На самом западе Техаса

Дебри

У Антона — черная здоровенная сумка и рюкзак через плечо, у Арса — тоже рюкзак и темно-синий чемодан, еле закрытый перед выходом, у них на двоих — замирающее в предвкушении сердце и почти обреченный страх в глазах. У Антона в руках пачка сигарет, измятых до неприличия, они реально становятся похожими на самокрутки, там дно усыпано табаком, а сама сигарета выглядит так, будто на ее краях танцевали прощальный канкан. У Арсения в руках — их билеты. Шастун говорит, что хочет покурить, но времени уже нет, черт возьми, они идут на регистрацию, Антон просит место рядом с Арсом — потому что мужик более-менее отвлекает, в его присутствии Шасту спокойней, — а потом вместе потерянно разглядывают табло, крутят-вертят в онемевших пальцах посадочный талон и, наконец найдя нужный выход к самолету, Антон всё-таки уходит покурить, оставляя Арсения одного. Пачка сигарет раскрылась в рюкзаке и табак рассыпался, ткань пропиталась им, и теперь вонь стоит жуткая — но Шастун все равно кое-как вытягивает одну и прикуривает почти дрожащими руками. Радость первых затяжек испаряется вместе с белесым дымом, и потом Антону становится стремно: ему вообще стремно находиться в этом аэропорту, одному, среди сотен людей и их чемоданов-сумок, среди предвкушающих улыбок и таких же встревоженных, как и у него, взглядов — а потому тушит сигарету спустя четыре затяжки и возвращается к Арсению. Тот залипает в телефоне, скинув их вещи на сидения и придерживая их одними пальцами. Антон подходит сзади, легко хлопает его по плечу и мужчина вздрагивает, поднимая голову. — Блять, напугал, — говорит он. — Там куча народу на курилке, — Антон делает мелкий шаг назад. — Стремно, — честно признается он. Арсений не начинает стебать, только пожимает плечами, убирает их рюкзаки с сидения и садится сам, снизу-вверх смотря на Антона. Тот мельком оглядывает шумный зал и садится рядом. — Нам почти десять часов лететь, — говорит Арс. — Тебе неплохо было бы накуриться до посадки. — Накуриться, ага, — улыбается Антон и сразу же добавляет: — Не, все равно не хочу. — Так и бросить недалеко. — Еще чего. Они быстро улыбаются друг другу и потом еще долго сидят в молчании, Антон почти успокаивается, закрывая глаза — Арсений шевелится слева, вздыхает, роется в рюкзаке, задевает локтем его руку, шелестит документами — его присутствие безмолвно, но неизменно ощущаемо, и это становится невидимой стеной, черной вуалью, защищающей Антона от внешнего ужаса реальности и этой огромной толпы. До посадки еще час. Антону снова хочется курить. Та недокуренная сигарета мозолит мысли в голове, она — как незаконченное дело, и руки чешутся, ища гладкий картон в кармане. Он уже нихрена не маленький, но идти одному в курилку до тошноты страшно — потому что кажется, будто передумает, стоит сделать хоть шаг. Потому что сейчас Арсений — гарант его собственного спокойствия и решимости. И отойти от него хотя бы на пару метров — значит затеряться в сомнениях. — А ты машину заказал? — спрашивает Антон, поворачиваясь к мужчине. — Да, прямо к аэропорту подвезут. — И далеко там до гостиницы? — Около пятидесяти километров. — Окей. Разговор снова заходит в тупик, Шастун крутит кольцо на указательном и бестолково смотрит в одну точку. Когда подходит время посадки на самолет — они коротко переглядываются, словно не давая друг другу времени передумать, хватают свои вещи и быстрым, решительным шагом идут к нужному выходу. Арсению пиздец страшно. У него сердце колотится одной нескончаемой барабанной дробью уже на протяжении часа, и ведь сам пытается объяснить себе, что это чертова поездка совсем ничего не значит — она должна быть абсолютно обычной, такой, как и десятки до. Но ведь уже вбил в голову, придурок, что за эту жалкую неделю что-то изменится, что-то проснется в умирающем амебном теле и мысли в порядок приведутся, и дышать легче станет, и уйдет наконец эта усталость от каждого наступившего дня. У него рюкзак полон ожиданий, которых боится сам. У него голова полна желаний обрести смысл хоть в чьих-то глазах. Антон же тащит с собой пачку сигарет, доверху наполненную сомнениями, — их ровно двадцать — уже девятнадцать, если считать последнее — и чтобы избавиться от них — прячет картонку на самое дно рюкзака и идет к Арсению — ворует из его вещей ожидания и примеряет их на собственной шее — а те не подходят, но всё-таки греют, как вязаный шарф. — Я к окну, — бросает Шастун, перегоняя мужчину, стоит им только взойти на борт. Арсений усмехается ему в след, смотрит их билеты — у парня и так место у окна, мог бы не лететь, почти сшибая людей на проходе. Арсений садится рядом и — почти незаметно — чувствует запах Антона — тот снова врезается в нос своей яркой свежестью, особенный и уже знакомый, уже узнаваемый, отличный от сотен других. Стоит самолету взлететь, как они снова переглядываются, и Арс пораженно усмехается зеленым, как высушенная дурь, глазам напротив: — Назад дороги нет. — Твою мать, — только говорит Шастун. А потом морщинки у его глаз становятся четче, и губы разъезжаются в беззвучном смехе. — Что такое? — спрашивает Арсений. — Я сейчас просто пиздец как покурить хочу, — отвечает Антон, и уже смеются вместе, а в салоне как назло тишина гробовая, даже дети не плачут, и они сами стараются быть как можно тише — почти сгибаются пополам от беззвучного смеха, пока на них недовольно косится женщина рядом с Арсом. Это — уже не личный — их общий способ снять напряжение. Глупый донельзя, но расслабляющий похлеще хорошей травки. — Блять, успокойся, ну пожалуйста, ну… — сквозь смех просит Шастун, слегка толкая Арсения в плечо. Следующие минут двадцать летят в молчании, изредка переглядываясь между собой: спать никто не хочет, а делать, в общем-то, нечего. Болтать тоже как-то лень, но в конечном итоге разговор становится единственным спасением от только зарождающейся неловкости. У Арсения — все еще полная сумка вежливой учтивости и стальной убежденности, что диалог — правило хорошего тона, а потому спрашивает, поворачиваясь к парню: — Что ты знаешь о Вашингтоне? — О городе или Джордже? — Городе, конечно. Антон закатывает глаза. — Через него проходит восемьдесят первая трасса, по которой нам придется ехать до Кентукки, а потом в Огайо или сразу в Индиану. — То есть ты принципиально проигнорировал океан? — Ты хотел вдоль океана поехать? — Антон в притворном испуге вздергивает брови, сразу же усмехаясь: — Раз уж маршрут был полностью на мне… — Окей, я капитулирую, — Арс поднимает открытые ладони вверх, одновременно пожимая плечами. Антон смотрит на него долго-долго, потом улыбается одним уголком губ — сухих, с мелкими ранками посередине и сбоку. — В самом конце будем проезжать Сан-Антонио, — начинает Шаст, — там можно свернуть с пути к Мексиканскому заливу… а, и еще Хьюстон… — У нас проблемы. — Чего? — Забей, — отмахивается Арсений. — Там же штаб-квартира НАСА. В Вашингтоне. — И уйма нацпарков. — Глядишь, к концу полета соберем кучу инфы. — Можно еще у пассажиров поспрашивать, — предлагает Антон. — Или соревнование какое-нибудь устроить. — Ага, договоримся со стюардессами, и еда будет только за интересный факт. Женщина слева от Арсения недовольно смотрит на них, хмурит тонкие брови и светит своими ярко-накрашенными глазами — тени у нее темно-зеленого цвета, как лягушачьи лапки, и Арс отворачивается от этого почти презрительного взгляда — и сразу же натыкается на глаза Шастуна: слегка взволнованные и тоже зеленые, как тени у той тетки, только живые-живые, настоящие, они на долю секунды скрываются под короткими светлыми ресницами и потом снова смотрят на него, а внутри — хрустальная надежда и алмазный хребет — вот он, парень, который бухает при каждом удобном случае. — Я хочу в музей шпионажа, — неожиданно говорит Антон. — Прикинь, там даже уроки иногда проводятся, хрен мы на них, конечно, попадем, но просто посмотреть тоже интересно. — Ты там в гугле сидишь или что? — Да нет же, — улыбается парень. — Просто вспоминаю. — Так, ла-а-адно, — тянет Арс, — не отставать же мне… Капитолий и Белый дом слишком банально, да? — Слишком просто, — кивает Антон. — Ты еще зоопарк назови. — Национальная галерея. — Один-один. — Чайнатаун. — Да подожди ты, разогнался, бля, — Антон забавно взмахивает руками. — Ща моя очередь… Подожди, не сбивай. — Да я вообще ничего не говорю. — Ну сейчас же говоришь… Смитсоновский замок! — Что там вообще? — Слушай, Арсений, я с трудом название вспомнил… — Антон поводит плечами. — Что-то типа музея. Там дохрена экспонатов с Востока. Еще музей Космонавтики. — Ты так музеи любишь? — Терпеть не могу. Зачастую надо охуенно разбираться в теме, чтобы ходить туда самому, — Антон пожимает плечами. — Но в шпионажа пойдем обязательно. — Хорошо, — соглашается Арсений. — Кафедральный собор. — М, окей. Верховный суд. — Памятник Лютеру Кингу. — Памятники тоже можно? Тогда… бля, не помню. Эйнштейну же там находится? — Тц, это был мой козырь. — Кстати, я карты взял. Арсений в удивлении поднимает брови, усмехаясь. — Да ладно, с собой? — Неа, в сумке. Они замолкают на некоторое время, Антон просит у стюардессы сок и откидывает голову на спинку сидения, прикрывая глаза. Арсений видит, как ровно и плавно поднимается его грудная клетка при каждом вздохе, как он сглатывает, и кадык ходит туда-сюда, а потом всё в нем как будто замирает — остается только тихое дыхание — безмолвное подтверждение жизни. Антон открывает глаза так же резко, и Арсений еле успевает отвести взгляд. — Вот еще что, — начинает парень. — Ты же тачку с навигатором заказывал? — Нет, — Арсений хмурится, — Я был уверен, что только по картам ездить будем. — По картам мы запутаемся в первых же трех домах… ладно, можно на месте комплектацию изменить… Ты чего лыбишься? Заказал все-таки? — Взял свой. — Хуя актер, — Антон несильно ударяет его ладонью в плечо. — Я поверил. Позже Шастун все-таки засыпает, Арсений же начинает заметно скучать: он оглядывает, насколько это возможно, других пассажиров, но все равно натыкается взглядом на ту женщину с ярко-зелеными тенями — она уже не смотрит на них, потерявшая интерес, разглядывает свои ногти, а потом берет книгу — какой-то третьесортный бульварный романчик, — и просто листает страницы, не читая даже — лишь пробегая безразличным взглядом по строчкам, выхватывая окончания слов и отрывки случайных фраз в надежде найти что-то особенно для себя, что-то, из-за чего старое скрипящее сердце собьет свой отточенный годами однообразный ритм, и ее густо накрашенные ресницы вздрогнут, затрепещут, как крылья бабочки, и всё ее напускное недовольство рассыплется как карточный домик, проигравшее одному лишь яркому чувству. Каждый носит внутри надежду, как проколотый спасательный круг, который еще может пригодиться; человек состоит из нее, и даже после мертвой надежды появляется надежда на возрождение. Каждый прячет ее в кармане ребер или мягко усаживает на свое костлявое плечо — хранит и оберегает от чужих глаз. И это так по-человечески сильно — всю жизнь тащить за собой потрепанное чувство, которое и есть самый главный ангел-хранитель. Надежда на мелкое счастье или масштабную удачу, не важно, ведь ее образ — один, и он вечен, потому что даже умирая, мы надеемся на рай. Надеемся найти что-то на страницах пыльных неинтересных книжек, надеемся обрести смысл в другой стране, надеемся на чье-либо возвращение и на любовь, на заботу, желание — на прощение и на удачу, на спасение и покой, на каждый следующий вдох и удар бесконечного сердца — человек состоит из надежды, как та женщина с густыми тяжелыми ресницами и зелеными тенями, как тот худощавый высоченный парень, потерявший смысл и бухающий от того, что жизнь такая, какая она есть, как и он сам — Арсений — однажды и навсегда пришедший в ужас от своей реальности и от себя самого. Можно потерять веру в лучшее, но не надежду на лучшее, можно ее отрицать или отдаться ей полностью — и в двух случаях это закончится одинаково губительно, можно просто ее принимать — и идти дальше — Арсений ни черта не знает, как правильно, но он носит под лопатками образ их спасения и бережет его, как единственное огненное сокровище посреди мрака. Он и не верит в Антона. Он надеется, что у того все получится. Осознание прошибает виски электрическим током, и как будто ничтожная часть огромной мозаики наконец собирается, находится среди сотен других нужный пазл — и он встает на свое место так идеально и правильно — и теперь можно идти дальше, делать следующий шаг, а потом еще один — собирать, собирать, собирать осознания на пожухлой траве жизни, до того момента, пока не получится совершенной картины, законченной перед самым последним вздохом. Антон просыпается, когда объявляют посадку. Он с силой трет лицо ладонями, так что кожа на щеках и лбу краснеет, моргает медленно и заторможено — а потом вяло оглядывает салон самолета, находит взглядом глаза Арсения и слегка улыбается ему — почти незаметно и неуверенно. — Первым делом, — говорит Антон, — горячий чай с тремя ложками сахара. — Боже, — удивляется Арс. Он вдруг вспоминает, как сидели утром на кухне, с затекшими шеями и чертовой сухостью во рту — уставшие и расслабленные — и пили отвратительный кофе, горький до жути, так что даже он плевался, а Антону словно и не противно было — а сам-то, оказывается, сахара жрет побольше Арсения раза в два. Антон тогда сказал ему не делать того, что не любишь, и это почти означало уважай себя, блять, — а парень-то первый в него поверил, показал, что еще не всё проебано на пути. Когда самолет начинает садиться, Антон медленно вздыхает, кладет обе руки на подлокотники, почти совсем незаметно сжимая их. — Только не говори, что боишься, — Арсений слегка касается его запястья. И пальцы не убирает — но и не сжимает — просто его ладонь ложится на запястье Шаста и остается там до последнего — как бесспорный знак немой поддержки — маяк среди тяжелых волн страха. — Именно когда садимся, — начинает Антон. — Я хер знает почему, — он снова смотрит на Арсения. — Когда прилетим, я, блять, сотру ладони от аплодисментов. — Обязательно, — улыбается Арс. Садятся абсолютно спокойно, и Антон действительно начинает хлопать одним из первых — а за ним с неумолимо стадным — абсолютно человеческим — инстинктом подключаются другие. Только Арсений слышит среди этих хлопков все еще нервное: «Прилетели, блять, наконец-то, слава богу, пилот красавчик, фух, дайте выйти уже из этого корыта…»

***

В аэропорту по прилете всегда суетливо, люди бегают туда-сюда, забирают багаж, ищут автобусы-такси, ищут своих родственников и тех, кто обещал встретить, разворачивают огромные неудобные карты, переводят часы в телефоне и всегда смотрят по сторонам — в поисках чего-то нового, в поисках отличий и впечатлений. Антон тащит его с собой в курилку, и Арсений морщится там от переполняющего небольшое помещение дыма и запаха, а потом, щурясь, лезет в телефон и говорит: — Машину подогнали уже. — Да? — Антон наклоняется к плечу мужчины, заглядывая в чужой экран и одновременно выдыхая. — Фу, бля, отойди. Арсений машет рукой перед своим лицом, разгоняя дым, и Антон отступает, хитро и довольно улыбаясь. — Тебя же оформлять как второго водителя? — спрашивает Арсений, заполняя какие-то бумаги. — Да, ща права дам. Антон лезет в рюкзак, долго роется там, находит свои права и вертит их в пальцах, задумчиво улыбаясь, — он уже года полтора за руль не садился, и сейчас волнуется слегка, как перед первым экзаменом в ГАИ. Из того, что он успевает понять, — Арсений неплохо так разговаривает на английском, по крайней мере, получше его самого, так что за собственную шкуру становится спокойней — потому что не знать языка в чужой стране — это невероятно хуево. Арсений крутит на указательном ключи от машины, пока они идут к парковке. — Вот она, — мужчина кивает влево от себя. — Круто конечно, нам предстоит проехать пол-Америки на белой машине. Рено… Логан. Логан, ага. Пока Арсений кладет их вещи в багажник, Антон залетает в салон, на водительское, мельком осматривает внутренности и выходит с облегченным: «Автомат, слава богу». Он раньше был твердо убежден, что автомат — это для смазливых белоручек и тех, кто так и не научился нормально водить, он мог часами с пеной у рта доказывать, что только благодаря механике ты по-настоящему чувствуешь машину, каждый метр дороги ощущаешь на себе, а на автоматической коробке, ты ж, блять, тачкой почти не управляешь, придурок, — а теперь сам радуется упрощенному варианту как второму пришествию. Вот тебе и не зарекайся, бля, думает Шаст. В Вашингтоне не намного теплее, чем в Москве, и свои куртки они даже не снимают, но очки от солнца Арсений все-таки натягивает — оно беспощадно светит прямо в глаза, ослепляя. Антон думает, что у них даже по прилете еще нет осознанности — они в ебаной Америке хрен знает зачем. А когда садятся-таки в машину, когда Арсений вбивает в навигаторе их отель с уже забронированным номером, когда на чертовом экране высвечивается полоска дороги — наиболее удачный маршрут, и они выезжают из аэропорта — тогда Шастун шумно выдыхает, откидываясь на сидение. Арс бросает на него короткий, ободряющий взгляд, подкрепляет его легкой улыбкой и снова отворачивается к дороге. — Пока лучше ничего не говори, — советует мужчина, и Антон только кивает, смотря на чужие бледные пальцы, сжимающие руль. А потом впервые, кажется, замечает тонкую красную нить на запястье — от сглаза, что ли, — она почти не бросается в глаза, лишь изредка выглядывает из-под рукава расстёгнутой куртки, и взгляд парня прирастает к этой мелкой, совсем не важной, ничего не значащей детали. Смысл не в том, чтобы отметить эту мелочь, а в том, чтобы про нее не забыть, думает Антон, и в его голове алая нить прочно связывается со всем образом Арсения — она как будто дополняет его, почти завершая общую картину, — мелкий пазл в мозаике человеческой сути. Антон ее запоминает — почти невольно и почти навсегда. Новый город не кажется слишком особенным, но сам факт того, что он — новый, неизвестный, со своими правилами, законами, обычаями, а главное — со своими людьми, почти слегка, но необратимо отличными от других, — это все становится событием, ярким пятном на полосе их жизней, вечным следом неаккуратного художника. Они с жадностью голодного бродяги глотают всё увиденное, не запоминая почти ничего, но на все обращая внимание — Им уже не восемнадцать, когда каждый — очередной — дом чужого города кажется удивительным, но они всё еще не безразличны к новому, и потому смотрят, смотрят, смотрят… вперед и по сторонам, Арсений ужасно следит за дорогой, он не запоминает что-то определенное — он впитывает в себя этот город весь, вместе с однотипными домами на окраине и дорожными знаками, людьми, парками, машинами — все есть часть чего-то большего, чем простой город. До отеля едут почти час — Антон отворачивается к окну, они почти не разговаривают, завороженные моментом, и вся дорога сливается в бесконечную полосу чего-то почти такого же, как и в Москве, но все равно слегка отличающегося — немного, но слишком заметно, как бельмо на глазу. Тоска накатывает резко, лавиной — но не погребает под себя полностью, лишь держит в снегу по пояс, чтобы нельзя было выбраться. Антон смотрит на этот город и вздыхает почти бесшумно. — Если подумать, то все такое же, как и у нас, — говорит Шастун. Арс грустно улыбается ему, не отвлекаясь от дороги. — Каждый город состоит из деревьев, людей и бетонных домов.  — Парадигма городов, ага. И спустя недолгое молчание добавляет: — Никогда не понимал архитектуру. Они возятся со зданиями, лепят проекты в надежде сделать хоть что-то, достойное природы, а в итоге все их шедевры — лишь куски кирпича. — Так в этом и смысл, — говорит Арсений. — Человек создает искусство из примитивных материалов, придает форму безобразному, делая его особенным, и в итоге оставляет после себя след — огромное строение, десяток веков хранящее память о создателе, — мужчина останавливается на светофоре и смотрит наконец на Антона. — Ты копаешь слишком глубоко, а архитектура всегда на поверхности — это внешний вид здания. — Тогда архитектура слишком проста, — Шастун наклоняет голову набок. — Внешность для ленивых. — Ты ищешь суть, когда искусство требует смотреть на форму. — Искусство архитектуры, если ее вообще можно назвать искусством, — возражает Антон. — Только оно требует смотреть на форму. Арсений кивает, более-менее принимая его позицию. Пытаться доказывать, насколько уникальны некоторые шедевры, не видя их и не зная всей подноготной, бессмысленно. — Искусство спорно, — Арс пожимает плечами. — А на живопись ты как смотришь? Здесь тоже есть элемент формы. Внешний вид. Антон хмурится, касается серебряного кольца на указательном и быстро облизывает губы. — Картина… эмоциональней. Она привлекает сочетанием красок, разнообразием цвета, линиями — знаешь, всё как будто на поверхности, предельно просто, а не ухватиться… Ты видишь картину, и сюжет-то понимаешь с первых секунд, и уже надо бы идти смотреть следующую, но не можешь оторвать взгляд — потому что словно затягивает образами, будто в бездну падаешь, где только твои мысли и этот холст. Антон почти отворачивается, неловко пожимает плечами, сконфуженный такой откровенностью, — не привык, разучился говорить о том, что вызывает хоть какие-нибудь эмоции, — боится показать слабость, не доверяет — а потому молчит, когда речь заходит о чем-то, что любит по-настоящему. Но Арсению открывает одну из сотен слабостей в первый же день — словно нашел в себе силы, чтобы снова рискнуть. Арсений польщен. Антон продолжает: — Форма переходит в образ, после — в суть, а там открываются сотни смыслов и пониманий, — Шаст почти незаметно улыбается. — Это как в жизни: нет итога в конце — тебе никто и никогда не скажет, в чем была суть, нет одного правильного ответа и самого главного вывода — есть лишь момент, который подталкивает к мысли, или я нихрена не понимаю в этом мире. Арсений кивает ему, не отвлекаясь от дороги. «Есть лишь момент, который подталкивает к мысли», — говорит Антон. «Есть лишь момент, который рушит всё», — думает он. И после того, как всё падёт, — моментов нет, есть лишь вязкая патока, нескончаемая и серая, из которой он уже выбрался, но о которой все никак не может забыть. Шаст снова отворачивается к окну. Арсению он нравится. Нравится эта неуверенная откровенность, нравится замкнутость после — не специальная, но неизбежная, нравится, как он говорит о чем-то важном: так, будто ни черта не понимает в этой жизни, и это идет вразрез с его словами, и становится видно: дело в том, что он понимает слишком многое, но самостоятельно обесценивает свои знания — сродни защитному механизму, чтобы никто не смог ударить по откровенной слабости. Арсу хочется показать ему, что это далеко не слабость, что любая мысль может быть обесценена дураком, но от этого она не потеряет свою значимость, что Шасту нечего бояться, по крайней мере, в общении с ним, что, черт возьми, мир не настолько жесток, что нельзя всю жизнь не доверять… Арсений хочет показать ему всё это и еще многое другое, но его держит собственная неуверенность — вечная запутанность, он лишь недавно понял, что ничего не сто́ит, и еще к этому осознанию не привык — он себе не доверяет, а потому не может взять на себя ответственность за слова. У них неплохой отель, небольшой двухместный номер, весь в бежевых тонах, с голыми стенами и одинокой картиной над кроватями — одна из вечно оживленных улиц. Из-за разницы во времени оба чувствуют себя дико разбитыми и уставшими, а потому первая мысль — лечь и поспать, но Арсений на это предложение Антона только качает головой: собьют к хренам режим и не попадут в гребаный музей шпионажа, господи, мы проебем всё, и Антону ничего не остается кроме как открыть сумку, ища нужные вещи. В душ идут по очереди, переодеваются быстро и вещи кидают прям на кровати, а номер за пару минут из стерильно-чистого становится похожим на обысканную федералами квартиру. Вашингтон носит солнце в зените, волосы у Арсения — мокрые, и по шее стекает прозрачная капля — холодная и невесомая, она касается родинок и скользит между лопаток по позвоночнику, у них бардак в номере и на полу валяется сумка, через которую оба уже переступили раз двадцать, но до сих пор не убрали — и всё это вдруг кажется таким правильным, единственным верным и непоколебимым — монолит реальности, и Антон чувствует себя частью этого момента, наконец не чужим, словно здесь ему и место — среди этого уютного беспорядка и Арсения, вытирающего голову белым полотенцем. Центр Вашингтона — стерильный. Это первое, что бросается в глаза, и Антону эта чистота нравится, он говорит, что не брошенная на улице бумажка — самый, черт возьми, верный показатель уважения к месту, где ты живешь. — Это как засирать собственную клетку — самостоятельно роешь себе могилу из мусора. Арсений кивает ему, и в памяти всплывают десятки бычков, выброшенных только в мусорку, даже если ее рядом нет — пронесет истлевшую сигарету, сминая пальцами фильтр, хоть десятки кварталов, в поисках одной несчастной урны. — У моего знакомого был младший брат, — начинает Антон — они припарковали машину на платной стоянке и теперь идут к Капитолию — идут совсем рядом, почти касаясь плечами друг друга. — Я однажды завалился к нему домой, с пивом там и жрачкой, а этот малой делал проект по английскому про глобальные проблемы или что-то типа того… Бля, Арсений, я как почитал, сколько пиздеца происходит, сколько от нас вреда… Проблема на проблеме, и каждую нужно решить в кратчайшие сроки. Он все еще называет его «Арсений» — и это каждый раз слегка режет по ушам, потому что они уже слишком много знакомы — именно много, а не долго — и уже пора бы переходить эту черту, стирая ее грань коротким «Арс» — но для Антона это, похоже, все еще имеет значение. «Арсений» его голосом звучит приятно, жестко в начале, и с замиранием к середине — а дальше снова «й» — как точка, завершение, кульминация одного имени. После Капитолия идут к Белому дому, потом — отправляются-таки в музей шпионажа, отстаивают небольшую очередь, хотя для посещения Америки далеко не сезон, но туристов все-таки полно. В музее куча экспонатов и интерактивных стендов, больше подходит для детей, но Антон сам тянется ко всему, что можно потрогать и посмотреть, как оно работает, — Арс улыбается, смотря на него, — от самого музея он не в восторге, но количество различных жучков, маяков, да и вообще экспозиций поражает, а рядом с знаменитой Энигмой замирают оба — Антон бросает что-то типа «Сколько ж на тебя сил угробили…» — Доволен? — спрашивает Арсений, когда они уже выходят из музея. — Да-а-а, — и Шаст улыбается ленивым котом, морщит нос на солнце, щурится — он такой домашний, такой спокойный. Арсений улыбается ему в ответ и предлагает взять велосипеды на прокат — следующим пунктом станут парки. Они действительно берут красные велики, оба не катались уже слишком давно, намного дольше, чем Шаст не садился за руль, и поначалу глупо заваливаются, ржут на всю улицу, когда Арсений чуть не вылетает на дорогу. — Какие здесь к хренам передачи? — бесится Попов. — Ты на какой едешь? — На третьей слева попробуй. В горку как раз будет. Арсений доверчиво ставит третью, крутит педали пару раз, пока Шаст обгоняет его, смеясь. — Блять, Антон!.. — Первая, первая, а справа меняешь, пока не станет удобно, — все-таки подсказывает парень, замедляясь. Через полчаса единогласно понимают, что взять велосипеды было ужаснейшей идеей — мало того, что ноги начинают дико болеть с непривычки, так еще и погода влияет — на улице не тепло, ветер дует прямо в рожу, а в куртках становится неимоверно жарко — и эта куча контрастов сбивает с толку, а в парке они не находят ничего интересного. Антон говорит, что ему больше нравится дикая природа, к которой человек не приложил руку, а эти чистые аккуратненькие парки с только подстриженными газонами не впечатляют — словно макет идеального города. Когда выезжают с этой сомнительной достопримечательности, не объехав и половины, уже вечереет. Голодные, уставшие, они возвращают велосипеды и еще пару кварталов идут к машине. Антон предлагает зайти в какую-нибудь забегаловку — куда угодно, лишь бы поесть, и Арсений всецело поддерживает. А пока ждут свой заказ в небольшом уютном ресторанчике, отделанном под старину — с деревянными стенами и огромными массивными столами, с длинными скамейками вместо стульев и приглушенным светом — и вокруг словно витает яркий дух старины — будто не посреди делового Вашингтона, а где-то за городом, где-то вообще в другом месте, — с музыкантами около барной стойки и всегда улыбающимися официантками в клетчатых передниках — это похоже на какой-то ирландский паб, и Антону чертовски нравится такая атмосфера. В подобных заведениях главный критерий — простота, люди общаются между собой громко смеясь, и все почти всегда улыбаются, и какая-то невесомая легкость витает между столами — она просачивается внутрь уставшего тела и разливается там теплом — уютным камином посреди пустой грудной клетки. Это место — воплощение отдыха и непосредственности, и Антон с Арсением улыбаются друг другу, в молчании прокручивая в голове весь сегодняшний день, вымотанные и наконец нашедшие место покоя — среди этого гула, смеха и улыбок, где тебя — незнакомца, чужака — встречают приветливо и ласково. — Сядешь за руль? — спрашивает Арсений и, не дождавшись ответа, подзывает официантку — симпатичную блондинку с ярко-зелеными глазами. — Окей, — пожимает плечами Антон. — Подожди, ты… Арс заказывает себе вино, и Шастун обиженно поджимает губы, косясь на свой апельсиновый. — Та-а-ак значит, да? — Я от аэропорта вел и в город, — напоминает Арс. — Типа заслужил, ага, — кивает Антон. — Ла-а-адно. Арсений замечает: Антон тянет гласные, когда чем-то недоволен. Арсений замечает: у него на десять пальцев — шесть колец, и все разные, нет даже похожих, от толстых серебряных почти перстней, до тонких ободков на большом и безымянном левой руки. Вокруг них жизнь бьет ключом, настоящая и незаменимая, особенная и яркая, поразительная и откровенная в своей простоте. Именно здесь, в этом ресторанчике, наполненном людьми в теплых свитерах и даже пиджаках — среди вкусных манящих запахов и громкой музыки — среди кучи незнакомых и по-доброму безразличных людей — среди этого бессмертного духа легкости — среди удивительной атмосферы, которая единит всех, забредших сюда от усталости, — среди всего этого Арсений понимает значимость момента — ловит его, невесомого, своими замершими пальцами и прячет на полке рядом с сердцем. Этот момент подталкивает к мысли, что жизнь удивительна, она прекрасна именно такой, какой есть, — с этим нескончаемым множеством моментов, и Арсений глупо прячет улыбку за прозрачным стеклом бокала — ему тридцать четыре, в нем ничего нет, кроме вбитых правил вежливости, слепой надежды и вот этого вот щемящего горячего момента — тонкой спичкой освещающего пустую тьму бесполезности жизни. Антон смотрит на него. Антон почти знает, о чем тот думает. Антон улыбается, ловя взглядом теплое небо глаз напротив. — Эй, — тихо зовет он. — Вряд ли такое заметишь в офисе, да? — Это точно… Шаст вытягивает ногу под столом и слегка ударяет по голени Арсения — настолько осторожно и естественно, как если бы хлопнул по плечу. И этот жест — ненавязчивая поддержка — становится ярким пятном на коротком полотне момента — он дополняет, как те пресловутые пазлы жизни. Они уходят с нежной жалостью к этому месту, оглядываются напоследок, чтобы запомнить и никогда больше здесь не побывать. На часах полдвенадцатого, им к десяти утра нужно освободить номер и отправляться дальше — смутно представляя дорогу и ища что-то на длинных пустых трассах. Антон садится в машину осторожно, подстраивает под себя сиденье, крутит зеркало, хотя в итоге ничего почти не меняется, вертит ключ, но не трогает педали. Арсений его заминку замечает почти сразу же, кладет руку тому на плечо, ждет, пока Антон посмотрит на него, и, словив зрительный контакт, убирает ладонь. — Всё нормально? — спрашивает тихо-тихо. — Давно ты водил? Шаст с нервным весельем улыбается, пожимая плечами. — Полтора года назад. — Если ты боишься, мы можем вызвать такси… А завтра заберем тачку. Я понимаю, не всё сразу. — Ты че, охренел? — Антон этот полуиздевательский тон улавливает сразу, и хмурится скорее для виду, толкая Арса в плечо. — Я знаю, что у этой тачки не только снаружи, но и внутри, ты думаешь, я не смогу? — а во взгляде — чертов запал, азартный огонь, вызов — и от былой неуверенности не остается и следа. — Ща доедем за полчаса. Арсений довольно улыбается, уже зная — чувствуя — как подбодрить Шаста, что сказать, чтобы тот к хренам забыл о волнении, — просто Антон азартный, и это периодически играет на руку. Арсений его не жалеет — Антону это чертовски нравится. Шастун тупит только когда они уже почти подъезжают к отелю — и то справляется быстро: с матами на всю машину, один раз даже ударяет ладонью по рулю — но тачка снова плавно разрезает капотом ночь. Антон водит уверенно — и не сказать, что столько без практики. Арсений замечает: если трасса свободна — он топит, жмет педаль в пол, не отрываясь от дороги, и руль сжимает своими пальцами чуть сильнее, губы поджимает и облизывает их нервно; все его тело — сплошной вызов этой ночи и этой жизни — пронесется, доедет несмотря ни на что. Просто Антон любит выигрывать. Он смелый, на самом деле, смелый и сильный — и есть в нем еще запал, чтобы бороться. Такой Антон завораживает — Арсений смотрит на него со странным, непривычным восхищением, ловит взглядом каждую деталь — каждую мелочь всего цельного образа, и запоминает ее. Антон — это тоже момент, прекрасный, удивительный, самобытный — он один из лучших, золотая коллекция жизни, он резкий и жаркий, неожиданный, но стремительный, напористый — он забирается под кору головного мозга — скидывает там шмотки и поселяется навсегда. Антон красивый — просто ему чертовски идет азарт. Ему идет этот горящий взгляд — где тень боли скрыта ночью. Жизнь Арсения состоит из неинтересной работы, скучных встреч, рутины и моментов, пережитых с Антоном. Между ними устанавливается связь, не удушающая, почти незаметная — но она прочнейшей цепью связывает их жизни — они разделяют что-то на двоих, слишком интимное, откровенное, сильное — это осознание ножом вспарывает живот, и с яркой болью вылетают сотни пресловутых бабочек — десятки эмоций проносятся в один короткий миг, и сердце болезненно сдавливает радостью. Антон знает цену моментам. Этот становится воспоминанием — первым шагом негласной реабилитации. Он завораживающий, но колкий, словно десятками острых игл касаются кожи — потому что подобные моменты были только с ним, человеком, погребенным пожаром. Арсений неосознанно укрывает его одеялом реальности — возвращайся и живи. Надежда сильнее отчаяния. Такие секунды дают надежду. Одинокая белая машина ловит стеклами блики фонарей и свет в далеких окнах. Они молчат. Антон не находит силы благодарить его вслух — лишь прерывистым дыханием и серьезным, откровенным взглядом — горькое бесшумное «спасибо», проглоченное ночной прохладой.