На самом западе Техаса

Дима поднимается по лестнице изученного до дыр подъезда спокойным шагом, изредка оглядываясь через плечо. Соседка с третьего — Антон как-то о ней говорил — старая немощная женщина, мучающаяся от того, что в собственной жизни ни черта не происходит, выглядывает одним глазом с седой полудугой брови — выглядывает и смотрит на него изучающе, недоверчиво — но в то же время со злой надеждой: вдруг к ней? вдруг заговорит? Позов более-менее понял, что, когда живешь в доме с небольшим количеством этажей и квартир — со временем получается так, что все друг друга знают, и потому здороваются при встрече, заранее мечтая убраться подальше. Дима здоровается тоже, и глаз опасливо прищуривается в ожидании. Ответа ему так и не дают. Добравшись до квартиры Шастуна, Дима думает, будто за ним наблюдают из каждого угла — подъезд у Антона далеко не приветливый — весь темный и холодный, с облупившейся на стенах краской и изредка моргающими лампочками. Но дверь открывается почти сразу же, и Позов уже по привычке делает один пробный вдох — хотя где-то в глубине понимает, что пока незачем — Антон стал пить намного реже, и если это не первый звонок, то Дима не знает, что это. — Здарова-здарова. — Шаст пропускает его в такой знакомый и — тоже — до дыр изученный коридор, а сам лезет в принесенный Димой пакет. Матч начнется через полчаса, пиво еще не успело нагреться, но Антон все равно несет его в холодильник. Дима снимает куртку, проходит в гостиную и по-хозяйски садится на диван. Он с месяц не был дома у друга — а здесь ничего не изменилось, все такие же холодные стены, мороз по коже — чертов Шастун почти никогда не закрывает окна — комната в общем-то и не плохая, но настолько необжитая, что, кажется, у Антона здесь вещей вообще нет. Дима еще думает, что, если бы квартиру пришлось продавать с мебелью — Шаст бы сдернул этот мягкий плед с дивана, и все было бы готово. Глаза только цепляются за темно-коричневый угол рамки, стоящей в углу — почти задвинутая за шкаф, она все равно слегка выглядывает и будто подмигивает своим ровным краем — призрак из прошлого. За стеклом этой рамы — здоровенная фотография всей их команды, друзей и самых-самых частых клиентов — прямо перед входом-заездом в тот злосчастный сервис, с только обновленным логотипом. У Димы эта фотография лежит на самой высокой полке шкафа, куда почти никто не лазит, однако Позов все равно помнит, что там. Помнит открытые двери, чистое небо где-то вдалеке, выгнанные наружу тачки и тот черный Харлей, только купленный их общим знакомым. Харлей был б/у, но, как уверял бывший хозяин, в идеальном состоянии — однако сцепление полетело через полтора месяца. Сзади будет еле-еле виднеться зеленая Ниндзя, Антон тогда с ней возился дольше всех — но все-таки восстановил почти мертвый байк, — Дима помнит: он чинил уже не за деньги — за интерес, оставался после работы, включал музыку на полную и заново разбирал мотоцикл. Солнце светит почти в глаза, они все щурятся, уставшие после многочисленных перестроек-перестановок: ребята хотели, чтобы эта фотка что-то значила, заняла особое место в квартире каждого и у каждого в голове — эта светлая неумирающая память — и теперь стоят, почти заебанные, с наконец-то хорошим ракурсом и уже совсем недовольными лицами, и вдруг… Кто-то шутит перед самым щелчком затвора, выкрикивает какую-то нелепицу, и вся их огромная компания взрывается смехом — смеялись тогда даже не над шуткой — над вычурной дешевой помпезностью ситуации. Все тогда поняли: долгие приготовления убивают радость результата — кайф в том, чтобы словить момент таким неотесанным и настоящим, каким он действительно был. И эта чертова фотка все-таки заняла особое место в душе у каждого, кто на ней изображен, — идеально вырванный кусок из жизни. Странно, что Антон от нее не избавился. Шастун приходит спустя пару минут, и Дима в последний момент успевает натянуть привычную полуулыбку. Парень почти незаметно касается пальцев — отголосок старой привычки: Антон раньше всегда носил кучу колец и браслетов, мужественно снося добрые шутки о том, что его слышно издалека не по шуму выхлопа, а по бряцанью побрякушек. А когда волновался либо задумывался о чем-нибудь — всегда вот так вот теребил кольца, прокручивал их на пальце или просто касался прохладного металла. Теперь все эти украшения Антон почти не носит, а привычка-то остается. Дима видит: Шастун стоит посреди комнаты и совсем немного волнуется. — Короче… — Антон резко делает шаг в сторону, тянется к комоду, а потом одергивает руку. — К нам еще Арсений присоединится. Ты же не против? — Я… Шаст ухмыляется, перебивая: — В любом случае, это моя квартира. — Да я как раз хотел сказать, что не против, — Позов пожимает плечами. — Арсений… Попов который? С Матвиенко работает. — Попов? — переспрашивает Антон. — Не знаю его фамилию. Но, наверное, он самый, с Матвиенко. — Хорошо. Дима откидывается на спинку дивана, пытаясь скрыть облегченную улыбку. Чтоб Антон приглашал кого-то кроме него самого смотреть футбол — это нонсенс, Тоха вообще предпочитал не знакомиться с новыми людьми — да и мало было тех, кому бы его общество не наскучило через полчаса. Антон как-то сблизился с этим Поповым, и, боже, Дима за него чертовски рад, потому что он видит: Шастун пытается вынырнуть, пытается сделать что-то со своей жизнью, чтобы хватило смелости ненавидеть ее чуть меньше. Это дорогого стоит. Он знает этого Арсения — не очень хорошо, чтобы говорить о нем что-то плохое, но и уважения тот пока не заслужил — Дима относится к нему нейтрально, как и ко всем знакомым знакомых, но теперь — с бо́льшим интересом, ведь Шастун же в нем что-то разглядел. И это так по-шастуновски, так привычно — не знать фамилию человека, ни черта не узнать у него про работу, про семью, про обычные насущные темы, волнующие всегда и всех, — Антону, сколько Дима его помнит, всегда было интересно другое: он мог спросить, о чем тот мечтает, «нет-нет, придурок, ни чего ты хочешь, и плевать мне на твои цели, расскажи-ка о том, что вряд ли когда-нибудь сбудется», мог спросить, что человек о себе думает или попросить перечислить людей, которые точно-точно его любят — Шастун совсем не умел знакомиться по-нормальному, но те, кто вытерпел первые пару разговоров, обычно оставались с ним на долгое время — или вообще навсегда. Арсений приходит почти к началу матча, когда они уже перенесли к дивану небольшой журнальный столик, достали из холодильника пиво и кучу всяких чипсов, сушеной рыбы, орехов — словно праздник в детском саду. Антон слегка дергается, когда в дверь звонят. Он и волнуется-то — слегка, но Дима опасно прищуривается, потому что это странно, это почти забыто и немного — забавно. Все привыкли: Антону последние два года на всё похер, а тут вскакивает с дивана, снова касается пальцев и быстро проводит рукой по запястью — а потом одергивает себя. Позов совсем не знает, нужно ли ему идти и встречать гостя, или предоставить это только хозяину квартиры. В конечном итоге, остается сидеть на месте. Из прихожей слышится суетливое: «Давай-давай быстрее, щас всё начнется, о, пиво, отлично, у нас его не так много, зато жрачки дофига, а, ты еще принес? Ладно, похер, если не съедите — в магазин неделю ходить не буду, давай активней, куртку кидай». Дима слегка улыбается сам себе — если закрыть глаза, можно представить, что ничего не поменялось, они все так же собираются с друзьями с сервиса смотреть футбол, их человек пять минимум, а квартира не такая просторная — мелкая комнатушка, которую раньше снимали парни, вся пыльная и неубранная — ну настоящее холостяцкое жилье — стены заклеены постерами с тачками и мотоциклами, с любимыми группами, будто им пятнадцать, они курят, пьют дешевое теплое пиво и постоянно разговаривают. Позова вдруг накрывает мощной болезненной волной воспоминаний, и становится до чертиков неуютно в этой холодной, стильной и совсем уж взрослой квартире. Антон заходит в комнату, ставит на их маленький стол еще несколько бутылок пива и кидает чипсы прямо на диван. Арсений идет за ним, и Дима старается не разглядывать его пристально. Арсений вполне обычный, в темно-синих штанах и простой черной футболке, он улыбается Позову старательно-приветливо, и Дима натягивает такую же дружелюбную улыбку в ответ. — Привет, — говорит Арс. — Здравствуй. Они жмут друг другу руки, и мужчина садится на диван. Между ними — несколько пачек с чипсами, и Позов спрашивает: — Ты же за Барсу[1]? Если нет — лучше скажи сейчас и сядь подальше от Шастуна. — Не придется, — усмехается Арсений. — Я за них. — Месси сегодня затащит, говорю тебе, — откликается Антон. — Да ну что ты, а то он в прошлых матчах овощем ходил, — отвечает Дима. Шастун по-хозяйски скидывает чипсы на колени мужчинам, а сам садится между ними, нашаривает рукой пульт и прибавляет громкость. Дима косится на Антона — тот суетится, ерзает на месте, пиво пьет быстро, словно боясь пропустить хоть секунду матча, ругается себе под нос из-за неудачного паса и вообще почти ни на кого не обращает внимания — всё как раньше, и от этого в груди что-то ноет, терзается там тихой болью — потому что не он это, пару часов радости и этот азартный, полностью поглощенный происходящим на экране взгляд — это не Шастун, как бы ни хотелось, — он уже черта с два вернется — матч закончится, и всё встанет на круги своя. — Да блять, да куда ты… ой долбоебина, господи, — Шаст откидывается на спинку дивана, поочередно смотрит то на Поза, то на Арсения. — Ничего, щас Месси всё поправит, вон бежит уже. Смотри, щас Малкому пас будет… Красавчик. Дима переводит взгляд на Арсения и чуть не начинает ржать: по нему видно — мужик нихрена не понимает, да и футбол ему, походу, не нравится. Сидит себе тихо-мирно, хмурится слегка и смотрит в экран отсутствующим взглядом — только и делает медленные задумчивые глотки пива. Когда первый тайм заканчивается, а у обеих команд еще ни одного забитого мяча, Дима с Антоном начинают конкретно волноваться. Арсений волнуется тоже — скорее из вежливости. Между таймами Шаст уходит взять еще пива с холодильника, и Позов снисходительно наклоняется к Арсу. — Если ни черта не понимаешь — просто ори вместе с ним, — говорит он с улыбкой, кивком указывая куда-то в направлении кухни. — Тоха, когда на экране футбол, вообще ничего вокруг себя не замечает… А, и лучший футболист — Роналду, не забудь. Арсений усмехается, кивает, говорит: — Понял, спасибо. Они улыбаются друг другу, и между ними вдруг возникает то, что дружбой назвать никак нельзя — скорее, товарищество, но это чувство обоюдное, неожиданно сильное и прочное, сродни огромному толстому канату, каким привязывают яхты в тихой гавани. Такие связи не устанавливаются на вечеринках. Арсений мнение о Диме меняет кардинально и быстро — холодная отстраненность теперь кажется дружелюбием, и всё его безразличное спокойствие — лишь надуманным себе образом. Арсений сразу же видит: они с Позовым никогда не станут хорошими друзьями, как были с Сережей; но вдруг отчетливо понимает: случись что серьезное — Дима был бы одним из первых, кого бы он просил о помощи. И судя по тому, что с Антоном они знакомы были еще до пожара, Дима надежный, черт возьми. Арсений таких ценит, и симпатией к этому невысокому, круглолицему мужчине в очках проникается почти сразу. Антон приходит с двумя бутылками пива и пачкой соленого арахиса. Он слегка улыбается, плавным пинком ноги закрывает дверь, и Арс ловит его взгляд — спокойный и какой-то домашний, что ли. Такой Антон непривычный, на него смотреть и хочется, и как будто нельзя — словно подглядываешь через не задернутое шторой окно. Антон отдает мужчинам пиво, садится между ними, шелестя упаковкой от орехов. — Ты себе не взял? — Дима приподнимает свою бутылку. — Не хочу, — говорит Шастун, — ну че там? — Да на поле только вышли, — откликается Арсений. Арс с Позовым коротко переглядываются, стараясь скрыть удивление. Антон пьет при каждом удобном случае, потому что ему так легче, думает Дима. А теперь его друг отказывается от банального пива, и это тоже по-новому, непривычно и полузабыто. Дело в том, что Позов очень хочет поверить, будто Антон еще может вернуться. На втором тайме Барселона решает отыграться. Шаст бросает короткое «Проснулись наконец-то» и снова утыкается в экран. Дима тоже весь подбирается, предвкушая отличное окончание матча, даже Арсений выглядит чертовски заинтересованным — а на втором забитом голе кричат уже втроем, до чертиков радостные и возбужденные, никто не удерживается на своих местах — вскакивают и выдыхают свободно, крошки от еды рассыпаются по светлому полу, пиво разливается там же, никто не обращает на это внимания. В Арсении что-то просыпается, давно забытое, задвинутое на самый край — в голове оживает новый, неизвестный и прекрасный образ почти детского несерьезного веселья. На втором голе Антон обнимает их своими длиннющими руками, его ладонь тепло и надежно сжимает плечо, его смех заглушает возгласы комментатора. Арсений замечает: у Антона голос становится чуть тоньше, когда он радуется чему-то. Арсений замечает: у него зубы с щербинкой и слегка выступают вперед, когда смеется. Арсений замечает: у глаз эти гребаные морщинки, стоит ему слегка улыбнуться. Арсений замечает его таким, каким он остался, каким есть сейчас — с незажившей раной от того злосчастного пожара, с неостывшей горечью во взгляде, с хрупкой, как крылья мотылька, надеждой — какой есть и каким будет всегда. Шастун — он весь как тот несчастный принцип Арсения помогать людям — его не избавить от него самого, не вытравить ничем — это его суть, сколько бы ран на ней ни было.

***

О футболе разговаривают еще минут десять — пятнадцать, а потом Антон уходит покурить на балкон, Дима же остается с Арсом, и первые секунд семь стоит неловкое молчание — Арсений считает. — Антон… — наконец начинает Попов. — Он такой… — Непривычный? — подсказывает Дима, бросая короткий взгляд на дверь балкона. — Можно и так сказать. — Знаешь, у него это иногда прорывается, не обнадёживайся, — Позов грустно тупит взгляд в пол. — Он человек, со всем доступным людям спектром эмоций. И он не может все время ходить грустным или двадцать четыре на семь веселиться. — Конечно, — отмахивается Арсений, — это от настроения. Но он же… — Он постоянно об этом думает, — перебивает Дима. Лучше он скажет обо всем сейчас — пусть и вкратце — чем потом Арс случайно заденет эту тему при Антоне. — В том пожаре он потерял очень дорогого человека. Мне даже страшно представить, что у Шаста в башке творится, и насколько он винит во всем себя… — А он виноват? — Ни капли. Там ничьей нет вины — несчастный случай, — Дима судорожно вздыхает, проводя рукой по волосам. — Антон просто всё потерял в том пожаре. И смысл — тоже, понимаешь? А он ни хрена не умеет отпускать. У него нет того, ради кого можно было бы подняться. У него неоткуда брать силы на очередной рывок — он всего себя в мучениях истратил. Арсений смиренно опускает голову — он впервые чужаком проникает так глубоко, в самое сердце надрывной трагедии, словно чувствует каждый натянутый звенящий нерв этой боли. — Его только отвлекать можно, — тихо говорит Дима. Арс медленно качает головой. — Он найдет силы для нового смысла… Ему надо принять. — Что принять-то? — Ты не понимаешь? — спрашивает Арс. — Два года прошло, а он тащится с этим грузом, и буха́ет от безысходности, потому что скинуть его никак не может. Они молчат пару секунд, и Арсений продолжает: — Такое не скидывают, Дим. Чем старше становишься — тем больше мешков с камнями, которые тащить придется до конца жизни. Дело только в том, как ты к ним относиться будешь… Не делай прошлое своим грузом — и оно останется памятью. Дима растерянно опускает голову, а потом кивает сам себе пару раз. — Знаешь, Арсений, — тихо говорит он. — Я почти два года винил себя за то, что так и не нашел нужных для Антона слов, — Позов слегка улыбается. — Я вижу, ты тоже пытаешься, но… не принимай близко к сердцу, если ничего не получится. Они молчат еще долго, сконфуженные неожиданной откровенностью, а в головах у обоих — образ худого высокого парня, расслабленно затягивающегося на балконе.