На самом западе Техаса

— Где ты работаешь? — спрашивает Арсений, выруливая с парковки. — В книжном, — отвечает Антон со вздохом. — Да ладно, — усмехается Арс. — Меньше всего ты похож на милого культурного продавца… Мне всегда было любопытно: у вас люди спрашивают что-то типа «Я хочу купить что-нибудь интересное, посоветуете?» Он передразнивает вымышленного человека, делая голос писклявым и мерзким, скрипучим, и Антон усмехается в трубку. — Было подобное. Искали что-нибудь интересное на подарок другу. Когда я спросил, чем он увлекается, сказали, что ему нравятся балет и коррида, — Антон улыбается, вспоминая тот разговор. — От книги с краткой биографией актеров театра и балета они отказались, зато выбрали, не поверишь, кулинарную! — И как это связано? — Теперь их друг знает, как приготовить бычьи яйца. Они улыбаются по разные стороны провода, Арсений чуть не пропускает светофор, но вовремя успевает затормозить. Он только чертыхается, смотря из окна своей машины, как женщина на переходе возмущенно размахивает руками и кивает в его сторону. — Чуть на красный не поехал, — говорит он больше для себя, нежели для Антона. — Люди на переходе были? — Да, одна, кажется, хочет меня убить. Женщина доходит до обочины и еще раз оглядывается, продолжая возмущенно говорить что-то всем вокруг. Полы ее светло-бежевого длинного пальто забрызганы грязью, и Арсений еще долго смотрит, как они качаются в такт ходьбе. — Подожди, я перезвоню, — резко говорит Антон и тут же кладет трубку. Арсений пожимает плечами, дожидается зеленого и медленно едет домой. Настроение спокойное, расслабленное — почти безразличное — он вымотан работой. У него совсем не тяжелый график, он не таскает ящики и почти не устает физически, но, боже, ему скучно, ему осточертело. Раньше работа была как придаток к жизни, что-то более-менее интересное — да и деньги хорошие, чтобы можно было их тратить, а сейчас — финальный щелчок затвора — его уже не интересуют ни деньги, ни то, на что их можно спустить. Его не интересует ничего, на самом деле. Он только косится на телефон и ждет обещанного звонка. Новое знакомство становится событием, чем-то на грани с фейерверком — яркие расползающиеся щупальца — врываются в ночь и сразу же тают в темном небе, оставляя после себя лишь воспоминание — горькое от того, что никогда не вспомнишь всё в деталях. Телефон наконец звонит, и на экране — безликое «Антон.» — именно с точкой, чтобы не спутать, а еще потому что не знал, как по-другому обозначить этого парня, который бухает при каждом удобном случае и который чем-то все-таки помогает, делает что-то своими разговорами, так что Арсений слушает его и забывает ненавидеть свою жизнь. — Последний клиент, бля, — недовольно говорит Антон. — Пять минут до закрытия, а ему очень нужно. И знаешь что? ничего не купил, козел.  — Ты сам магазин закрываешь? — Да. — И сейчас домой? — Ага. — Я могу тебя забрать, — зачем-то предлагает Арс. Антон молчит пару секунд, сконфуженный. Он не против, в принципе, ехать домой на метро не хочется, но предложение до того неожиданное, что невольно задумываешься, а соглашаться ли. Антон не прочь еще раз встретиться, поговорить нормально — ему это нужно почему-то — и поэтому кивает сам себе и немного — Арсению, даже если тот его не видит, а потом говорит на выдохе: — Да, давай, отлично будет. Арс слегка усмехается в трубку, тихо, по-доброму. — Так, а ехать-то куда? Антон скороговоркой диктует адрес, Арсений вбивает его в навигаторе и, почти неслышно вздохнув, разворачивает машину на сто восемьдесят. Всё дело в том, что Арсения учили помогать людям. Даже если они этого не просят. Арс приезжает минут через пятьдесят — сорок, успев повилять дворами и проклясть навигатор: только оказавшись на нужной улице, он понимает, что мог бы поехать другой дорогой — намного более короткий путь, плюс не попал бы в пробку. Вывеска книжного уныло-оранжевая, сродни гнилому апельсину, и будь она хоть капельку ярче — смотрелась бы до ужаса комично среди темного поникшего города, среди полурастаявшего снега, грязного от сотен подошв и шин. Антон стоит прямо там, под козырьком — и фигура его идеально вписывается в общую картину: и эти плечи, направленные вперед, и чуть сгорбленная спина, одежда вся темных тонов и капюшон на голове — такой, что почти не видно лица — и сигарета в пальцах — и эти клочья белесого дыма, что опутывают его фигуру — он словно призрак человека, потерянного в огромной, заснеженной и вечно шумящей, вечно безразличной ко всему Москве. Арсений не знает, стоит ли ему выходить из машины или просто оставить включенными фары, а может вообще посигналить ему — но Антон делает последнюю затяжку, кидает окурок в мусорку и быстрым шагом идет к автомобилю, на переднее пассажирское, и Арсений чуть ли не в последний момент снимает блокировку с дверей. Антон приносит с собой прохладу и едкий запах табака — задушенная свежесть — он снимает капюшон и протягивает Арсу руку, и тот пожимает ее, холодную. Антон стоял на морозе так долго, что успел знатно замерзнуть и не раз пожалеть о том, что согласился — первый месяц весны всегда был последним для настоящей зимы, и начало марта Антон ненавидел всей душой — холодно, мокро, неприятно. — Ну что, будешь меня катать? — спрашивает, стараясь слегка разбавить обстановку. Арсений ухмыляется — скорее из вежливости. — А ты хочешь прокатиться? — Я хочу согреться, — будто чтобы подтвердить свои слова, Антон показушно кутается в пальто. — Прибавь печку, а? Арсений послушно включает на полную, и парень тянет руки к решетке. Им вдвоем почти неудобно, не по себе — пьяные откровения или медленное знакомство по телефону — это все не то, будто неловкая прелюдия настоящего разговора. Арсений бросает короткий взгляд на парня, и его словно откидывает месяца на три назад — когда только познакомились, когда стояли под козырьком несчастной крыши; Арсу было почти что неудобно, Антону — все равно. Наконец Арсений берет себя в руки, зажимает сцепление и натягивает улыбку. — Так куда тебя? — спрашивает, пытаясь выехать на главную дорогу. Антон не смотрит на него — разглядывает приборную панель, руль, ручник и вообще пробегается взглядом по всем внутренностям салона. — Можешь до метро докинуть, — говорит он после паузы. Арсений показушно закатывает глаза. — Да ладно, ты ждал меня на холоде, чтобы проехать триста метров? Антон пожимает плечами и диктует адрес. Они едут в молчании ровно до первого светофора. Машина движется плавно, Арс хороший водитель, медленно начинает падать снег — мокрый, почти что дождь, и Арсений включает дворники, Антон же, словно зачарованный, смотрит на эти разводы, и в голове ворочаются старые, почти забытые воспоминания, и становится спокойно. — Сколько у тебя этот Форд? — наконец спрашивает Антон, потому что молчать так долго становится уже неприличным даже для него. — Это же Фокус, да? Арсений разговору даже рад, особенно тому, что этот самый разговор заводит именно Антон — однако тема не самая приятная: Арс чертовски плохо разбирается в машинах, да и говорить о них долго не может. — Он самый, — кивает Арс. — Три года назад купил. — Дно не ржавеет? — Месяцев семь прошло с последней диагностики, — Арсений пожимает плечами. — Коррозия пошла уже, но несильно. Все равно я вскорости думаю продавать его. Антон вдруг улыбается, почти смеется, и Арс пораженно смотрит на него — черт возьми, красивый, обаятельный, неужели раньше он был таким всегда? Это длится всего несколько секунд — а энергетика от этого парня просто прет, и она такая заразительная, такая мощная, что Арсений вдруг четко и ясно понимает: как же охренительно сильно повезло тем людям, которые знали Антона до пожара, и насколько тяжелым был для него удар — раз смог на долгие месяцы задушить в себе это всё. — Скидываешь свою беду на чужие плечи? — сквозь улыбку спрашивает парень. — Знаешь, это стандартная отмазка всех водителей, я сам так раньше делал: когда чинить тачку становится слишком дорого и геморрно, делаешь объявку о продаже и надеешься, что тебе попадутся не слишком дотошные покупатели… А потом эти самые горе-покупатели гоняют на своем раздолбанном корыте по сервисам и делают огромные глаза, когда им показывают чек. Антон продолжает улыбаться, скорее по инерции, и улыбка у него уже остаточная — призрачная тень веселья. Арсений понимает: вспомнил былые времена, что-то слишком личное и тяжелое, куда ему, Арсу, проход закрыт. Арсений видит: парень дорожит этими воспоминаниями, и каждый раз, когда они оказываются на поверхности, — прячет их от чужих глаз и свой взгляд потерянно тупит в сторону, переживая что-то вновь. Арсений поражен: только что он видел лишь тень того, каким этот парень мог быть раньше — и это сильно, это, черт возьми, настолько искренне… оно ведь практически неубиваемо, эта улыбка, полная беспечности и надежд, — это лицо настоящей жизни, которой у Арса никогда не было, и насколько, насколько огромную и невыносимую боль принес с собой тот пожар, что оно всё погибло в огне, и теперь остаточным теплом мертвеца прорывается наружу в последнем вздохе. Арсений его понимает. Он не знает, каково это — терять, но его словно запихнули в чужую шкуру, и он наконец представляет себе весь масштаб трагедии — личной трагедии Антона, парня, который бухает при каждом удобном случае. Он все-таки пропащий, думает Арс, после такого не возвращаются. Снег то прекращается, то начинается вновь. В городе зажигаются приветливые огни, на улице становится теплей и уютней, машина тоже прогревается достаточно — иллюзорное подобие комфорта, на который просто не обращаешь внимания. Помогать, даже если тебя не просят, — просто потому что нужно, потому что так учили в детстве — это ведь даже не всегда приносит удовольствие, если честно, но отказаться от вбитых давным-давно в голову принципов почти невозможно. Арсений, может, и хочет помочь, но клишированное «Надо жить дальше» бесполезно, словно слова на ветер — это будет ничтожным и унизительным участием — Антон достоин большего, того, что никто не сможет ему дать. Когда они останавливаются на переходе, Арсений смотрит на него, ловит взгляд парня и всеми силами выдавливает из себя ободряющую улыбку. Антон слегка дергает уголками губ и наклоняет голову набок, совсем короткая челка падает ему на лоб, и в свете этих неугомонных многочисленных фонарей его лицо кажется намного старше — совсем безрадостное и печальное. — Выпить не хочешь? — предлагает Арс. Он уже давно понял: алкоголь стирает границы и делает всё вокруг терпимей и легче, но Антон только хмурит свои светлые брови и качает головой — медленно, поджимая губы. — Не надо, Арсений, — говорит он. — Оно не помогает. У Антона внутри сердце пропускает один неровный, судорожный удар, а потом колотится как бешеное, гонимое слепым, отчаянным чувством вины. Всё дело в том, что он ненавидит себя чуть больше, чем обычно, когда Арсений говорит об алкоголе. Уже давно потерявший достоинство, уже совсем наплевавший на мнение окружающих и косые взгляды — Антон готов хоть на коленях просить Арсения не нестись по его пути, он готов молить, «Эй, придурок, эта дорога пропащая, не для тебя». Антон вдруг сам поражается накатившему отчаянию и страху — такому яркому, чистому — он впервые без отголосков прошлого — эта эмоция, рожденная именно сейчас, в этот момент от настоящего разговора, и она на минуту накрывает черной беспросветной вуалью тот огромный монолит застаревшей боли в груди. В его барьере впервые за два года появляется трещина. Дальше нужно продолжать самому — скалывая ногти о необработанный гранит, раздирая в кровь пальцы, выбрасывая свое несчастное и измученное тело прямо на холодный камень — борясь, продолжать выпутываться, продираться вперед. Антон смотрит на точеный профиль Арсения — аристократически красив и серьезен — и начинает говорить: — Бухло не помогает и не разделяет — это херня всё. Быть пьяным — словно надеть очки от солнца: ты настолько противен себе, что предпочитаешь не замечать вовсе, во что превратился. Это самый слабый, самый мерзкий путь, который только можно выбрать. Каждый раз, просыпаясь после опохмела, я ненавижу себя еще больше, потому что это нихуя не выход… А со временем хуже — ненавидишь себя даже когда бухаешь, и уже негде прятаться. Он не договаривает, что, когда прятаться от себя самого становится действительно негде, а тягучий алкогольный туман превращается в удушающий газ — тогда ничего не остается, кроме как скинуть с измученной спины последнюю слабость и предстать во всем обличии — с изрубцованной грязной кожей и этими безвольно дрожащими руками — и продолжить идти вперед — как бы тяжело ни было, падать уже не получается, потому что знаешь, что там, внизу; — остается час за часом день за днем, в поисках нового смысла заставлять себя сделать ещё один гребаный шаг. Ведь что́ ему, пропащему, еще остается? Антон вдруг понимает это так отчетливо — и ему впервые за долгое время становится легче — застаревшая боль наконец-то отрывает свои щупальца от уставших ребер — и впереди — пока еще призрачно, эфемерно — виднеются новые дороги. — Я тебя понимаю, — тихо говорит Арсений. Антон смотрит на него — мужчине тоже передалось это настроение, он тоже чувствует — а потому голос у него тихий и спокойный. — Хорошо, — говорит Антон, а потом повторяет, улыбаясь: — Хорошо. Мир не меняется: огни светят всё так же отдаленно-уютно, дороги всё такие же неровные и грязь повсюду — когда-то белый растаявший снег — Москва всё такая же холодная и безразличная, но эта чертова машина словно укрытие от целого мира — и Антону есть где вздохнуть свободно. — Ты знаешь, что случилось почти два года назад? — спрашивает парень, и вдруг замирает, пораженный — произнести это оказалось легче, чем он думал. У слов нет барьеров, они в голове.  — Да… — Арс говорит осторожно, отрывает глаза от дороги и смотрит на него долго, изучающе — без жалости, но и не безразлично. — Пожар. Я знаю. Антон не скажет ему, что чувствует, не сегодня (возможно, никогда), но он уже может говорить об этом хоть с кем-то, а не дрожать от вскользь произнесенного слова, как раньше. Он смотрит на эту забавную посленовогоднюю канонаду огней блуждающим и бесцельным взглядом, а мысли в голове роятся, словно мухи, и, наверное, что-то все-таки отражается в печально-зеленых радужках — потому что Арсений понимающе молчит — дает время. Антон переводит взгляд на мужчину, встречается с чужими глазами напротив и медленно говорит: — Почти два года, Арсе-ений, — имя тянет специально, собираясь с мыслями. — Я уже даже не знаю, получится ли быть тем, кем был раньше. Арс продолжает на него смотреть, почти не следя за дорогой — дерьмовая привычка; он хмурится и не отрывает своих глаз — сейчас синие, они почти не видны в темноте машины и окружающего их вечера. «Редкость, — думает Антон, — глаза-то голубые, а волосы, как смоль, черные». — Будь тем, кто ты есть сейчас, — говорит мужчина, слегка пожимая плечами. — И я ни на секунду не поверю, что это тот угрюмый и безразличный парень, бухающий при каждом удобном случае. Антон кивает сам себе. Он не дает себе жить нормально — и это только его вина. Они по-прежнему смотрят друг другу в глаза, и этот момент оба запоминают почти невольно и почти навсегда — настолько он откровенный и робкий. Антон шумно сглатывает, отводит взгляд на пару секунд, а потом смотрит снова — и уже с неприкрытой надеждой, такой, что она остается невидимым отпечатком на лице, почти приобретает материальный облик и ласково гладит его по волосам. — Ты думаешь… думаешь, получится? — Да, — говорит Арс. А потом отворачивается, снова возвращаясь к дороге, и Антон отворачивается тоже, задумчивый и отчужденный, — он почти незаметно сжимает пальцами подлокотник и часто моргает, а потом и вовсе закрывает глаза. «Думаешь, получится?..» — он сам задавал себе этот вопрос сотни раз и на каждый отвечал со злым, едким смехом, бестолково ударяясь головой о побелевшие от старости кости своей собственной самой сильной боли — он кричал себе раз за разом: «Нет, придурок, ни черта у тебя не получится, ты уже пропащий, ты подыхаешь, медленно свариваясь заживо, твои мысли — сплошная агония, что ты можешь? От тебя ничего не осталось». А теперь ему хватает смелости спросить это вслух, и взамен он получает такой скорый, такой уверенный ответ — да. «Да, сможешь. Получится». Это перекрывает всё, его голос в голове теряет силы, позорно прячется под коркой головного мозга, потому что кто-то в него верит. Верит этот запутавшийся, задолбанный собственной жизнью человек, Господи, он, Арсений, стоя на пепелище своих бессмысленно проебаных тридцати четырех, — он находит в себе силы, чтобы поверить в такого, как Антон, и это наполняет жизнью немой бестелесный образ надежды у них в головах. — Приехали, — тихо говорит Арс, и парень вздрагивает, погруженный в свои мысли. — Спасибо, — говорит Антон, и он имеет в виду не только эту поездку. Арсений вдруг снимает руку с руля и кладет ее на плечо парня, и этот жест становится окончательным закреплением возникшей связи — пока тонкой красной линии, медленно обвивающей запястья. Он ничего не говорит, просто смотрит в эти серьезные зеленые глаза и слегка кивает головой, поджимая губы, — хмурится, словно берет немое обещание, и след от руки Арсения горит, горит, горит… Они говорят друг другу короткое и уже ничего не значащее «До встречи». Антон выходит из этого белого Форда уже обновленным, слегка изменившимся и немного растерянным, ищет свои ключи, а потом, словно передумав, разворачивается к еще не отъехавшей машине и делает пару широких и уверенных шагов в сторону — а там слегка стучит по стеклу. Арсений открывает окно, и морозный воздух резким порывом врезается в лицо, Антон наклоняется, опираясь о крышу рукой. — Слушай, а ты футбол любишь? — спрашивает, и с каждым словом облако пара вырывается у него изо рта. — Завтра матч клевый будет, мы с Димой думали посмотреть. Приходи, если хочешь. — Хорошо, — кивает Арсений. — Конечно. Приду. Антон одними губами произносит «Пока» и такими же быстрыми шагами уходит к подъезду, а там его высокий силуэт скрывается за массивной железной дверью. Только когда дверь с тихим хлопком закрывается, Арсений вздрагивает, понимая, что так и не закрыл окно. Домой едет загруженный донельзя, приниженный обманом, — он видел лицо этого парня, когда тот бухает, видел его глаза, когда вспоминает о чём-то из прошлого — сам себе говорил, что такие не возвращаются, и до сих пор в это верит, — но почему-то не нашел силы сказать правду вначале, а после того чертового взгляда — почти детского, запутавшегося, но с уже полыхающей верой — просто не смог. Он не вправе душить чужую надежду.