос заебаного этим днем человека, — говорят по ту сторону, и Арс узнает эти грубые, нахальные, невероятно усталые ноты — как будто его заставляют говорить с избитыми, кровоточащими губами. Антон, Арсений вчера даже не додумался вписать его в список контактов. — Здравствуй, — говорит Арс, и парень в ответ мычит что-то отдаленно утвердительное, отдаленно дружелюбное. Вообще-то Арсений думал, что вчера, по пьяни, он так облажался с этим звонком, считал, что они вряд ли когда-нибудь еще встретятся, а тут Антон сам звонит ему — и это до забавного странно, словно сочетание шуток про секс и смерть в дерьмовой комедии. — Как ты справляешься с похмельем? — спрашивает парень. Арс широкими шагами идет к метро, враз забыв о тупой боли в голове и холоде, мерзко окутывающем тело, — разговор отвлекает. — Ледяной душ и мысль о том, что я лишусь премии, если опоздаю. — Неплохо, — хмыкает Антон. — Аспирин попробуй — эта херня реально помогает, только потом рассолом каким-нибудь залей. — Спасибо, — на автомате говорит Арс. Они молчат еще пару секунд — Арсений считает свои шаги. Март снова радует почти снегом — ненадежный, он тает, не долетев до земли, и по лбу бежит одинокая холодная капля. Антон вдруг кашляет и на выдохе произносит: — Пока, Арсений. Трубку кладет быстро, между шестым и седьмым шагом, и Арс не может сказать точно, когда молчание прервалось. Он еще долго не понимает, что же хотел Антон, почему тот позвонил, отнял пару минут времени почти бессмысленным разговором, а потом попрощался — быстро, будто враз потеряв интерес. Он думает об этом парне практически всю дорогу до дома, и под конец почти улыбается непривычному «Арсений» — говорил ведь называть «Арс», но, наверное, они слишком мало знакомы, Арс — это короткое, дружеское, начни звать его так — и признаешь начало связи, сблизившись слишком сильно — уже не просто знакомый с вечеринки, уже не просто бухающий при каждом удобном случае парень. Антон держит эту дистанцию своим длинным, перекатывающимся на языке «Арсений».

***

Антон откладывает телефон в сторону и совсем уже по-глупому улыбается: мужик явно ни черта не понял, а он ляпнул первое, что пришло в голову. Это всё на самом деле странно, и он не может объяснить себе этот неожиданный, резкий и удушающий, как лавина, порыв — позвонить, просто узнать, как он, не пьет ли — это теперь его ответственность, и Антон ничего не может с собой поделать: боится проебаться снова. Антон самостоятельно сделал свою жизнь ужасной, но черт возьми, он не хочет делать ее ужасной еще и Арсу. Он такой придурок на самом деле. Чуть не утащил на дно человека, пара слов — и этот голубоглазый мудак, видящий в нем кого-то, кто разбирается в жизни лучше, чем он сам, — этот чертов Арсений — когда звонил, он ведь был на грани почти, уже все понял, и это обреченное — даже не жалкое, уже привычное «Во мне ничего нет» — Антону почти жутко, когда так говорит другой человек. Антону самому почти хочется его спасти, помочь, протянуть руку — да только знает, что бесполезно всё. Он сам — пропащий, куда ему другим помогать. Он Арсения на дно утащит, за собой прямо и еще глубже, а там и будут барахтаться в отчаянии, как рыбы, выброшенные на берег — В детстве отец брал Антона с собой на рыбалку, и мелкому пацану навсегда запомнилась эта небольшая — с ладонь — беспомощная рыбина, медленно погибающая на суше, бьющая хвостом в слишком мелкой, не достающей даже до серебристых боков луже, и ее огромные глаза и этот грустно открывающийся рот — уже почти мертва. Антон, он сам как эта рыба, — но все еще бьет хвостом.