На самом западе Техаса

Антон бросает зажигалку на подоконник, и та, проехавшись гладким боком, падает на пол с мерзким и слишком громким звуком. Парень кривится, как от боли, и делает первую затяжку. Арсений выдыхает вместе с ним, и телефонная трубка неприятно шипит. — Откуда ты знаешь Диму? — спрашивает Антон, затягиваясь. — Позова. — Кирилл познакомил. Они вместе с его женой работали в рекламном агентстве. Антон слегка усмехается: — У Кирилла самые разношерстные друзья. — Мне иногда кажется, что он всех по именам не помнит, — подхватывает Арс. — Это точно. Антон стряхивает пепел и расслабленно смотрит на соседний дом — пытается заглянуть в горящие окна, щурится, рассматривая происходящее внутри. Ни черта не видит. — Не думаю, что мы бы с Димой смогли хорошо подружиться, — вдруг говорит Арсений. Он едет домой с работы и, остановившись на светофоре, задумчиво смотрит на телефон и слышит тихий, почти иллюзорный звук — плавный медленный выдох. — Почему? — спрашивает Антон, и его голос даже слегка удивленный. Вообще, он считал, что Димка может подружиться практически со всеми — Позов универсальный, в хорошем смысле, он рассудительный и уравновешенный, но не надменный, и его спокойствие никогда не бывает отстраненным, его молчание — осуждающим, он от и до наполнен такой тихой, не бросающейся в глаза искренностью. — Не знаю, как объяснить… — Арсений быстро зарывается рукой в волосы. — Он ведет себя… Он одинаково честен со всеми знакомыми, но в то же время тебе постоянно кажется, что ты для него неважен. — Это и есть искренность, — пожимает плечами Антон. — В какой-то степени. Согласись, тебе не могут быть важны одинаково все. Позов охуенный парень, но ясно дает понять, что есть определенный круг людей, которые ему важнее. — Это проводит черту, — не соглашается Арс. — Не дает даже шанса для новых близких знакомств. — Поза многие любят. — Антон тушит сигарету и, подвинув пепельницу, садится на подоконник. — Не нам его осуждать… Мы оба будем одинаково предвзяты: я — потому что считаю его своим другом, ты — потому что он тебе уже не особо нравится. — Конечно, — соглашается Арс, принимая попытку парня задушить начинающийся спор. — Призма собственного взгляда. Они молчат еще шесть секунд. Арсений подъезжает к дому, ища свободное место на парковке. Они с соседом с третьего этажа приезжают примерно в одинаковое время и каждый раз ведут нешуточное и негласное соревнование, кто быстрее займет единственное удобное место прямо под подъездом — лучший обзор с окна. Сейчас синий Опель гордо преграждает Арсению дорогу к вакантной стоянке. Чертыхнувшись, он едет дальше. — Как вы с Димой познакомились? — спрашивает, чтобы поддержать разговор. — Когда я проходил практику на первом курсе менеджмента, Димка работал в той фирме, куда меня отправили. Там и подружились. — Ты не работаешь по специальности? — Ха, а много кто сейчас работает? — Антон бездумно катает между пальцев пепел из стеклянной пепельницы. — Я ушел после третьего курса. Мы тогда только задумываться стали, как бы создать что-то свое, что было бы и прибыльно, и интересно, а менеджмент у меня поперек горла сидел уже… Сам знаешь, чтобы открыть собственное дело нужны деньги, желание и время, — Антон пожимает плечами. — Последнего у меня как раз вообще не хватало — пришлось рискнуть. — Страшно было бросать все почти на финише? — Страшно было так кардинально всё менять. Бросать — нет, потому что оно ничего не стоило. Арсений вдруг сравнивает прошлую незаконченную учебу в институте Антона со своей работой — сравнивает невольно и про себя, не говорит ничего вслух, но Арс почти уверен: парень знает, про что́ он сейчас думает, и поэтому специально делает такую большую паузу — дает время осознать. Арсению вдруг кажется, что ему только предстоит пройти всё то, что Антон уже давно пережил. Арсению вдруг кажется, что у него чертовски мало времени. Еще чуть-чуть — и его поглотит что-то огромное и беспросветное, матово-серое — его личный образ обреченной рутины в голове. Он паркуется на углу дома, и Антон вдруг говорит, чуть грубее и резче, чем обычно: — Ладно, Арсений, пока. Арс прощается с уже вторым коротким гудком и медленно выходит из машины. Антон звонит ему второй день подряд, всегда начиная с какого-то незамысловатого, совсем неважного разговора — а потом прощается резко и коротко, будто не желая слышать ответ, будто боясь ответного «пока» — он кладет трубку, еще практически не договорив, и Арсений уже привыкает к этому. Арс упорно не понимает, к чему эти звонки, но и не спрашивает — боится, что своим ненужным любопытством убьет тот особенный — почти доверительный — настрой. Все дело в том, что они друг другу абсолютно чужие, думает Арсений. Это интерес, граничащий с безразличием, это намеки — то ли случайно сказанное слово, то ли осторожная помощь. Все дело в том, что они ничем друг другу не обязаны, у них нет долгого опыта дружбы за плечами, у них нет совместных теплых воспоминаний, нет чувства вины за что-то полузабытое в прошлом — это короткое общение абсолютно добровольное, и от этого искреннее настолько, что не приходится задумываться над каждым словом. Арсений уже рассказал Антону то, что не смог сказать Сереже, — плевать, что пьяным, но честным до безумия, таким откровенным, что становится страшно — он уже всё рассказал этому почти пропащему парню, нашедшему утешение в бутылке, — безразличному слушателю, которому доверяешь больше, чем себе.

***

Серый приходит ближе к вечеру. Откровенно напросившись, под предлогом обязательного просмотра какого-то футбольного матча — боже, они оба футбол-то не очень любят — он подходит к двери лучшего друга, звонит в дверь, и та открывается почти сразу же — а Матвиенко молча протягивает хозяину дома пакет с четырьмя бутылками пива. Арсений улыбается, протягивает руку и уже думает, как бы это все поскорее закончилось. Как раз сейчас у него тот период в жизни, когда хочется одиночества. Устаешь от людей, от вечного общения — в теле постоянная измотанность, мысли пассивные и обреченные, кажется, будто ты и сам-то никому не интересен — но Арсению уже давно не пятнадцать, чтобы делать из этого трагедию — ему хочется просто отдохнуть и разобраться со всем самому — максимум, с его личным незаинтересованным слушателем. Арсений знает, что это все пройдет со временем, но пока еще апатия в самом разгаре, а Серый стоит и лыбится так знакомо — Арс собирает в себе последние силы, выковыривает их из-под кожи, отдает всё измученным лицевым мышцам — и улыбается другу в ответ. — Ты слишком долго открывал, дружище, скоро первый тайм закончится, — жалуется Матвиенко, снимая обувь и вручая Арсу пакет. — Очень смешно. — Рыба есть какая-нибудь? — Не-а, максимум орехи под пиво. — Да ты совсем не подготовился, я смотрю, — Серый заходит на кухню и там уже нагло заглядывает в холодильник. — Давай колбасы порежем. — А мне завтра что есть? — В магаз сбегаешь… Вон у тебя пельмени есть! — Ладно, заебал, режь. Пойдем смотреть уже. Арсений уступает не потому, что Серый хороший друг или ему и правда хочется жрать невкусные пельмени, которые лежат здесь около месяца, — он просто так заебан, он так устал, что спорить нет сил, и пусть Сережа делает что хочет, лишь бы это все поскорее закончилось, и он ушел домой. Арсений любит Матвиенко, правда. Просто сегодня он совсем не может быть хорошим другом. Футбол смотрят ровно до конца первого тайма, абсолютно незаинтересованные — они лениво делают вялые глотки и переговариваются скорее для приличия и чтобы не молчать, а не потому что действительно интересно. Когда первый тайм заканчивается, Матвиенко нашаривает пульт и убавляет громкость. Футбол — бесполезный и глупый предлог, чтобы поговорить — Сережа чувствует, что с другом что-то не так — они знакомы уже слишком долго, чтобы не заметить очевидного, и Матвиенко не знает, как себя вести: раньше Арс спокойно мог всё рассказать, а теперь только отмалчивается, прячется за наигранными улыбками и веселым голосом — но в итоге не справляется, и внутренние проблемы вырываются наружу, выпячиваются слишком сильно и слишком заметно. Серый дает ему время поначалу: пусть сформулирует, пусть найдет нужные слова для того, что его гложет, но Арс продолжает упорно молчать, и тот, кто считается ему лучшим другом, беспомощно опускает руки, а потом собирается и делает последний рывок. Если Арсений не захочет ничего рассказывать сегодня — Сережа готов признать свою окончательную беспомощность. — Говорят, что сейчас неплохое время для отпуска, — начинает Матвиенко. — Не хочешь взять? В Греции вообще кайф. — Так заметно, что мне нужен отдых? — Нет, что ты, цветешь и пахнешь вместе с этими огромными кругами под глазами, — ухмыляется Сережа и добавляет, уже серьезней: — Заметно, Арс. Заметно не то, что ты вымотался, а то что ты заебан до невозможности. Арсений вяло пожимает плечами. — Не думаю, что отпуск поможет. Сережа весь подбирается, чуть сильнее сжимая бутылку с пивом — оно уже теплое и невкусное. — А что поможет? Арсений смотрит на него с такой затравленной, уже осточертевшей обреченностью, что Матвиенко становится почти физически больно за друга. — Да если б я знал, Серый. — Что не так? — совсем уже в лоб спрашивает Сережа. Арс пожимает плечами, и этот жест — такой же, как и он сам — весь потерянный и печальный. — Всё… всё как обычно. Только меня от этого уже тошнит. Я ни в чем не уверен, Серый. Абсолютно всё, что я делаю, — оно какое-то посредственное и уже ничего для меня не значит. Кризис среднего, ты говорил? Да хер его знает. Арсений невольно дергает плечом, пытаясь скинуть с себя иллюзорные остатки своих же слов. Он вдруг понимает: ему уже надоело говорить о проблемах — он хочет, чтобы кто-то протянул руку, вытащил, показал что делать, вплавил в него новый смысл, новые желания, потому что сейчас у него ничего не осталось — всё выгорело, расплавилось, потерялось. — Тебе нужно время. Матвиенко ни черта не уверен, что это так, но не сказать ничего не может: сам завел этот разговор, сам заставил Арса говорить, и теперь будет как минимум нечестно оставить его ни с чем. Сережа не знает, что делать. Он всю свою жизнь считал, что человек — существо, умеющее приспосабливаться, и как бы сложно ни было — привыкнет, чего уж там. На что-то надо больше времени, на что-то меньше, но с тоской можно справиться — приспособиться, заняв себя чем-нибудь другим. Опускайся в рутину так глубоко, пока она не начнет тебя интересовать. — Нужно время, — повторяет Матвиенко. — Мне скоро тридцать пять, у меня, блять, нету времени! — вспыхивает Арс, и Сережа почти отшатывается от него. Сергей вдруг видит в своем друге то, что никогда раньше не замечал: Арсений не хочет приспосабливаться, нет, — он даже готов бороться, искать новые смыслы, рисковать всем, он готов — только не знает, с чего начать, и это душит его, с каждым днем бездействия всё сильнее затягивая петлю. Сережа впервые понимает, насколько они разные. До него вдруг доходит, насколько Арс увяз в этих мыслях, как отдалился от него за пару-тройку месяцев, и вот уже Матвиенко не может ни помочь ему, ни поддержать. — Прости, — говорит Арсений, неловко наклоняясь за своей бутылкой пива. — Давай смотреть дальше. Сережа вяло пожимает плечами и делает огромный глоток невкусного — отвратительного — темного, согретого в напряженных пальцах. Они уже больше восьми лет знакомы, а сейчас сидят оба в молчании — и как будто стыдно друг перед другом — неудобно как-то взглянуть или заговорить. Под конец матча оба более-менее оживают, перебрасываются короткими фразами, наконец-то заинтересованные происходящим на экране, а когда всё заканчивается — Арсений медленно идет провожать друга в прихожую. На прощание жмут друг другу руки, в последний момент заставив себя не прятать глаза. — Я все-таки возьму отпуск, — говорит Арсений. Сережа лишь одобрительно кивает и улыбается, тепло, по-дружески, но как будто извиняясь, и послевкусие от этой улыбки остается самое что ни на есть печальное.