На самом западе Техаса

— Боже, да выруби ты его… — жалко просит Антон, с головой накрываясь одеялом. Даже так противный писк будильника достигает ушей и бьет по голове мерзкой трелью. Где-то с другой стороны комнаты ворочается Арсений, а потом звук стихает, и мужчина снова падает на кровать, трет заспанное лицо руками и щурится от проникающего в квартиру солнца — шторы вчера ночью никто не задернул. А потом собирает в себе последние силы, рывком садясь на разложенном кресле, оглядывает комнату, вспоминая вчерашний вечер, бросает короткий взгляд на груду одеяла на диване — Антон так и лежит, накрывшись с головой, виднеются только худые ноги — до щиколоток. Арсений с трудом поднимается, снова смотрит на часы — телефон мигает почти разрядившейся батареей — и медленно идет в ванную. Антона решает не трогать, пусть полежит еще. Сам, более-менее взбодрившись после душа, натягивает помятую майку прямо на мокрое тело и медленно плетется на кухню. Там включает в розетку чайник, подхватывает оставленную вчера кружку с подоконника, моет ее и — по памяти, не иначе — достает из верхнего шкафчика в левом углу кофе. Решает обойтись без завтрака — брать чужие продукты как-то не хочется, хотя и кажется почему-то, что Антон был бы совсем не против. Арсений уже заметил: парню вообще все равно, кто и сколько берет у него из холодильника, кто трогает его вещи и ходит по квартире — у Антона как будто нет ничего своего, а на то, что каким-то образом примостилось в его доме, — ему все равно. Оставив кружку с остывающим, дымящимся кофе, Арсений босыми ногами плетется в комнату забрать телефон. Антон ворочается на своем диване, щурится от яркого солнца, бьющего прямо в глаза, и инстинктивно тянет край одеяла себе на голову. Арс, убедившись, что парень проснулся, спрашивает: — У тебя зарядка есть? — Нет, что ты, у меня на солнечной батарее телефон, — тянет Шастун, — я ж за экономию энергии и мир во всем мире. Язвит — значит, проснулся окончательно, думает Арс. — Первый ящик комода, — все-таки отвечает Антон. Арсений роется в комоде, находит там — боже, серьезно? — конфеты, а еще пену для бритья, пару лезвий, карты и — наконец-то — зарядку. — Во сколько ты обычно на работу просыпаешься? — спрашивает, чтобы расшевелить парня — Антон так и остался лежать, отвернувшись к стене. — В полвосьмого — семь двадцать где-то. — То есть, полчаса назад? — Что блять? — подскакивает Шастун. — Сколько сейчас? — Почти восемь. — Блять! Ебаный в рот… Антон вскакивает, откидывает одеяло в сторону, и, пока оно медленно сползает на пол, он в одних трусах бегает по комнате, хватает штаны, кофту и вместе с этой охапкой одежды идет в душ. Арсений возвращается на кухню, думая, что вот-вот придется выходить на этот утренний бодрящий холод — вытаскивать свое тело на ноющих уставших ногах из квартиры — и он старается последним куском урвать себе мгновения утреннего спокойствия, но Антон откровенно мешает: забегает на кухню, тряся мокрыми волосами, мокрыми руками, его тонкая серая кофта с длинным рукавом пропиталась водой в некоторых местах — и на плечах и шее проступают темные пятна. — Дай попью. Он буквально выхватывает из рук Арсения чашку, делает большой глоток и говорит: — Поторапливайся, сейчас выходить будем. А потом допивает оставшийся кофе за пару глотков и — скорее всего машинально, не задумавшись — возвращает пустую чашку Арсению. Арс раздосадовано смотрит на нее, а потом поднимается со своего места и кладет кружку в раковину, но не моет — маленькая месть. Через пару минут вместе толкаются в прихожей, Шастун постоянно поторапливает, надевая обувь — они вечно сталкиваются локтями, путаются, чертыхаются себе под нос. Пока Арсений возится со шнурками — Антон достает обе их куртки из шкафа, протягивает Арсу сначала свою, потом его — у них сердце колотится в рваном ритме, судорожно гоняя кровь по телу — боится не успеть только Антон, Арсений же просто подхватывает эту спешку, словно простуду. Антон выбегает за дверь, Арс ловит взглядом оставшуюся на комоде связку. — Ключи, ключи не забудь. — Точно, спасибо. Антон протискивается через него, касается своим невесомым запахом Арсения, впечатывается ему в голову как что-то утонченно-мужское, яркое, и этого запаха на одно ничтожное мгновение становится так много, что, кажется, весь воздух состоит из него — что дышал им как будто всё время. С утра Антон пах пеной для бритья, каким-то горьковатым одеколоном и — почти-совсем незаметно — гелем для душа: им пахло и от Арсения — какая-то третьесортная херня с мятой. И среди всей этой мешанины выделялся один-единственный — индивидуальный запах — запах самого Антона, его тела, его кожи и волос, независимо от шампуня — что-то абсолютно личное и присущее только ему. Арсений знал: запах тела всегда особенный, его сложно с чем-то сравнить, просто Шастун пах именно так — свежий и пряный, как осенние листья, невесомый, но неизменно ощущаемый, как воздух в горах. — Идем, чего застыл? Арсений кивает, выходит на лестничную клетку — Антон пока закрывает дверь — возится с замком в смешном полуприсяде: слишком высокий, неудобно. А потом они вместе сбегают по лестнице, Арс мельтешит шагами, быстро, как будто падая, наступает на каждую ступеньку и держится за перила, чтобы не улететь между пролетами. Антон же перепрыгивается через ступень, широкими размашистыми шагами преодолевая всё расстояние до первого этажа, а там выходит на улицу, одними пальцами придерживая Арсению дверь. Арс коротко кивает в знак благодарности, Шастун же достает неизменно измятую пачку, хватает сигарету, прикуривает. Арс замечает: он затягивается привычно, буднично, но если присмотреться: эта сигарета — его личный перекур во всем бесконечном движении жизни, это его собственная остановка времени — он затягивается, пропуская дым в легкие, — и там всё его тело замирает, впитывая в себя никотин, вдыхая вместе с ним эту «мучительную смерть» и наслаждаясь, черт возьми, наслаждаясь каждой частью этой стремительной секунды — первый и последний вдох. А когда выдыхает — последний момент чего-то неизменного, за гранью пресловутого банального счастья — это извращенная высшая форма удовольствия. Арс замечает: он, когда курит, полностью отключается от всего мира, призраком, ползущим в утреннем тумане, делает следующий шаг — не человек вовсе — кто-то слишком откровенный для этой мерзкой, безрадостной и безразличной реальности. Они идут к метро в ногу — но Шаст все равно слегка обгоняет — почти плечом к плечу, почти вместе в молчании. А потом Антон резко сворачивает, идет к одному из подъездов, а там выбрасывает еще горящий робким огоньком бычок в мусорку — Арсений останавливается посреди тротуара и ждет его. Шастун почему-то принципиально не мусорит — и этот мелкий, совсем уж не важный, ничего не значащий факт тоже отпечатывается в голове — выжженным клеймом с обратной стороны черепа — хрен сотрешь. В метро заходят вместе с толпой, Антон, хоть и опаздывает — терпеливо ждет пока Арсений купит билет, а сам крутит-вертит небольшую карточку проездного в руках. Утром обоим не хочется разговаривать, толкотня утомляет и действует на нервы — вообще, Антону сегодня многое действует на нервы: и только зарождающийся голод, и разряжающийся телефон, и всего лишь одна сигарета вместо привычных утренних двух — а еще то, что гребанная электричка никак не приходит и шансы опоздать на работу увеличиваются с каждой секундой. — Ты сейчас под пол провалишься, — говорит Арсений, кивая куда-то вниз. Антон отслеживает его взгляд и понимает: он как дурак стоит на одном месте и нервно топчет ногой. — Ты часто на работу опаздывал? — спрашивает, смотря на Арсения. — Было пару раз, ничего страшного после этого не случилось. — Мужик, у которого я работаю, мне не доверяет, — Арс закатывает глаза. — Боюсь вылететь из-за такой мелочи. — Ты не опаздываешь, — твердо говорит мужчина. Это, вообще-то, ни черта не успокаивает, но Арсений стоит совсем рядом, и выглядит спокойным, как статуя, и Антону становится почти неудобно паниковать в такой компании. Ладно, хер с этой работой, он все равно думал со временем увольняться — сидеть целый день посреди пыли и тишины, как в библиотеке, изредка фальшиво улыбаться посетителям и считать часы до конца рабочего дня — не так он представлял бо́льшую часть своей жизни. Антон думает: эта работа однозначно не для него, она — словно мелкая промежуточная станция на пути к огромному городу. Даже если потеряет — черт с ней. Антон думает: Арсений его успокаивает, даже не особо стремясь это сделать — он не дает руку и не показывает решения всех проблем (потому что сам ни хрена не знает), он как будто подталкивает к размышлениям, ограждая от посторонних мыслей и ненужных волнений — и Антон додумывается до всего сам. Арсений создает ему среду — и Шастун вытягивает свое тело на поверхность. В электричку заходят вместе, вместе протискиваются через толпу — Арсений кое-как дотягивается до поручня, Антон остается стоять посреди вагона, зажатый теплыми осенними куртками — это удушающе, неприятно — Шаст терпеть не может поездки в метро утром — он вообще метро не любит — стремительный безжалостный подземный червь. Арсению переходить на другую линию через несколько остановок, а пока едут вместе, сдавленные такими же расстроенными каждым будним утром людьми. Антон замечает: абсолютно у каждого человека выражение лица уставше-заебанное, никто не рад самому факту нового дня — им насрать, что они сегодня проснулись — это до пенсии будет восприниматься как данность — всем вокруг как будто не нравится происходящее в их жизнях и в этом гребанном метро — они недовольны окружающими и собой — и каждый тупит взгляд в пол, усеянный чужой обувью, бестолково смотрит в одну точку, погруженный в свои примитивные, озабоченные ненужным дерьмом мысли — они уже с утра обижены разочаровавшим их днем. Когда электричка резко тормозит, Антон по инерции наклоняется в сторону движения, наваливается на какого-то мужика, а потом хватает Арсения за локоть, возвращаясь в более-менее удобное положение. Арсений дергает его на себя — не особо-то приятно, зато уберегает от нового полупадения — и еще пару остановок едут так. А потом Арс поворачивается к Шастуну, становится с и так неустойчивого положения на носки — и Антон слегка наклоняется к мужчине — привычка высоких людей. Когда Арсений говорит — его дыхание гладит шею и волосы — тепло и аккуратно касается кожи. — Я сегодня буду записываться в посольство на очередь. — Антон хмурится. — В Штаты. Ты едешь? Парень упрямо поджимает губы. — Блять, Арсений… Это… пиздец. Я не знаю, я не хо… Шастун не договаривает — не хочет врать, и мужчина отстраняется, поднимает на него свои голубые глаза — как озеро на Алтае, Антон там был в двадцать три — и смотрит на него ожидающе, а потом совсем слегка — еле заметно — усмехается и говорит: — Если решишься, скинь мне до вечера свой номер паспорта. Вы выходите? — это уже не Антону — той светловолосой женщине в бордовой куртке. Арсений смотрит на него в последний раз и кивает. — До встречи, Антон. — Давай. Шастун до последнего вглядывается в очертания широких плеч — в знакомую черную ткань пальто — оно приятное на ощупь, но не особо теплое — в эту черноволосую голову с тонкой полоской бледной кожи — открытая шея, невысокий воротник. Антон провожает его взглядом, а потом оглядывает вагон — и все кажется еще печальней, чем пару секунд назад, — теперь нет того, кто бы успокаивал своим присутствием, он снова совсем один — и только упрямо поджимает губы: вот, парень, вот она — твоя самая настоящая реальность, где ты трясешься в чертовом метро, полный сомнений и скорби, и взгляд твой печальный обращается к маячащему где-то вдалеке светлому дешевому будущему. Этот вагон метро и иллюзорные мысли о том, что еще не случилось, — всё, что у тебя есть. Антон заходит в магазин ровно за две минуты до официального начала его работы — коротко и безразлично кивает хозяину, проходит к кассе и садится за привычное место. — Ты сегодня поздно, — говорит пожилой тучный мужчина, откладывая какую-то книгу по физике — Антон уверен: не читал даже, просто решил занять руки первым попавшимся. — Я еще рано, — отвечает Шастун. — Табличку… — он смотрит время на телефоне, — табличку ровно через минуту переворачивать. Мужик явно злится, хмурит свои густые поседевшие брови, нервным и резким движением проводит рукой по волосам — по огромной лысине на макушке — а сбоку лишь мелкие островки волос, он сдвигает эти серьезные брови — такие густые и огромные, что в глаза смотреть почти невозможно, его и так морщинистый лоб покрывается кучей дополнительных борозд, он весь — словно кора старого дерева, и кожа на лице выглядит ненатурально, не по размеру — Антону вообще в какой-то момент кажется, будто она сейчас отвалится. — Тебе еще разобрать два ящика с книгами, они там намешаны, — он победно пожимает плечами, как будто вообще ни при чем, и гордо вздергивает свой огромный, болтающийся ненужным мясом подбородок. — Классику по алфавиту, научную по разделам и — тоже — по алфавиту. Понял? — Не тупой, — рявкает Антон. — Ты сегодня не с той ноги встал что ли? Шастун громко выдыхает, лопатками откидываясь на спинку кресла и на несколько секунд прикрывая глаза. — Все нормально, — говорит он, тут же поднимаясь со своего места и подходя к коробкам. — Я разберу. — Хорошо. — Мужчина тоже успокаивается, следит за Антоном пару секунд, а потом удовлетворенно кивает чему-то своему и выходит из магазина. Антону разбирать ничего не хочется, ему вообще работать не хочется, а потому пинает легонько носком одну из чертовых коробок с книгами — та тяжелая, сдвигается с места лишь на пару сантиметров, и Шастун, тихо хмыкнув, снова садится за кассу, откидывается на свое кресло и закрывает глаза. Совсем слегка начинает мучить стыд — неприятное, мелким червем шевелящееся внутри чувство — хозяин магазина уж точно не заслужил такого пренебрежительного обращения, он вообще ни при чем, не особо приятный, все же взял Антона на работу, нутром понимая, что вряд ли парень продержится здесь долго: у Шастуна трудовая книжка в последние два года приобрела достаточно записей с уже неудобно короткими сроками. Антон видел, как однажды тот мужик встречал свою дочь с работы — они заходили ненадолго вместе. Девушка — его ровесница, наверное, — уже замужем и с еле виднеющимся из-под кофты животом. Абсолютно равнодушный к Антону, немного грубый и слишком принципиальный, не привыкший лезть в чужую жизнь и совсем не интересующийся чужими проблемами — этот хозяин магазина аккуратно — трепетно — обнимал свою красивую высокую дочь, разговаривал с ней тихо и осторожно — он обращался с этой девушкой как с гребаным сокровищем, огромной вековой стеной защищая ее от любого страдания. Антону эти чувства были настолько далеки, насколько и привлекательны. Он тогда долго глядел на отца с дочерью, пока они не скрылись за нутром машины. Когда Антону нужно было кого-то простить — вспоминал самое лучшее, что когда-либо видел в этом человеке, и всё остальное становилось неважным, таким мелочным и не достойным внимания — он раньше умел видеть в людях даже больше, чем есть на самом деле. Хозяина магазина уже давно не видно. Антон все еще о нем думает. Ведь можно же так — быть для немногих. Шастун зарывается рукой в волосы, встречает первого посетителя, быстро пробивает какую-то книгу — что-то научное, судя по обложке, и снова откидывается в свое кресло — закрывает глаза, уставший уже утром. Он сам, как те люди в метро, без дела слоняется по жизни, изначально недовольный всем. Он сам ни черта не стоит, и даже хуже, лежит на дне, барахтается в луже по колено, пытается сделать вздох — да вроде и воздуха хватает, но надышаться не получается, и поэтому только уходит с головой под воду, отчаявшийся, с этими осколками попыток в руках. Он пытается хотя бы ненадолго освободиться от двухлетнего груза, тянущего за плечи назад, к земле, пытается честно и упорно, насколько хватает сил, — в него ведь поверили, не может же он подвести — да только не выходит ничего, потому что в итоге ему все равно придется выбираться на поверхность в одиночку, а он один никак не справляется, не может просто. Для Антона Арсений — как самый строгий преподаватель в школе, наконец-то сказавший, что его, мелкого пацана, пашущего сутками напролет, ждет большое будущее — единственный, кто поверил, и тогда все труды вмиг оправдались. После такого неминуемо следует привязанность, скрепленная плотной бечевкой благодарности и желания не ударить лицом в грязь, потому что делать что-то только для себя неизбежно, ужасающе трудно — но если ты делаешь что-либо для кого-то — это становится самым прочным якорем, когда всё летит к чертям. Антон — гребаный слабак, он сам себя не вытащит, потому что ненавидит, потому что не сможет позволить себе спасти такого, как он. Им с Арсением до привязанности еще далеко, но Антону с ним спокойно — этот мужик вытягивает его из пелены воспоминаний, дает сделать пару спасительных глотков воздуха, но не дает надышаться, а потом отпускает обратно в собственный, тихий бездонный ад — отпускает и уходит, потому что они уже друг другу не никто, но каждый все-таки сам за себя. Арсений никакой не спаситель, у него самого проблем по горло — с работой, заставляющей все живое в теле деревенеть, с опостылевшей реальностью — и с этой гребанной жизнью, которую нельзя ни поставить на паузу, ни ускорить — день за днем в мучительном неведении и стагнации. И этот мужик предлагает ему поехать в ебаную Америку, чтобы что-то там найти, что-то понять в чужой стране — хоть ненадолго изменить осточертевшую реальность. Антон два года назад проебался по всем фронтам, и теперь только и может, что следовать за кем-то в пути, растерявший по дороге все силы, чтобы вести самому. С Арсением он обретает веру, без Арсения — не теряет ничего. Он скидывает мужчине номер паспорта ближе к обеду — раньше не решается, и ответ приходит где-то через час: лаконичные дата и время, когда нужно прийти на собеседование, и список документов, которые необходимо подготовить. Антон долго пялится в экран мобильного, так что глаза начинают слезиться — а сообщение кажется почти нереальным.