На самом западе Техаса

Балконную дверь Антон не закрывает — курит в одиночестве, но окруженный невесомым присутствием других людей. Димка с Арсением о чем-то говорят в комнате, Антон слышит их голоса, но упорно не может понять тему разговора — хотя и не пытается особо. Ему просто нравится это ощущение, когда квартира не пустует, когда он не один, и тишина перестает казаться ужасающей. Затяжки делает неглубокие, от сигарет впервые за долгое время кайфует. Настроение расслабленное и слегка отчужденное — он словно со стороны смотрит на весь окружающий мир — на парковку рядом с домом, на играющих у горки детей, на пьяниц около лавки, на двух девушек, проходящих мимо (одна откидывает свои длинные каштановые волосы с плеча, и со всей ее простотой этот жест кажется невероятно утонченным), на женщину с большими пакетами, на соседа, выгуливающего свою огромную рыжую дворнягу — пес слегка тянет поводок, заходит в кусты, нюхает там что-то, а потом выходит, лохматый, и отряхивается, и его грязно-золотая шерсть переливается в свете почти ушедшего солнца. Антону кажется, что такую же картину можно увидеть с окна абсолютно каждого дома Москвы, ничего не меняется даже со временем — он выходил курить на балкон в девятнадцать, и перед глазами раскидывался почти такой же опостылевший пейзаж. Ему двадцать семь лет, за плечами целая жизнь, яркая и многогранная, а сейчас он лишь хватается за призраков прошлого, и пальцы проходят мимо, словно в старом фильме с Патриком Суэйзи. Антон отворачивается, смотрит на ровную кирпичную кладку на стене дома, думая о том, что привычная картина за окном уже надоела — как надоел и каждый почти-одинаковый день его жизни. Антон знает: мир меняется каждую секунду, но что-то навсегда останется с ним — как этот унылый вид за окном или вечная непрекращающаяся боль. Он не меняется вместе с миром — стоит застывшей статуей на балконе и затягивается в последний раз. Докурив, тушит сигарету в переполненной пепельнице и возвращается в квартиру. Дима с Арсением сидят с опущенными головами, чертовски загруженные и расстроенные, они совсем не выглядят подружившимися, но Антон каким-то шестым чувством понимает: недавно закончившийся разговор объединил их, установил какую-то негласную связь — и Шастун почти что чувствует себя лишним. Если честно, последние два года он практически в каждой компании чувствует себя лишним, и от этого никак не избавиться. Но Позов смотрит на него с привычной теплотой, и Антон слегка улыбается ему. Димка пожимает плечами, встает с почти сожалеющим взглядом, как будто заранее извиняясь, — и этот взгляд Шастун угадывает безошибочно. — Я пойду уже, — говорит он. — Конечно, — кивает Антон, ловя взгляд Арсения и подмигивая ему: — Комендантский час от жены. Привет ей, кстати. — Передам, — улыбается Дима. — Мала́я про тебя спрашивала, хочет снова кататься на большом дяде. Антон смеется тепло и солнечно, говорит «Я зайду как-нибудь», и они оба одинаково быстро понимают, что это «как-нибудь» случится еще очень нескоро. — Ты-то хоть не уходишь? — спрашивает Шастун у Арсения. — А то я в одиночку с этой рыбой не справлюсь. — Терпеть не могу рыбу, — говорит Арс и, заметив понимающий и совсем слегка расстроенный взгляд, добавляет: — Но в одиночку заработать гастрит от этой кучи чипсов я тебе не дам. — О, спасибо, значит в очереди к врачу у меня будет компания получше, чем десяток недовольных бабулек. — Ну, против пенсионеров не попрешь, да и не перекричишь их, — говорит Арсений. — Так что максимум — могу предложить компанию в сочувствующих взглядах и «искренней» заинтересованности. — Сойдет, — ухмыляется Шаст. Дима поочерёдно смотрит то на Антона, то на Арса, а потом удовлетворенно кивает чему-то своему и уходит в прихожую. Парни плетутся за ним и, пока Позов обувается, нелепо топчутся в коридоре, подпирают спинами стены, переглядываются, будто замышляют что-то особенное. Дима Арсению как-то доверяет, абсолютно необоснованно — интуитивно, а потому прощается с ним со всем своим искренним дружелюбием — жмет руку и улыбается той особенной улыбкой, для друзей. Лестничная клетка в доме Шастуна перестает казаться неприветливой и темной, лампочки мерцают только пару раз, а потом свет снова выравнивается — темно-желтый, он кажется почти-уютным и словно защищающим от всех опасностей мира. Дима еле заметно улыбается сам себе, на ходу доставая пачку сигарет — он думает об Антоне, о его улыбке и о том, что, может быть, еще не всё потеряно. Позов сам виноват, он уже перестал надеяться, заранее закопал друга, так и не дав ему шанса выбраться. Не знал как помочь, разделивший с ним это горе, смог оправиться сам, но не хватило сил подать ему руку. Может, это единственный верный вариант? — думает Дима. — Может, это именно Арсений — человек, который, скорее всего, и не терял кого-то настолько значимого, может, именно у него получится показать Антону, что еще не конец. Черт их знает.

***

Антон закрывает за Позовым дверь и поворачивается к Арсению. Тот все еще стоит в коридоре, опирается спиной о дверной косяк и смотрит внимательно, чуть наклонив голову. — Насколько дружелюбным хозяином я должен быть? — спрашивает Шастун. — Чай хочешь? — Давай. Они вместе идут на кухню, и Арс незаметно оглядывает почти не изменившуюся часть квартиры — ловит взглядом непомытую посуду в раковине, зачем-то включенный в розетку чайник, пустые пакеты на столе и открытое окно — сквозняк привычно ласкает ноги. Кухня кажется все такой же неуютной и холодной. — Если ты на подоконник — лучше закрой окно, — говорит Антон. — Что? — Ну… — Шастун теряется, быстро смотрит на Арсения и сразу же отводит взгляд. — Ты в прошлый раз на подоконнике всю ночь просидел. — А, — Арсений улыбается, — окей. А про себя думает глупое, но почему-то приятное: «Запомнил же». Арсений замечает: Антон сегодня другой. Ушла куда-то язвительность, испарилась едкая колючая злость, взгляд больше не кажется затравленным и отчаянным — лишь тихая грусть где-то за тонкой оболочкой сетчатки. Он старается сделать еще один шаг — прожить еще один день в поисках того, ради чего захочется прожить всю оставшуюся жизнь — он чертовски сообразительный и сильный парень, думает Арсений — Антону не так уж и нужен якорь, оказывается, — он сам себе якорь, сам себя вытащит и починит, скрепит уродливыми стежками задолбанную душу — справится, — он у себя самого боль выгрызет, а потом отшлифует оставшийся кусок и преподнесет его миру. Антону всего-то и нужно было сказать, что он сможет. Арсений садится на подоконник, закрывает окно и смотрит на этого чертового парня — тот абсолютно спокойно достает две чашки, шлепает по плиточному полу босыми ногами, думает о чем-то, хмурится как обычно, взгляд вниз опускает — движения предельно сосредоточенные, а глаза-то вообще отстраненные — не здесь он, не на этой кухне — снова в прошлом, снова в себе. Пока Арсений ненавидит то, что его окружает, — всю эту замшелую реальность, с работой, занимающей большую часть жизни, с вбитыми кем-то давным-давно старыми и надоевшими привычками — вроде той, чтоб считать секунды или стараться сделать разговор максимально комфортным для собеседника, с вечным «так поступить неудобно или стыдно», со всегда неприятной для него самого вежливостью, которая уже вот-вот — и чересчур, — пока Арсений ненавидит ту жизнь, которая тянется уже почти тридцать пять лет — Антон забивается в свое прошлое, залазит в самую его утробу и там накрывается теплыми окровавленными кусками плоти — совсем еще не остывшая утрата. — Держи, — Шастун протягивает ему чашку с чаем. Его голос тихий-тихий, задумчивый, он — словно идеально подошедший пазл — еще долго оседает в безмолвии кухни и этого вечера — ложится на пол медленно, словно первый осенний лист. Антон садится прямо на кухонный стол — наверное, чтобы быть на одном уровне с Арсением — и смотрит куда-то за плечо мужчине, на только-только просыпающиеся звезды. Арс делает один глоток — чай вкусный, но горячий жутко, и поэтому приходится поставить кружку на подоконник, ловя взгляд Антона. — Горячий, — шепотом говорит Арсений и чувствует, что сказать громче уже не может, захваченный полупрозрачным шелковым одеялом момента. Антон улыбается ему одними уголками губ. Они молчат еще пару минут, смотря в никуда и слушая это поразительное безмолвие — особенный вид тишины, которая бывает только поздними вечерами, когда до ночи остается один ничтожный шаг. И когда ночь все-таки наступает, когда ее прохладное дыхание касается плеч — Антон начинает тихо, убаюкивающе рассказывать: — Мне только исполнилось двадцать, когда мы с друзьями впервые решили поехать за границу. Отдыхать, путешествовать, развлекаться — что еще нужно в таком возрасте? Накопили денег, открыли визу, собрали чемоданы… — он задумчиво усмехается, невидящим взглядом смотря куда-то за левое плечо Арсения. — Это было так ответственно, так по-взрослому — впервые без родителей, впервые на собственные деньги — в последнюю ночь я даже заснуть не мог: как тигр в клетке нарезал круги по комнате, пока не прозвенел будильник… Знаешь, куда мы собрались? В Лиссабон, Португалия. Более того, мы, как настоящие полные позитива идиоты, отправились туда не самолетом, а поездом, — Арсений присвистывает. — Два с половиной дня пути — протряслись до Страсбурга, а там еще нужно было почти сутки на нескольких автобусах добираться. Сил ни у кого не осталось, да и пованиванивало от нас уже — мы тогда решили поселиться во Франции… а там гостиницы дорогие — жуть. Брони никакой, в одном отеле номеров не было, во втором повезло — заселились в какое-то неоправданно дорогое захолустье, но с завтраками и горячей водой… — Антон замирает на несколько секунд, вспоминает что-то, улыбается — Арсений молча смотрит на него — затаившись, ждет продолжения. — У нас в номере муравьи ползали и свет перегорал постоянно, а потом и вовсе лампочку выбило. Отмывшись и отоспавшись — наконец-то без тряски — пошли счастливые на завтрак, а он у них гребаный континентальный — мне тогда казалось, французы понимают русский мат. Сидишь себе, жрешь этот несчастный кусок багета с круассаном и думаешь о нормальном мясе… И… веришь, Арсений, мы ж ни черта не знали об этом городе. Думали — проездом, на одну ночь, и вот выходим утром из отеля — и вообще без понятия, куда идти. Вокруг не особо-то и красиво — мы были далековато от центра, отель настолько плохой, что вай-фай не ловит даже в коридоре. Выходим, значит, на улицу и идем куда глаза глядят… Пообщавшись с местными на ломаном английском, заблудившись пару-тройку раз и ко второй половине дня наконец-то доехав до центра — о, мы за пару часов прочувствовали этот город полностью, до каждого обломанного куска камня. Антон снова затихает, переводит взгляд на Арсения и почти незаметно улыбается ему — даже как будто не ему — ярким образам в голове мужчины, — улыбается задумчиво и ласково, сидя на гребанном кухонном столе и облокотившись костлявым плечом о стену. — У нас тогда всё пошло не по плану, — продолжает Шастун. — С первого дня, с того момента, как сошли с перрона. Все не так, как хотелось, не так, как планировали, но, черт возьми, это был лучший отпуск в моей жизни — потому что неидеальный, понимаешь? Непредсказуемый, бестолковый, неожиданный — мы не зависели ни от чего, мы ничего не знали — шли по старым улицам, глазели на эти невысокие, как будто сказочные домики, а потом видели какой-то музей, или бар, или церковь — и заходили туда, бродили словно по чужому миру, не зная его историю и придумывая свою… Это была самая охуенная поездка и, знаешь, мы в то время как никогда повзрослели — поняли, что теперь полностью предоставлены сами себе, и всё зависит от нас, и никто не сможет помочь, случись что — не к кому обратиться… Я тогда осознал, насколько одинок. Насколько мы все, застрявшие в этом случайном городе, одиноки. Первый сознательный шаг во взрослой жизни — и такое поражающее открытие. — А что потом было? — тихо спрашивает Арсений. — Да ничего, — Антон пожимает плечами. — Пожили неделю в Страсбурге, просрали все деньги, еле на билет обратно хватило, — и поехали домой. Знаешь, Арс…ений, я когда в город родной приехал, когда снова пошел в универ — всё другим казалось, бессмысленным, что ли. В том сказочном городе каждый день просыпаешься и не знаешь, что будет сегодня — идешь по улицам и кайфуешь просто от того, что ты живешь, — именно в этом месте, и в каждом месте, в которое приходишь и откуда уходишь. А потом возвращаешься, вливаешься в привычный ряд вещей и понимаешь: здесь нихуя не изменилось, и так… обидно, что ли. Вот такая история о том, как я бросил универ. — После этого? — Именно, — Антон кивает. — Не только потому что мы думали об автосервисе — просто я так и не смог привыкнуть к тому, что вся моя жизнь состоит из неинтересных моментов. Арсений слушает, опустив голову, а потом кивает медленно — соглашается. Антон смеется ему в лицо — грустно как-то, разочарованно. — Моей проблемой стало то, что я каждый день себе праздник хотел, — говорит Шастун. — Думал, как буду просыпаться утром и бежать радостно на работу, потому что люблю ее пиздец как, а потом отдыхать с теми людьми, с которыми мне интересно, и всё идеально будет, и так до глубокой старости, — он усмехается, — а это такая херня всё. Насколько бы разносторонней ни была жизнь — у нас все равно остается рутина, в итоге — однообразность просочится даже в новые впечатления. — Наверное, хреново было понять это в двадцать, — говорит Арсений, выдыхая. Ему это в тридцать четыре понимать больно. — Хреново, — кивает Антон, — поначалу. Но деваться-то некуда — это жизнь, какой бы она ни была: либо выпились, либо сделай следующий вдох. — Не остается вариантов, — усмехается Арс. — Ну, теоретически, иллюзорное подобие выбора есть. Они снова улыбаются друг другу — как старые знакомые, которым почти не нужно говорить. Антон ловит взглядом поднятую руку Арсения — с россыпью родинок на бледной коже, она взмывает вверх, и пальцы зарываются в угольно-черные волосы — движение легкое, привычное, отточенное годами — а пряди ни секунды не остаются в желаемом положении — темными ручьями следуют за рукой вниз и снова еле-еле касаются лба. Антона это движение успокаивает — как и успокаивает весь сегодняшний вечер — как и Арсений, с которым они всего ничего знакомы — как и Арсений, какого-то хрена поверивший в него — и уставшее сердце впервые за долгое время бьется размеренно и ровно. — Уже остыл, — тихо говорит Антон, кивая на чашку. — Точно. Арсений берет ее двумя пальцами, смешно оттопыривая мизинец — ну как гребаный интеллигент — и делает один пробный глоток. А потом поднимает взгляд на Антона, и эти синие — намного светлее сегодняшней ночи — глаза усмехаются. — Скоро покроется льдом, — говорит, кивая на чашку. Антон все еще смотрит на него, не отводя взгляд. — Налить новый? — спрашивает, даже не пытаясь подняться со стола, – голову, прислоненную к стене, и ту не поднимает. — Не надо. Молчат еще долго, расслабленные и убаюканные ночью — тихо лелея на руках свое собственное усталое отчаяние — думают о чем-то под аккомпанемент чужого дыхания, и по венам прохладной водой разливается безмятежность — умиротворение напополам с грустью — такой тихой и щемящей грустью, какая бывает у двух влюбленных, которым предстоит прощаться на рассвете. Молчание прерывается с тяжким вздохом Арсения и тихим стуком кружки о подоконник, но главную черту проводит взгляд — короткий, вскользь, но так, чтобы Антон заметил. — Я написал заявление об отпуске, — говорит Арс, — со следующего месяца. — Через две недели то есть? Поздравляю, — Антон улыбается. — Я уже говорил, что ты выглядишь заебанным работой? — Говорил. — Так вот тебе еще и город не мешало бы сменить на время. — Спасибо, мой дорогой психотерапевт. — Эй, я серьезно. — Я не знаю, куда ехать. — В Штаты можно. — Почему именно туда? — Тепло, простор, вероятность встретить какую-нибудь звезду и гордиться этим до конца жизни. — Простор? — усмехается Арс. — Издеваешься? У них там из-за зданий неба не видно. — Не утрируй. А автобаны? Ты и так городами сыт по уши, а застройки у них в центре. Знаешь, какие цепи гор в Вайоминге? А Большой Бассейн — бескрайние равнины от Невады до Айдахо? К черту города — убирайся подальше от людей, если тебе действительно нужен отдых. — Поехали со мной, — говорит Арсений. — Что? — Поехали. Со мной. Получим визы, потом решим куда: хоть в горы, хоть в бассейн. — Ты издеваешься? Антон выглядит таким пораженным — почти напуганным, а потому голос повышает непроизвольно и точно также подается вперед — не замечая, хмурясь. Арсению просто кажется, что так будет правильней. Не только ему нужно многое пересмотреть, понять, разобраться. — Возьмешь отпуск в своем книжном, — предлагает Арс. — Не дадут, мало работаю. — А за свой счет? — А на какие шиши я поеду тогда? — Я могу одолжить, — предлагает Арсений. — Черт возьми, хватит думать, Антон. — Это не так-то просто, знаешь ли. — То есть не раздумывая остаться в Страсбурге было проще? — Блять! Это был как минимум нечестный прием с твоей стороны… Я не знаю, Арсений, правда. Уже поздно. Тебе стелить? Вопрос почти такой же неожиданный, как и то предложение поехать вместе, и теперь теряется Арсений. Вообще-то, он был уверен, что отправится домой, но вариант остаться вполне неплох — ехать почти на другой конец города в собственную квартиру совсем не хочется. — Стели, — кивает Арс, попутно думая, на сколько поставить будильник, чтобы не опоздать на работу. У Антона в углу большое раскладывающееся кресло, и простыни светло-серые — для гостей — давно не используемые: полосы от сгибов почти врезаются в ребра. Сам парень спит на огромном диване с другой стороны комнаты — уставшие и полностью погруженные в свои мысли, они даже забывают пожелать друг другу пресловуто-вежливого «спокойной ночи», и блаженный сон наконец опускается к расслабленным плечам и голове, ласково перебирает пряди своими призрачными пальцами. Одинокая забытая чашка стоит на подоконнике.