На самом западе Техаса

Рутина снова превращается в огромного монстра, жрущего каждую секунду жизни, пережевывающего очередные сутки — только выплевывает обглоданные кости — мелкое неинтересное событие, отличающее один день в календаре от другого. Антон с Арсением почти не созваниваются, только один раз Шастун звонит мужчине уточнить по поводу документов, а дальше снова погружаются в свои жизни — и каждый стремится уйти в работу с головой, чтобы не видеть окружающего их однообразия. Ни у кого не получается, потому что самое большое однообразие — именно на работе, и поэтому приходят домой уставшие и задолбанные — и тихо, в молчании пережевывают скуку очередного дня. Арсений — с неуемным желанием забыться, Антон — с только открытой бутылкой виски. Пьет он меньше — не в хлам, но до расслабляющего тумана в голове, а потом ложится спать, заводя будильник на привычные семь двадцать. Спустя три дня Арсений звонит ему. Антон поднимает нехотя, ставит открытую бутылку на диван, прислоняя горлышко к спинке — чтобы не разлилось — и тянется уставшей рукой к телефону. — Привет. Арсений звучит привычно. Антону привычки не по душе. — Привет, — кивает парень, и на пару секунд повисает неуютное молчание — он спалился слишком расслабленным голосом, тянущим гласные и почти затихающим к концу слова. Арсений знает, что Шастун пьет. Знает, но ничего не говорит. — За тобой завтра заехать? — спрашивает мужчина. Он не подает виду, как будто всё в порядке, как будто не Шастун здесь каждый вечер медленно набухивается, уверяя себя, что только расслабиться — целой бутылкой не расслабляются, кому он врет. — Да… — Антон кивает сам себе, а потом откидывает голову на спинку дивана. — Да, отлично будет. С работы я уже отпросился. — Хорошо. Тогда до завтра. — Ага, пока… Антон почти сбрасывает, а потом — отчаянный бесполезный жест — бьется затылком о спинку дивана с громким, судорожным: — Подожди, Арсений, я… А что сказать не находится, так и застывает с незавершенной фразой и тупым, мерзким незаточенным ножом вины, режущим по плоти уродливыми и рваными полосами. Он не хочет извиняться перед Арсением — какой вообще от этого толк? — хочет только показать мужчине, что он еще не окончательно пропащий — сможет, найдет в изрубцованном теле силы. Одинокая бутылка на диване смеется своими бликами в ответ — найдешь ли? — Я это контролирую, Арсений, правда. Просто оно сейчас… необходимо. — Не всё сразу, — говорит мужчина на выдохе. — До завтра. — Ебаны в рот, — это уже не Арсению — тот положил трубку — это окружающей его пустоте. Антон знает: призраков становится больше, когда ты один. Антон знает: справляться в одиночестве у него уже давно не получается. Когда вокруг тишина — остается либо смотреть в расплывчатое будущее, обычно светлее, чем оно будет на самом деле, из-за обилия никому не рассказанных желаний — безногая параличная мечта, — либо же оглядываться на прошлое, всматриваться в полустертые, но еще не забытые силуэты, и угадывать во всем унылом многообразии что-то родное, до скрипящих в агонии ребер знакомое — и скучать, скучать неизбежно и бесполезно.

***

Арсений заезжает за ним в десять утра — звонит заранее, поторапливая, и Антон выбегает из квартиры, на ходу застегивая куртку. На улице почти апрель — до конца месяца осталось чуть больше недели — и весна уже чувствуется неумолимо, ранняя такая весна, еще совсем молодая и не осознавшая своей красоты — поэтому на улице полно огромных луж и грязных дорог, но ветер — ласковый предвестник — ветер несильный и впервые за долгое время теплый, он слегка касается кожи, ерошит волосы и уставшим порывом ложится на землю, давая себе отдых. Машина Арсения белая — должна быть белой, по крайней мере. Форд стоит прямо в самой гребаной луже, и Антон только цыкает, останавливается напротив и наклоняет голову, ждет, пока мужик откроет окно. Арсений догадывается быстро, сдает назад, выезжая из этого грязного миниатюрного озера и даже открывает Шасту дверь. — Залетай, принцесса. Антон усмехается, садится на переднее пассажирское, скидывает рюкзак на задние сидения, а потом смотрит на Арсения и пытается слегка улыбнуться ему. — Привет, — наконец говорит Антон, пока они выезжают со двора дома. — Мы не опаздываем? — Неа, — Арсений бросает на него быстрый добродушный взгляд, и снова следит за дорогой. — Даже с запасом приедем. Антону откровенно не по себе, и пальцы привычно крутят кольцо на указательном, касаются толстого кожаного браслета — чертово волнение просачивается в каждое его неосознанное движение — в каждый выдох-вдох. У Антона волнение и в зеленых радужках — они не яркие, как летняя трава — они сродни засушенной добротной дури — мягко вставляющей похлеще любого бухла в итоге. — А через сколько ответ скажут? — спрашивает Шастун, чтобы не сидеть без дела. Он не тупой, знает все заранее: уже почекал инфу в интернете, но поговорить надо — и это не имеет ничего общего с вынужденным желанием поддержать разговор, как бы это сделал Арсений, — ему просто надо попиздеть, пока они не доберутся до чертового места, чтобы дорога прошла быстрее и чтобы не волноваться, блять, не волноваться. — Ответ — сразу же. А паспорта с визой отдадут недели через три максимум. — Ясно. Разговор затухает, как опущенная в воду спичка, и Антон отворачивается к окну, тарабаня пальцами по коленке — отстукивает какую-то полузабытую навязчивую мелодию. Арсений тоже слегка на взводе, и нервно дергающийся каждую секунду Антон раздражает, словно муха, которую до смерти хочется прихлопнуть, но никак не получается дотянуться. Арс пытается себя успокоить, пытается не думать о том, что это, вроде как, поразительно хуевая идея — ехать хер знает куда с человеком, с которым они и знакомы-то всего ничего, и ведь даже не знают друг друга толком, а там, в дороге — придется двадцать четыре на семь находиться бок о бок, и это, блять, настолько безрассудно, что молчавшая доселе, задушенная в отвращении рациональная часть его самого вдруг вскакивает, раздувается ярким протестующим пламенем, становится, как ошалевший загнанный конь, на дыбы, и всё его естество упрямо требует нажать на тормоз, а потом повернуть тачку на сто восемьдесят и предложить Антону свалить по домам, мол, поигрались и хватит, чего там. Антон же, словно подслушав его мысли, замирает, подбирается весь — и не шевелится, как будто тело свое в цепях закованным держит. Арс только оглядывает невысокое здание — приехали. «Хер с ним со всем, визу еще могут не дать, вот тогда посмеёмся, раньше времени выпустивший из клетки надежду обмудок», — думают они оба. Антон тянется к задним сидениям, стукается нижними ребрами о коробку передач, шипит тихо и замечает отстраненно: а боль-то отвлекает. — Волнуешься? — спрашивает Арсений. И сразу начинает считать паузу между вопросом и ответом. Проходит — меньше двух секунд. Шастун фыркает и говорит: — Я что, женюсь что ли? Чего здесь волноваться. Арсений знает: он так паршиво врет. Антон знает, что Арсению всё известно по его чертовым движениям, по его телу и по взгляду — да каждая клетка выдает Шастуна с потрохами, но этот мужик поступает так же, как его учили когда-то давно в детстве — вежливо, как будто они друг другу никто, кивает и принимает этот паскудно-лживый ответ. Сука. Антон злится на него — и сам на себя за эти так не вовремя вспыхнувшие чувства — яркая алеющая злость, подпитывающая тело. Антон вдруг начинает считать всю эту поеботу с визами пустой тратой времени и вообще бесполезным занятием, ему до чертиков, до вязкой слюны во рту, до почти-подрагивающих пальцев хочется выпить. И это желание — настолько же неудивительно, насколько и естественно: последние два года с малейшим стрессом можно было справиться лишь залив его чем-нибудь сорокаградусным. Но злость становится катализатором уверенности — и на собеседовании отвечает спокойно и приветливо — даже вежливо; девушка с русыми волосами, заплетенными в тугой хвост, с пухлым лицом и очаровательными ямочками — эта девушка улыбается ему так же приветливо и даже скромно флиртует — почти-почти незаметно кокетничает, еще совсем по-девичьи — это Антона слегка расслабляет, и пальцы наконец отрываются от измученных застежек на браслете, и он облокачивается на спинку стула так, что наконец-то спина, все время напряженная, перестает ныть в пояснице. А когда слышит «В запросе на визу Вам одобрено» или что-то типа того, то даже не удивляется сразу, просто отдает в руки все документы, избавляясь от них, как от мертвого груза, благодарит напоследок, оставаясь всё таким же учтивым, и выходит из кабинета, а там по коридору и сразу на улицу — в самое сердце бодрящего ветра. К машине Арсения подходит быстрым шагом, решив подождать мужчину рядом с заляпанным весенней грязью Фордом и наконец-то покурить, но тот уже сидит внутри, и Антон садится тоже — быстро прячется в уютном корыте от всего мира и позволяет себе на пару секунд закрыть глаза. Злость испаряется, как дым от сигарет. — Ну что? — нетерпеливо спрашивает Арсений. Он как ребенок маленький, ей богу, подается вперед, тоже ударяется локтем о злосчастный ручник — шипит от боли, но взгляд не отводит — пытливый, нездорово-любопытный. — Одобрили… — на выдохе. — Блять, Арсений, одобрили! Арс улыбается ему, и через секунду Антон зеркалит эту улыбку — и его вдруг поражает осознанием: черт возьми, реальность добрее, чем кажется, и это заставляет младенческим весенним солнцем сиять какой-то робкий свет внутри. — Тебе тоже? — наконец спрашивает у мужчины. — Да, — кивает Арсений, — тоже одобрили. Они еще секунд тридцать переживают случившееся, пытаются слегка придушить в себе какой-то детский, возбужденный восторг — и все сомнения мгновенно отлетают, сбрасываются вниз ненужным уже балластом. — Охуеть… — почти шепчет Шастун, и сердце у него бешено колотится внутри, отбивает ребра — и это даже волнительней, чем победа Реал Мадрида в самых напряженных матчах. Теперь эта чертова поездка в Америку кажется не призраком случайного разговора с дешевым «когда-нибудь потом» — это здоровенный кусок его самой настоящей реальности, и от такого осознания подкашиваются коленки — у Антона дыхание разгоряченное и глаза почти пьяные — а сердце по-прежнему пробивает грудину изнутри. Арсений сидит напротив, улыбается облегченно и счастливо, но слегка сдержанней — и в этот момент — Антон знает, что таким моментам нельзя доверять, но все равно ведется — в этот момент Арсений разделяет с ним эту радость, и он кажется почти родным, таким знакомым, таким, черт возьми, до боли, до скрежета… почти заполняющим ту здоровенную широкую пропасть, который месяц забирающую себе все хорошее и достойное жизни, что идет от измученного сердца наружу. У Антона вдруг где-то на периферии возникает шальная, дерзкая мысль — прижаться губами к губам Арса, на пару секунд буквально, даже не целуя по-настоящему — касаясь, как знак закрепления этого ебанутого нахрен плана и всего сегодняшнего дня. Антон этому порыву не поддается — даже внимания на него толком не обращает — списывает все на радостное возбуждение, а потом они выезжают на главную дорогу, и все мысли стремительно пропадают, растворяются вовне, как капля дорогущего алкоголя, упавшая в лужу — теперь просто часть грязной воды. — На сколько мы поедем? — спрашивает Арсений, разбивая мыльный пузырь тишины. Антону совсем не хочется думать о практичных вещах — но ему уже не двадцать, чтобы так просто на всё наплевать. — Как получится, — говорит Шаст, отворачиваясь от окна и смотря на мужчину. — Но не больше, чем на неделю, я думаю… Или ты на дольше хочешь? — Нет, вряд ли мы там не сдохнем от голода больше чем за десять дней, — Арсений улыбается, бросает короткий взгляд на Антона и смотрит тому в глаза ровно одну гребаную секунду, лишь потом отворачиваясь к лобовому. — Машину на прокат можно будет взять… У тебя же права есть? Да, этот вопрос тоже кажется абсурдным донельзя, еще раз доказывающий, как мало они друг о друге знают. Шастун кивает, все еще смотря куда-то в его сторону — Арсений специально не поворачивается, это похоже на какую-то игру, без единого правила и с неясным выигрышем — повернись и слови взгляд, приковывая своим на жалкий миг, — либо не поворачивайся вовсе, но неумолимо этого желай, пока он будет сидеть в предвкушении — и ни черта не понятно, кто в итоге забирает приз. До подъезда Антона доезжают в спокойном, ненапряженном молчании, каждый думая о своем. — Лужа, лужа, ты снова в луже остановился, — говорит Антон, забавно взмахивая руками. — Да ее нет почти! — Это с твоей стороны нет, а с моей по щиколотку, сдай назад, а? Только в Ровер не въебись задом, окей? Арсений оглядывается на припаркованную позади машину и сглатывает, медленно начиная отъезжать — смотрит аккурат по зеркалам, ну и Антон страхует, практически перевалившись через сидение — тоже смотрит, а потом взмахивает руками резко, и его ладонь чуть не проезжается Арсу по лицу, худая, костлявая, с кучей браслетов-колец. — Всё-всё, стой, иначе случится неминуемое. Арсений усмехается, Антон снова поворачивается к нему, садится на свое место, чудом не задевая коробку, и улыбается уголком губ — как будто неосознанно и не из-за чего-то конкретного, просто ему хочется улыбнуться. — Ты сейчас на работу? — спрашивает Шастун. — Ага, — кивает Арс. — На полдня и то еле отпустили. — Ха, а меня на целый день, — Антон самодовольно ухмыляется и после небольшой паузы говорит: — Америка-то большая, ты вообще знаешь, куда мы поедем? — Надеялся скинуть эту работу на тебя… Можешь составить маршрут. — Тебе настолько все равно? — Я настолько задолбался, что хочу куда угодно. Шастун понимающе кивает несколько раз и, пожав теплую руку мужчины, выходит из заляпанного грязью Форда, бросая «Звони если что» перед тем как закрыть дверь, а потом делает шаг назад… … и с громким «Блять!» наступает прямо в ту чертову лужу, которую так старательно объезжали. Арсений громко ржет в своей машине.