На самом западе Техаса

Я продолжаю таскать за собой всё, что меня подкашивает Linkin Park feat. Kiira — Heavy

Паспорта приходят почтой в конверте спустя почти две недели — двенадцать дней, если быть точным. Отпуск у Арсения уже начинается, и в первые пару дней он сразу же покупает билет до Омска и отправляется в родной город — к полузабытым улицам и полуброшеным родителям. Ему почти стыдно, потому что мать обнимается так отчаянно и ласково, а отец хлопает его по спине твердой, неслушающейся рукой, и Арсению приходится нагибаться довольно сильно — а он уже как будто забыл, что спины его родителей горбятся под грузом каждого прожитого года. Мать ласково перебирает его волосы — как в детстве — она прекрасный человек, красивая в молодости и приобретшая тот невероятный оттенок благородной старости — проскочившая момент увядания, страшный для каждой женщины, она с гордостью приняла первые морщины и потом с десяток последующих — потому что для нее старость это не приговор, не закат — это время для спокойного наслаждения немногим и одновременно всем. Арсений мать обнимает трепетно, волнуясь и почти слегка касаясь хрупких худых плеч — ему она кажется каплей утренней росы, что рассыпается от одного лишь неверного прикосновения, впитывается в землю навсегда. На отца смотреть Арсению жальче — старость коснулась его слишком резко и сильно — толкнула своей костлявой рукой, и всегда моложавый, всегда энергичный и распаляющий огонь ироничного веселья везде, где бы он ни появлялся, мужчина вдруг обрел надоедливую непрекращающуюся боль в спине, и тело стало подводить — быстро и неумолимо. Арсений последний раз в Омске был чуть больше полугода назад — и за эти месяцы родители постарели, испытав на себе течение времени — оно смыло мощным потоком последние силы, оставив лишь стержень характера обоих — и в этих поблекших родных глазах Арсений видел поразительное упорство — они еще поборются, на одном только упрямстве выстоят эту каждодневную битву — у них еще есть силы сказать наглой смерти «не сегодня» — и даже не завтра. Квартира на шестом выглядит совсем не изменившейся, а еще с каким-то неубиваемым советским духом, так отличным от современности, и это всё возвращает Арсения в далекое и почти забытое детство. Он чувствует себя обязанным, родители — соскучившимися. Те три дня, что он живет в этом городе, — Арсений ходит в магазин за продуктами и всегда покупает больше, чем нужно, таскает тяжелые пакеты, вкручивает лампочку в кладовке, подбивает шатающиеся полки, чинит дверцы шкафчиков и думает, что это самое ничтожное, что можно было им сделать, — а родители смотрят на него с какой-то щемящей, неоправданной гордостью — и Арсений теряется, понимая: не заслужил. В последнюю ночь перед его отъездом засиживаются на скромной кухне, пока ветер бьется в стекла и чайник на плите закипает. Тишина вечера почти баюкающая и непоколебимая — даже не верится, что через семь часов солнце уже будет светить вовсю — а пока ночь успокаивает, и черный кожаный бумажник, отягощенный билетом обратно, наконец перестает раздражать мысли, забытый в кармане куртки. Им так хорошо, так тихо — и мать смотрит на него, положив голову на сморщенную руку, — любуется кротко и осторожно. — Отдохни там хорошо, — говорит она. — Уверена, тебе понравится. Вы с Сережей едете? — Нет, с Антоном. Мы познакомились не так давно. — Думаю, он хороший парень, — тихо говорит женщина. На самом деле это всё — мягкая ненавязчивая ложь — она этого Антона не знает, и сказать о нем ничего не может, но то, с кем ехать, абсолютно точно дело Арсения. — Хороший, — мягко улыбается мужчина. — Только ему помощь нужна. Её тонкие брови хмурятся. — Какая? — Он совсем не умеет отпускать, — Арсений повторяет слова Димы и устало вздыхает, смотрит на мать долгим откровенным взглядом, немо просящим нужных слов и приюта. — Знаешь, он мог бы горы свернуть, ему только дай смысл. А так тащит за собой огромный булыжник боли и бережет его яростно, хоть и мечтает избавиться. Мам, знаешь, он же себя ненавидит практически, он сам не справится… Арсений срывается, голос становится быстрым и волнительным — он выдает себя с потрохами, и мать осторожно накрывает его руку своей — сжимает теплую ладонь сморщенными худыми пальцами. Смотрит на него с ласковой, успокаивающей улыбкой, как в детстве, когда приходил домой и рассказывал про сбитую кошку на дороге, плача от того, что ничего не смог сделать. — Я сам ни черта не знаю, мама, я не смогу ему помочь, — говорит Арсений. — Думаешь, я тебе что-то посоветую? — спрашивает женщина, все еще сжимая теплую руку. — Я старая, но не мудрая, враки это всё — с годами прибавляются только морщины, — она снова растягивает тонкие бескровные губы в улыбке. — Попытавшись дать ему смысл — лишь ограничишь в выборе, но пользы не принесешь. Если хватит сил самому — выведи его из этого мрака, а дальше пусть идет один. Как думаешь, справится? — Он — да. Мать удовлетворенно кивает, смотрит на Арсения серьезно и прямо, с той неотъемной гордостью за сына, которую всегда бережет и хранит в сердце, как самое сокровенное воспоминание. — Вот видишь, — её голос — сродни шепоту ночи — правильный донельзя и спокойный. — Ты в него веришь. Вера осветила много путей, и ваш — я надеюсь — тоже. Это всё звучит слегка громко и пафосно, с отсылкой на религиозность, но Арсений кивает, уловив основную мысль, — кивает и с благодарностью сжимает мамины хрупкие руки в ответ. А потом еще долго сидят в тишине, и Арс бесполезно пытается выковырять хоть откуда-нибудь в башке своей веру в этого парня — и ничего. Тогда, в машине, — соврал, и сейчас соврал матери и самому себе — у него ведь веры в Антона чуть больше, чем нихуя, и теперь чувствует себя обязанным — потому что пацан-то повелся, решив, что нужен — а Арсений слишком большой слабак, напичканный ненужной вежливостью, не позволившей тогда сказать «Нет». Это и не «нет» было бы — сухое безликое «не знаю» — потому что и вправду не знает, что Шастуну делать с его грузом. Точнее, башкой-то понимает, что надо, и сказал тогда это Диме — но ведь… всё пустые слова, раздражающие звуки — а до обшарпанной истины надо доковылять на своих двоих, продираясь через острые шипы осознания — это больно и сложно, и с невъебенно огромным риском застрять в пути или с чудесной возможностью разочароваться во всем после финиша. Когда ложь становится слишком обременительной — в конечном итоге пускаешь всё на самотек. И Арс — тоже — пускает. Безоговорочно капитулирует перед всем, за что боролся или делал вид. Он нихуя не верит в Антона, но он знает: если вытащить его на поверхность — поползет до следующей цели самостоятельно, будет землю зубами грызть и плеваться, но поборется еще за каждый гребаный сантиметр пути. Только Арсений не сможет его вытащить — кто он такой вообще, в нем же ничего нет, максимум — предложит спасательный круг лживой до последнего вздоха веры, и если из мрака Антон выйдет полным слепцом — не заметит подвоха. Мелкая уютная кухня полнится тяжестью несказанных слов.

***

На следующий день родители просыпаются так же рано, как и он — на вокзал Арса не провожают, но с грустной суетой топчутся в коридоре, и Арсений, уже надевая обувь, уже выходя за дверь, вдруг понимает: собственная бесполезность перестала обременять, голова заполнена мыслями о предстоящей дороге и проблемами парня, который бухает при каждом удобном случае. Ему в собственной жизни — ничего не остается, кроме как держаться за чужое существование, у него на ключицах выбита бесполезность, у него в ладонях пустота, и ее срочно нужно чем-то заполнять — хвататься за робкое искреннее желание помочь и сжимать осколки чужой скорби в своих руках. На самом деле, он не готов верить в Антона, но готов за него бороться — или бороться бок о бок вместе с ним. На самом деле, в Омске он не чувствует себя дома, родной город становится лишь промежуточной станцией, с которой забираешь что-то слишком важное для тебя и снова в путь — снова под стук колес и затхлые мысли. Приехав в Москву, звонит Антону, поднимает его с утра пораньше и вместе едут за билетами на самолет — поездка проходит до невозможного спокойно и тихо, потому что Шастун засыпает в машине, опершись головой на руку, и Арсений полностью выключает и так не громко игравшее радио и ехать старается осторожней, по прямой, почти не перестраиваясь в другой ряд. Из-за Антона в салоне машины воняет сигаретами — запах будто становится материальным, клубится прозрачной горечью вокруг парня. Припарковавшись, Арс осторожно касается его плеча — сжимает несильно, просто дотрагиваясь — и Антон просыпается, медленно моргает, трет красную щеку и смотрит потерянно на мужчину — пока тот одними губами проговаривает короткое «Приехали». Антон сегодня слишком задумчивый и уставший, молчаливый — он накидывает капюшон на голову, сует руки в карманы — Арсений его не трогает, полностью принимая чужое настроение и это ненавязчивое желание отстраниться на время — пусть. Билеты они берут на послезавтра, и эти листы-конверты дрожат в руках — они видятся хрупкими и ненадежными, такими хрустальными, словно готовы развалиться от одного легкого удара — они словно иллюзорные — но в то же время настоящие донельзя — материальное подтверждение их идеи. — До метро докинешь? — спрашивает Антон, когда они уже идут к парковке. Арсений не интересовался, как у него с работой, собирается ли парень увольняться, берет за свой счет отпуск или что-то еще — знает только, что он работает сегодня и завтра точно — жаловался вчера вечером, когда договаривались о встрече. — Так давай до магазина довезу, — предлагает Арс, ища ключи от машины. — Очень ты полезно свой отпуск проводишь, — Антон усмехается. — Таксистом. А потом сразу же зевает, широко раскрывая рот, вяло прикрыв его ладонью, — и ежится, засовывая руку обратно в карман. — Нам ехать около часа с пробками, — говорит Арсений. — Можешь сзади поспать пока. Арс видит: Антон поначалу хочет отказаться, отмахнуться, мол, и так нормально, но потом передумывает — с тихим «хорошо» садится на задние сидения. А там подкладывает себе под голову собственный рюкзак и полусидя-полулежа, оставив внизу только ноги, закрывает глаза. У Антона голова болит жутко, всё от недосыпа и нервов — спать в последнее время получается по четыре-пять часов, и усталость становится постоянным спутником, вечно ставящим жесткие подножки на пути. В машине Арсения так и не засыпает — сердце все еще колотится как бешеное, и унять этот судорожный ритм не получается, оно почти болит в предвкушении — жутком неясном страхе от чего-то неизвестного и кардинального. Антон лежит с закрытыми глазами, слушает шум проезжающих мимо машин, где-то вдалеке угадывает выхлоп мотоцикла — одного, второго и наконец третьего, сто пудов отстающего, Антон вслушивается в это многообразие звуков, смешивающихся в одну неясную какофонию, и чувство такое, будто катаешься на карусели, а вокруг мерцают огни, сотни ярких точек, со временем сливающихся в одну огромную нескончаемую разноцветную полосу — как и этот звук. Арсений будит его, когда они уже останавливаются около входа в магазин, и Шастун снова лениво и заторможено моргает. Он все-таки заснул, буквально на полчаса, так что голова раскалывается с еще большей силой. — Хера мы быстро приехали… — говорит он, чтобы просто что-то сказать, потому что голос ожидаемо подводит с первыми произнесенными звуками: сиплый и тихий. — Почти за час добрались, — пожимает плечами Арс. — Значит, я почти опаздываю, — Антон смотрит на мужчину через зеркало, встречается с ним своим уставшим и потерянным взглядом и благодарит, тихо и привычно: — Спасибо, что довез и… до встречи, походу. В аэропорту. Арсений улыбается ему для проформы, говорит такое же безликое «пока», и Антон выходит из машины, медленно делая шаг за шагом онемевшими ногами, а у самого магазина оглядывается на уже отъезжающий Форд, слабо кивает тому, кто внутри, и тачка мигает аварийками пару раз, пока Шастун заходит внутрь.

***

А вечером снова плетётся в продуктовый по дороге, и там — привычным маршрутом до алкогольного отдела, чтобы смыть с себя излишнюю напряженность. Бутылка в пакете своей литровой тяжестью тянет к земле, но Антон упрямо идет домой — быстрым и широким шагом, через темные дворы и грустные, еле светящие окна с далекими жизнями по ту сторону стекла. А дома в привычном одиночестве делает первый долгожданный глоток, и напряжение, до этого сжимавшее тело своими веревкам, отпускает — медленно и плавно, словно его, уже бессильного, опустили в горячую воду, дав минутный отдых перед предстоящими годами борьбы. За пару коротких глотков Антон понимает: бухло ощущается старым товарищем, с которым встретились после нескольких лет разлуки и теперь не насытиться обществом друг друга, настолько оно долгожданное. А когда первое опьянения все-таки настигает его тело, и голова наполняется приятным, тягучим туманом — полностью невесомым, но настолько густым, что не выбраться — тогда все проблемы кажутся ненастоящими, надуманными самому себе в трезвом угаре и волнениях. Антон смотрит на гладкое горло бутылки и видит в нем свою жизнь — такую, которую черта с два изменишь. Он смотрит на эту бутылку и видит себя — себя прошлого, еще не потерянного, еще держащего крепко в руках свой самый надежный, самый важный смысл. А потом видит, как этот самый смысл тает в дрожащих ладонях, утекает водой в никуда, и всё вокруг рушится к чертовой матери, и яростный, поглощающий всё на своем пути ураган печали и скорби, гонимый ветром неоправданной вины, — он крушит и ломает всё по дороге, а Антон только что проебал собственный щит, сотканный из мириады клочков веры, и теперь позорно прячется за гладким горлом бутылки. Бухло словно выключает свет — селит его в клетке из нескончаемого мрака и держит там, пока ураган гуляется где-то рядом, ни на день не прекращая своего воя. А Антон — гребаный слабак, потому что сидит, скорчившись, в самом дальнем углу мрака — его собственной тюрьмы, где прутья сотканы из его же несчастных ребер — Где забившись в самое сердце боли облил себя алкоголем и поджег всего до последней скорби — и теперь корчится внутри, вопя о помощи в нескончаемой тишине. Он ебаный больной ублюдок, который нихуя не справляется. Ему уже не двадцать, он боится что-то менять. Со временем даже собственная боль становится уютной — она прирастает к плоти, развивается как гребаная опухоль, которую врачи опасаются трогать, — пациент может не пережить операцию. Антон знает: есть люди, которые сами себе не дают жить так, как хотят. Они — свой собственный самый главный, самый гадкий враг с паршивой улыбкой в заляпанном зеркале. Антон знает — он такой. Арсений, кстати, тоже. И что они, блять, забыли в ебаной Америке, если ни себе помочь не смогут, ни друг другу — им нужен кто-то третий, кто вытащит обоих. Не, нихуя. Нет такого третьего, Антон понял это в далекие двадцать — каждый бывает не одинок только один раз в жизни, и его раз сгорел два года тому назад. Последний глоток делает из горла́, уже даже не морщится, впрочем, как и не закусывает, а там отодвигает стеклянную пустышку на край стола и поднимается, пошатываясь — всё перед глазами слегка кружит в неясном и плавном ритме. Спать хочется неимоверно, просто лечь и ничего не делать, вырубить мешающие мысли, долбануть себя по голове какой-нибудь арматурой, чтобы память отбило нахрен и не было бы этого ноющего чувства тупой, отравляющей все сознание боли. Квартира пустая и горькая — каждый сантиметр пропитался тоской полностью, до краев. Он так сильно скучает. Посреди унылой взрослой комнаты руки Антона безвольно опускаются, и голова беспомощно клонится к полу — он моргает часто-часто, дышит прерывисто и быстро. Он не может отпустить, не может забыть, потому что эта боль — его родная цепь, вросшая в горло, потому что забыть значит избавиться от его образа, избавиться от памяти — предать мертвеца. Антон его помнит до прерывистого дыхания, до каждой ебаной тональности смеха, до мелкой родинки на скуле — помнит до собственной удушающей благодарности, до собственного спасения. Когда-то он показал ему, какой охуительной бывает жизнь, — а потом ушел, словно взяв от этого кайфа всё возможное. Временами он так скучает, что сил никаких нет. Здоровенная фотография в темной рамке уже покрылась пылью — не забытая, но заброшенная, она валяется у стенки, и Антон как может пытается не вспоминать о ней, но черный край дерева торчит прямым углом из-под шкафа, опирается о стену и немым призраком, бродящим по комнате, хранит память в деталях. Сегодня — его последняя слабость. Свет горит в коридоре, в комнате же темно — углы кажутся бесконечной пропастью, и только полоска света делает очертания мебели более-менее видимыми. Антон идет на ощупь — по памяти до дыр изученной квартиры продирается к шкафу и хватает пальцами раму — обжигается несуществующим огнем. Сегодня — апогей его двухлетней боли, и натянутые нервы звенят последней симфонией — он ныряет в собственные воспоминания так глубоко, что протягивает в этом черном водовороте руку — и касается полузабытых образов. Он касается его лица на той чертовой фотографии — даже почти не видя, просто зная каждую деталь наизусть, и всё живое в нем заходится в предсмертной агонии, трясется, словно от удара током, задыхается, скребется окровавленными пальцами в закрытую дверь покоя — он душит себя воспоминаниями, сжимает холодную руку печали на собственной шее и корчится сам, уже не пытаясь вздохнуть. Бухло делает тебя слабым, срывает кожу и показывает обнаженные внутренности во всей красе — показывает таким, какой есть на самом деле, обнажая боль — и спрятаться уже не получается. Сегодня — его последняя слабость. Антон потерянный, обескураженный, почти не слышно и неосознанно делающий очередной вдох — он ведет пальцами по гладкому стеклу и по их улыбкам, а потом укладывает свое уставшее тело на диван и лежит так еще долго, невидящим взглядом смотря в ужасающую темноту и касаясь — одними пальцами касаясь холодного стекла — со всей печальной нежностью, оставшейся только для воспоминаний. Он прощается, опоздавший на два года, — показывает уставшее заплаканное лицо собственному мраку и готовится выйти из него — сделать еще один гребаный шаг в этой выжженной пустоши. Он прощается — он словно теряет во второй раз, и боль трепещет напуганной птицей где-то под кожей, ударяясь крыльями о его собственные кости, сердце сжимается в измученном теле ладонью скорби, и утрата становится материальной — она тянет, режет, болит, болит так сильно и невыносимо, что каждый следующий вздох — судорожный всхлип — холостая пуля, не долетевшая до легких. А перед глазами маячат дикие звери — всполохи безжалостного огня. Только сейчас огня уже нет — лишь горелые черепки его воспоминаний. Он не забывает. Он не отпускает — просто делает следующий шаг, и откуда ни возьмись появляются робкие зачатки силы — и он на собственной сгорбленной и окровавленной спине выносит эту утрату, а вместе с ней — свое бесполезное тело — переставляет уставшие стертые ноги, и хрупкими, ненадежными позвонками чувствует чью-то обветшалую веру — призрачной рукой не дающую упасть. Пока он беспомощно лежит на диване, сжимая в руках холодную неживую фотографию — погребенный собственной скорбью, Антон уже знает, что можно выбраться. Мрак отступает. До выхода остался один ничтожный шаг. Но не сегодня. Потому что сегодня — его последняя слабость.

Конец первой части.