На самом западе Техаса

Просыпаются под навязчивый писк будильника, вдыхают этот запах чистых простыней, и Арсений тянется к тумбочке, чтобы взять телефон. Шесть утра. Боже. Кое-как собравшись с силами и сев наконец на кровать — босые ноги касаются холодного пола, и это однозначно бодрит — до сотен мурашек вдоль позвоночника — Арсений бросает взгляд на Антона: тот лишь отворачивается к стене, еще больше накрываясь одеялом. Вчера только перед сном решили, кто поднимется на полчаса раньше — по старинке бросали монетку, и участь выпала Арсу. Просто душевая-то одна, и пока она будет занята кем-то из них, второму придется бесполезно слоняться по номеру. Уже в ванной Арсений мельком оглядывает себя в зеркало — обычное лицо, слегка уставший, но уже не заебанный взгляд, неизменные мешки под глазами и сами глаза — голубые-голубые, мать не раз повторяла, что они у него невероятно красивые, хотя сам Арс не видел в своих радужках ничего особенного — разве что меньшее количество меланина. Просто когда тебе переваливает за тридцать — перестаешь смотреть в глаза. Когда тебе переваливает за тридцать — наконец-то учишься слушать. Арсений бреется, чистит зубы, стоит под прохладным душем, чтобы смыть с себя остатки ленивой ночи, а потом снова смотрит в зеркало — и не видит ничего особенного. За столько лет собственное лицо уже приелось настолько, что нет сил оценивать себя: уже не знаешь, красив ли ты, плохо выглядишь или вроде бы посвежел — даже давным-давно выученные недостатки не бросаются в глаза — как смотреть на человека, с которым десяток лет знакомы, — и видеть его таким, какой он есть, где каждый изъян давно очевиден и настолько естественен, что теряет свое название и суть. Арсений выходит из ванной тихо-тихо, потому что Антон, кажется, снова заснул, и у него в запасе еще целых десять — пятнадцать минут, пока мужчина, максимально стараясь не шуметь, начинает складывать свои вещи. Будильник Антона звенит вскорости, и парень еще долго ворочается, пока наконец из-под одеяла не высовывается длинная худая рука, и пальцы слепо не нашаривают телефон. Антон садится на кровати, сбивая одеяло в ногах, трет заспанное лицо и широко зевает, только потом бросая взгляд на Арсения. — Утра, — говорит он хриплым голосом. Арс кивает ему, легко улыбаясь. Завтракают быстро и немного — есть с утра никому не хочется, а потом выезжают из отеля — в непривычном предвкушении, с колотящимися от волнения сердцами. — Я за руль сяду, — говорит Антон, и Арс удивленно смотрит на него. А потом пожимает плечами, соглашаясь. И замечает: а парень-то за рулем чувствует себя намного уверенней, чем вчера. Антон будто попадает в свою среду, куда-то, где ему чертовски спокойно — словно вот оно, его место, словно здесь он нужен, здесь ему хорошо — будто слепым уставшим солдатом возвращается домой. Арсений смотрит на него и пытается запомнить такого Антона. Им ехать часов семь с пробками, Арс выбирает не самый удобный маршрут только для того, чтобы посетить Питтсбург. Как только проезжают мост Франсис Скотт, Антон включает радио. Играющую песню никто из них не знает, девушка поет неплохо, но слишком пискляво на припеве, и Арсений просто отворачивается к окну. Утром разговаривать не хочется, они в полном молчании проезжают парки, в которые вчера так и не зашли, пока Антон не начинает тихонько подпевать. Даже не подпевает — мычит что-то себе под нос, слегка покачивая головой, и Арсения это все еще забавляет, и теплое веселье на грани с умилением пауком крадется к центру груди. — Нам на заправку бы, — неожиданно говорит Антон. — Так достаточно еще. — Тогда я параноик, если предпочитаю полный бак. Арсений усмехается, говорит, что давай-ка где-то через часа полтора будем об этом беспокоиться, ладно? — Ты просто никогда на байке не обсыхал, — Антон улыбается одним уголком губ. — И не тащил его дохренищу метров до заправки. — Да я и на байке-то считай не катался. — Вообще? — удивляется Антон. — Да ладно. — Ну, сам не вел… сидел сзади чувака и пытался не слететь на поворотах. Улыбка парня становится шире. — Я так слетал, — говорит он, — до сих пор шрам на локте остался. Мы ж дурные были, без экипа ездили тогда. — Давно ты на моте не сидел? — спрашивает Арсений. И тут же понимает, что зря. Башка Антона — как минное поле, где минами служат воспоминания — и его лицо вмиг говорит всё и даже больше. Это почти удивительно: улыбка все еще не сходит с губ, но выражение лица неумолимо меняется, словно по нему ручьем пробегает тень боли, мелкие морщинки на коже становятся четче, а взгляд бестолково замирает на нескончаемой дороге. Мимика Антона — открытая книга, и сейчас она горит. — Два года уже, — как ни в чем не бывало отвечает парень. — Я его продал после пожара. И всё. Глупая правда. Ненужная подробность. Антон не смог от нее отказаться. Арсений ведь знал, с кем имеет дело. У Шаста все внутри обрывается (уже привычно, знакомо), но он говорит это почти назло: мол, смотри, с кем ты едешь, не забывай — у меня пресловутая здоровенная дыра в груди, мне до сих пор пиздецки сложно, и я все еще не могу с этим справиться. По всем правилам вежливости, напоровшись на такую тему, Арсению следовало бы сказать что-то типа «прости», помолчать немного, а потом снова попытаться завести разговор. Арсению и хочется так сделать, несказанное «прости» вертится на языке, но, черт, это же Антон, он предложит засунуть свои извинения в задницу и не пороть чепухи, потому что парень сам сказал это, Арсу не за что извиняться. Антон знает, что сейчас Арсения, будто водой, быстро затапливает желание отмотать время и переиграть ситуацию, потому чувствует он себя чертовски неловко, как и любой человек, неосознанно вскрывший гнойник чужих воспоминаний. Антон концентрируется на реакции Арсения, на его окончательном решении, и это почти помогает не воспроизводить картинками глупое слайд-шоу прошлого. Что решит этот мужик: промолчать или извиниться?  — Я рад, что ты говоришь об этом, — выдает Арсений. Это неожиданно. Антон хмурится, кусает нижнюю губу, стараясь не смотреть на мужчину. — Рад? — наконец выговаривает Шаст, и это совсем не то, что он хотел спросить. — Ты же не мой психолог, чтобы радоваться. — Радость психолога эгоистична, — пожимает плечами Арс. — Он радуется проделанной работе, как следствию твоих успехов. — Он совмещает: свое желание помочь и свои умения. Почти альтруизм. Тем более без одного не было бы второго. — Помощи — без умений? Возможно. Но не будет сопереживаний. — Так это и к лучшему, — Антон хмурится. — Жалость еще никому не помогла. Если вы варитесь в одном котле — другой понимает, но не вытаскивает. Арсений медленно кивает сам себе — вот оно что. Антон в прямом смысле имел в виду себя и Диму — человека, который пережил с ним все последствия пожара и в итоге смог превратить боль в светлую память — но не смог показать Антону как. — Когда о твоей проблеме не знают, когда ее принижают только из-за того, что не пережили всё на своей шкуре, — тогда-то ты тоже начинаешь относиться к ней спокойней, начинаешь понимать: да в жизни дохренища других трудностей, а мир априори безразличен, так что-либо выпились… — Либо возвращайся и живи, — заканчивает за него Арс. — Бинго. И я даже сделаю вид, что не заметил, как ты коряво перевел тему. Арс улыбается ему, и впервые разговор, хоть каплю затрагивающий ту аварию, не оставляет после себя едкого желания забыться. Антон давит педаль газа, несильно, разгоняясь слегка, чтобы через сотню метров снова встать в хвост черной Тойоте. Вождение отвлекает и успокаивает. Сидящий сбоку Арсений уже знакомым жестом поправляет волосы — и это успокаивает еще больше. Сердце Антона бьется размеренно и твердо — оно отдыхает в этом моменте и дышит с этими десятками миль дороги. Что-то просыпается в нем, обновленное, набравшееся сил и готовое внимать, впитывать ощущения, готовое бороться за каждый миг удовольствия и стойко пережидать каждый миг боли. Арсений смотрит в окно, наверное, думает о чем-то, и слегка касается губ — это движение новое, Антон за ним такого раньше не замечал, и потому оно автоматически привлекает внимание. Останавливаясь на светофоре, Шаст бросает украдкой острожный взгляд и так и замирает, привлеченный совсем простыми изящными движениями. Арсений касается нижней губы указательным, а потом слегка, чуть ли не на миллиметр, опускает палец, и его губы приоткрываются, и, черт, это выглядит охуенно, Антон почти получает гребаное эстетическое удовольствие, когда видит этот незамысловатый жест. Губы у Арсения не ярко-алые, скорее, нежно-розовые, будто почти бескровные — они слегка влажные от слюны и тонкие, и когда он выдыхает через рот — Антон буквально чувствует мягкое тепло воздуха — ласковый ветер, слегка касающийся кожи, как если бы там были его, Антона, пальцы. Наваждение отпускает, стоит только загореться зеленому, и Шастун снова жмет на газ, обгоняет наконец ту Тойоту и вглядывается в бесконечную дорогу. — И всё-таки… — начинает Арс, — почему именно Америка? Антон на долю секунды поворачивает голову в сторону мужчины и потом снова возвращается к дороге. — Давай так… — парень слегка улыбается. — Я просто ляпнул. И еще ее по Дискавери часто показывают. — Никакой романтики, — в голосе у Арса — легкий смешок. — А почему ты согласился на Штаты? — спрашивает Антон, все еще не смотря на мужчину. — Ну, не считая того, что тебе вообще было наплевать, куда ехать. — Ммм, скажем так, можешь считать это полностью твоей заслугой. — В смысле? — Ты сказал убираться подальше от людей, если я действительно хочу отдохнуть. Они оба так это называют — отдохнуть — выпотрошить всего себя на сухую траву Америки и среди всей требухи отобрать серебро. — В этом есть своя прелесть, согласись? — Антон доверчиво смотрит на него. — Каждый чертов день — новые люди, и вдруг понимаешь, что тебе хватает смелости вести себя с ними так, как ты хотел бы вести себя со всеми знакомыми в родном городе. Арсений хмурится слегка, но молчит — не соглашается. Не понял еще, не осознал всей свободы, не отпустил себя и свои желания с короткого поводка влиятельного «так надо». — Только представь: мы едем туда, где назавтра о нас не вспомнят, — продолжает Антон. — Призраки безмолвной дороги и попутного ветра. И в этот час никто не одинок, Арс, никто не одинок, но все свободны[1]. У Антона глаза горят незнакомой тоскливой горечью напополам с отчаявшейся мечтой — робкой, как только распаляющийся огонь, но уже готовой снести города своим неумолимым порывом — а парень-то абсолютно полярный, слепо пытается отречься от боли и в то же время прижимает ее к груди — отвергающий любую привязанность, принижающий человеческие чувства — и с неукротимым запалом говорящий такое — он скрывает очевидное, но в то же время показывает себя с абсолютно неожиданной стороны, открывает еще одну грань алмаза своей чистейшей души — он позволяет себя узнавать, снимает броню и откладывает меч в сторону — и его ненадежная вера становится щитом. Он впервые называет его «Арс». Забывшись, в нежном возбуждении, в резком запале, в щемящей искренности — он называет его «Арс», и рушится последний барьер между ними — и что-то щелкает в голове Арсения, триггером срабатывает новое чувство — оно ласковое и верное — это короткое «Арс» рождает привязанность — пока тонкую, не сильную, пока не болезненную — А-р-с. Арсений смотрит на него и не может понять, чем он заслужил такую откровенность. Кто он есть, если Антон, пропащий, отчаявшийся, узнавший так много, доверяет — достает пожухлыми листьями свои осенние чувства и обращает их в слова. — Позволить себе открыться намного легче там, где тебя никто не знает, — продолжает Шастун. — Дело не в Америке, Арсений. Все дело в этой машине, в нас и в каждом новом городе… Эта тройка — единственная константа в ебаном водовороте перемен, — Антон слегка ударяет ладонью по рулю, словно оставив жирный восклицательный знак. — Всё постоянно меняется. Каждый день. А ты остаешься собой, пусть с новыми мыслями, с новыми принципами, с меняющимся восприятием — ты всегда тот, кто ты есть. Радостный, плачущий, лгущий, с глупой надеждой, с тяжелым отчаянием — это всё часть тебя, даже твоя ложь или ее причина — тоже часть тебя, а от себя никуда не убежишь. — И мир не изменишь. — И мир не изменишь, — повторяет Антон. — Люди вообще поразительно беспомощны. — Арс, — тихо зовет парень, не отрывая глаз от дороги. — Ты же сказал быть тем, кто я есть сейчас. — И кто ты сейчас? — так же тихо спрашивает Арсений. Антон грустно улыбается: — Кто-то типа растерянного мальчишки, который хочет говорить, потому что его наконец-то слушают. — Я всегда тебя слушаю. — Не говори так, — Шастун качает головой. — Почему? — Это обнадеживает. — Нет ничего плохого в надежде. — Пока она оправдана. Арсений понимает: Антон каким-то поразительным образом доверяет ему, но не может довериться чувствам. Арсений думает: это должно прийти со временем. Антон удивительный. После пожара он закрывается – он выбирает одиночество и холод, и запутывается в нем, прячась ото всех. Но это ложь, Антон – искренен, честен и открыт, он это из себя не вытравит, не спрячет на всю жизнь, оно у него прорывается, вылезает из-под кожи и сыплется лепестками ему на руки – Антон привык верить людям, привык выстраивать мосты доверия с каждым, кто ему по душе, и вот он здесь – в машине, в другой стране, на другом континенте, но он всё тот же парень, бухающий при каждом удобном случае; он все тот же парень, у которого хватает смелости рассказать о том, о чем другие предпочитают молчать, стыдливо опуская глаза. Его не предавали, у него всего лишь забрали что-то чертовски важное. Жизнь выбила почву у него из-под ног, но оставила силы идти дальше, оставила беспечную веру и призрачный огонь – из Антона это не вытравить так просто, не украсть, не потушить – лишь со смертью, потому что он неделим со своей верой в жизнь, потому что где-то внутри, под лопатками, носит образ своего спасения. Антон ни физически, ни эмоционально не может закрыться ото всех и навсегда – хотел бы, да не может, - слишком социальный, слишком привык к тому, что его окружают люди, которым он безоговорочно доверяет. После пожара Антон не хочет иметь ни с кем дел, боится привязываться – и это идет вразрез с его притаившейся светлой человеческой сутью. И он выбирает Арсения. Черт знает, почему. Антон продолжает: — Сейчас мне… надо понять, что делать, куда двигаться дальше. И как справляться с… ты понимаешь. Они замолкают на некоторое время, пока Антон не начинает говорить снова: — Дима считал, что мне нужно измениться. Взять себя в руки, кардинально поменять жизнь и выйти в итоге абсолютно другим человеком, только вот эта херня так не работает, — Антон вздыхает. — Сейчас я хочу говорить, Арсений, а через пару часов — вспомню его, и как мы вместе начинали всю эту движуху с автосервисом, как познакомились с девушками и через пару часов свалили с ними в Новосибирск, и еще кучу всяких моментов… И это тоже буду я. Как можно изменить воспоминания, Арс? — Можно изменить отношение к ним, — медленно начинает Арсений, пытаясь собраться с мыслями. — Тебя никто не заставляет забывать. — Мне больно. Антон говорит это впервые, и лицо у него спокойное, смирившееся, и голос сухой, уставший — это не выпаленная в пьяном угаре фраза, это осознанное доверие — открытая слабость и слепая уверенность в том, что ему не сделают еще больнее. После таких слов Арсений почти неосознанно допускает кроткую, тихую мысль: «А может я всё-таки чего-то сто́ю?» — Ищи то, что тебя утешит, — ласково говорит ему Арсений. — Ну, бухло не помогает, мы уже разобрались, — Антон грустно усмехается. — Мне надо… не знаю, разобраться со всем, наверное. Понять, что делать дальше — я же как бы за этим сюда приперся… ну и еще чтобы не дать тебе считать секунды между паузами. Арсений улыбается, отмечая про себя, что эта давняя привычка с Антоном уже не работает — как и не работает со всеми близкими людьми. Арсений замечает: Антон впервые говорит о будущем. — Эй, — зовет парень, — терпеть не могу брать с людей обещания. — Но… — Но с тебя возьму, ладно? — Ну давай, — усмехается Арс. Антон ловит его смех и улыбается одними глазами — ласково и спокойно. А потом снова становится серьезным. — Обещай, что… не дашь мне повернуть назад или остановиться… блять, это ужасно звучит. Но ты понял. — Не дам, — кивает Арсений, принимая всю серьезность собственных слов. Эти слова как бы ничего не значат, ответственность рождается в голове и там же и остается, а не в обещаниях пустых фраз. Но услышать это Антону необходимо – потому что он все еще дохрена не уверен в самом факте доверия, и в том факте, что Арсению на него хоть капельку не похуй – и поэтому ничего не значащее обещание он выгрызает из чужой глотки – потому что ему нужно. – Можешь не сомневаться: я за тобой присмотрю, - с легкой улыбкой добавляет Арс. - Очень мило, - скалится Антон. – Ведь если в росте я остановлюсь, чей жертвой стану я, все равно мне[2]. - Ты сам себе и враг и жертва. - И сам себе спаситель, походу. - Только посмотри, какая у тебя власть в руках, - тянет Арсений. Они говорят о самых отравляющих жизнь проблемах спокойно, с легкой издевкой, умело переплетая ее с серьезностью, собственноручно принижая суть. Это помогает смотреть вперед. На бесконечную дорогу, серой полосой асфальта раскидывающуюся перед глазами, с лаконичными полосами разметки и дорожными знаками. Они молчат, одинокие в своих мыслях и единые в реальности, они слышат – чувствуют – дыхание друг друга, и этот факт действительно становится константой посреди бесконечно изменяющихся пейзажей – есть только они и эта тачка, как неизменное постоянное жизни. Им хорошо и спокойно. Арсению почти тридцать пять, и он не может вспомнить, когда бы его спокойствие было не оттенком безразличия, а защищенности. Арсению тридцать четыре года, и у него только сейчас всё начинается. Арсению почти тридцать пять, и он просит себя не упустить эту жажду жить, не дать ей песком проскользнуть мимо пальцев, холодным бодрящим ветром унестись вдаль, он дает обещание не только Антону – он молит себя самого не сделать этот момент хорошим воспоминанием из отпуска, сродни полузабытой фотографии, – он спрячет каждую мысль этой поездки за пазухой и обратит каждое желание в жизнь, только бы хватило сил. Только бы это не осталось просто призраком испарившегося воодушевления посреди отпуска. Только бы Москва не начала жрать его снова, обматывать сетями рутины и бесполезности, только бы не поглотило это липкое чувство неудовлетворенности всем, что ты делаешь в жизни. Только бы… Вот оно, лицо надежды. - Поехали на заправку, - говорит Антон. - Сколько до Питтсбурга? - Эм, ща-а-ас… Сто сорок где-то. Сегодня на улице ветер, он треплет их короткие волосы, и Арс привычно-бесполезным жестом зачесывает их назад. Антон еле-еле сдерживает улыбку – он так чертовски сильно привык к этому движению, что оно рождает осторожные догорающие угли в груди – уже не горячий порывистый огонь – ласковое тепло, чашкой в руках греющее пальцы. Заправившись, идут к небольшому магазину с кучей шоколадных батончиков, чипсов и неизменно горячим дерьмовым кофе – кофе на заправках всегда дерьмовый, но есть в нем что-то особенное – маленькая незаменимая часть любого путешествия. Антон сваливает в туалет и покурить, Арсений заходит-таки в магазин и, словно исполняя негласный ритуал, – покупает тот самый дерьмовый кофе, хватает какую-то шоколадку с орехами, платит за все вместе с бензином и улыбается на прощание продавцу. Продавец – черный молодой парень, сразу же безошибочно угадывающий русского туриста, он говорит, что акцент выдает молниеносно, и сам рассказывает что-то про то, что родился не здесь – они с девушкой приехали сюда из Мексики – эксперимент с надеждой на лучшую жизнь. Арсений улыбается, довольный открытостью почти-местного, и выходит из магазинчика, локтем открывая дверь. Антон курит за углом, там, где ветер почти не дует и тишина стоит особенная, широкой стеной отдаляющая их от шума трассы. Арс протягивает ему стаканчик с кофе, и парень благодарно кивает. - Мы в Индиану только вечером приедем походу, - говорит Арсений. - Можно там отель на две ночи взять, - пожимает плечами Антон. – Сутки в Индианаполисе или Кармели, и опять в дорогу. - Думаешь, доедем? – Арс удивленно поднимает брови. – Может все-таки в Огайо переночевать? - Да дое-едем, - с улыбкой тянет Антон. – Если в твоем Питтсбурге мало пробудем, так что я специально буду тебя торопить. - Тебе там понравится. - Посмотрим, - пожимает плечами Антон, а потом делает маленький глоток кофе и сразу же морщится. – Ужасный! - Это точно, - смеется Арс. - Я взял шоколадку. - Этот кофе можно спасти, только вылив его в кусты. - Ну не травить же бедные растения… - Арс разворачивает неудобную обертку и кивает на шоколад. – Можно кинуть его внутрь. - Кофе с плавающими внутри орехами? Охуенно. - Ты что, никогда так не делал? – Арс в удивлении поднимает брови. – Подержи, - отдает Шасту свой стакан и отламывает два маленьких куска шоколада. – Вот так… Тебе кидать? Антон недоверчиво смотрит в чужой кофе. - Пожалуй, нет, - и слегка морщится. – А сахара там не было? Арс качает головой, все еще держа плитку в руке. - Это самая дерьмовая заправка! – восклицает Антон. Он говорит это с улыбкой – без тени недовольства, просто констатируя факт и улыбаясь хреновейшему месту. Арсений замечает: у Антона есть охуительная черта не расстраиваться из-за мелочей, принимать их как ничего не значащую данность, он открыт в этом плане и чертовски любит жизнь со всеми ее недостатками. Антон из тех людей, кому ни за что не испортить настрой ни грубостью прохожего, ни неожиданным дождем, холодом, сбоем всех планов – он про́сто относится к тому, к чему действительно надо относиться просто. Арсению у него еще учиться и учиться. И не только Арсению – многим серьезным взрослым, растерявшим на пути к успешной жизни возможность ей радоваться. Арс предлагает ему уже открытую шоколадку, и Антон тянется своими худыми завораживающими пальцами к плитке, отламывает себе кусок, и Арсений в который раз пытается разглядеть кольца, на одном угадывает какие-то руны, на втором – тонкое переплетение узоров, на запястье еле-еле виден худой канат с черепами, за ним идут еще несколько браслетов, но из-за рукава куртки разглядеть их не получается. Антон его взгляд замечает сразу же, улыбается чему-то своему. - У меня их о-о-очень много, - говорит Шастун. – На все дни недели по новому. - Серьезно? - Ну, я не считал, - Антон пожимает плечами. – Моя подруга говорила, что я ужасно их сочетаю, а просто надеваю первые попавшиеся. - Это все равно круто смотрится. - Спасибо, - улыбается Антон. Они так и стоят – на пустующей заправке, прячась от ветра и грея руки о теплые стаканы – с растрепанными волосами и рожденной в дороге надеждой, у Антона – сигарета в одной руке и кофе во второй, он затягивается, слегка прикрывая глаза, и дым выдыхает в сторону – обычный жест вежливости – но почти-забота с его стороны. У Арсения в руках шоколад с орехами и тот же дерьмовый кофе, а еще расстегнутая куртка, гуляющий по телу ветер – и всеобъемлющее чувство спокойствия и правильности – вот как должно быть, по сути. Сейчас его место – здесь. На этой заправке, в этой стране, с этим человеком. Завтра его место будет другим, но Антон все-таки прав: он везде тот, кто он есть на самом деле, со своими сомнениями и верой, с привычным уже отчаянием и желанием идти дальше – он от себя не спасётся, никто на самом деле не спасается от самого себя, люди поразительно беспомощны, и могут лишь одно – ковать собственную фигуру из безобразных кусков металла даже после того, как они уже остыли, зубами грызть сталь и бороться – бороться за каждый момент, чтобы он стал великой памятью, но никак не превратился в рутину. Никто не знает настоящего смысла жизни, но никто никогда не предполагал, что он может быть в однообразии, ибо это смешно. Шастун снова садится за руль, зажимает педаль и вдруг откидывает голову на сидение, улыбаясь и закрывая глаза. Арсений непонимающе смотрит в его сторону. Он чертовски красивый. - Как же мне нравится водить, ты не представляешь, - говорит Антон. – Просто как будто… не знаю, как домой вернулся, что ли. Арс понимающе кивает, с теплотой смотря на него. Это тоже откровение, сказанное просто потому, что ему хочется сказать, хочется поделиться этим с ним, с Арсением, в котором-то по большому счету ничего и нет. Всё сегодняшнее утро состоит из откровений парня, с каждым разом сближая их всё больше. У Антона сердце колотится бешено, пугливый орган задыхается радостью, и вдруг испуганным тараканом пробегает короткая мысль: «Как он мог все два года жить скорбью, как мог позволить глупой прострации поглотить его, как вообще посмел ничего не делать, тем самым предав всё, за что они боролись с обожженным мертвецом?! Он ведь, по сути, свалил в уютную темную нору бухла и притупленной боли, и там два чертовых года просидел, скорчившись, выплевывая соленые обжигающие слезы лишь потому, что отчаяние затопило сознание, задушило желания и напрочь убило волю – существуй посреди хлама жизни, ибо слабым там и место». Антон – гребаный слабак, и никогда это не отрицал, но черта с два он предаст их общие идеи, в которых его самого больше, чем в реальности. Он все еще слишком ненавидит себя, чтобы менять жизнь во имя собственного счастья, но чтобы не предать… ни их общее прошлое с мертвецом, ни эту безответственную веру Арсения – он вышвырнет свое измученное сознание на свободу, продерется по этим дебрям осознания к чему-то, что потом сможет увезти на костлявых опущенных плечах в свою жизнь, он выстроит свой смысл хоть на костях и прахе, он выстоит, выстоит, боже, он выстоит, он ведь еще дышит, а значит – у него априори есть силы, чтобы бороться. Но пока пейзаж за окном сменяется от обыкновенных построек, скучных бетонных зданий на двухэтажные дома, все с одинаковыми лужайками и разной краской на стенах – пока перед взглядом всё бежит, создавая неясную какофонию, им спокойно. Спокойно и волнительно одновременно – будто что-то обязательно должно произойти, но оно никак не может быть плохим. Они едут в Питтсбург – портовый город, о котором Антон знает только из песни, и то – название[3], но Арсению почему-то рьяно туда хочется, и Антон не видит смысла отказывать. Наверное, это самое приятное в спонтанном путешествии – менять маршрут. Каждый день – новое понимание, новая истина, рожденная на пыльной дороге, истоптанной тысячью тысяч шин. Два года… Господи, два года ничего не делания, в то время как они с Яном за два года успели подняться и нехило так раскрутить этот злосчастный автосервис, начав просто с маленького гаража на окраине города. За два года можно возвести счастье жизни в абсолют и похерить всё несколько десятков раз. За два года можно побывать в хуевой туче городов и стран, найти лучшую работу в мире и проебать ее, завести отношения, разрушить семью, разрушить здоровье и восстановить его, сдохнуть от наркоты или почти вылечиться от алкоголизма, узнать ошеломляющее количество фактов, научиться чему-то новому и навсегда перегореть к нему. Жизнь – в познании и развитии, в потерях и печалях, в лишениях и обретениях, в разочарованиях и надежде – каждый день должен что-то значить, иначе теряется смысл всего года. Человек, погибший в огне, говорил ему это не раз, и Антон кивал восторженно, но не понимал. Он чертовых два года ничего не делал. Жил с одной лишь печалью, и пока она казалась ему утешением – на самом деле была лишь серной кислотой, прожигающей грудину напрочь. Они проносятся мимо небольших американских домиков – привычных донельзя – именно таких, как в фильмах – они уже въехали на территорию Пенсильвании и теперь проезжают Аллегейни – Арсений говорит, что это небольшой округ – пригород самого Питтсбурга. Они по огромному мосту пересекают реку, и только-только возрождающаяся природа вокруг поражает, Антон слегка толкает Арса в бок – как дотягивается: - Ну что, высотки повсюду, да? – Шастун весело подмигивает. - Спорим, мы здесь до вечера, - говорит Арс. – Найдем вай-фай, и я все-таки забронирую отель в Колумбусе. Или Кливленде. Или вообще в Зейнсвилле. - Где-где? – Антон съезжает на обочину. - Блять! - Арсений быстро оглядывается. - Штраф сам будешь платить. - Да здесь можно, - Антон тянется к навигатору. – Как ты сказал? Зайн… вилд? - Знак видишь? – Арс снова картинно озирается. – Нельзя. - Ну, скажем, что не понимаем их знаков, - как само собой разумеющееся говорит Антон. - Не понимаем? У нас такие же. - Город! – улыбаясь одними уголками губ, вскрикивает Антон. – Как называется? - Зейнсвилл. - Ммм, окей, - Антон вбивает название, быстро облизывая губы, а потом поднимает возмущенный взгляд на Арса. – Не, ты охренел? Арсений самодовольно улыбается, забыв про нервозность. - Да мы до него пешком дойдем! – восклицает Антон. – Не-не-не, сегодня же будем в Индиане. Даже если ночью. - Да не доедем мы! - Давай поспорим? – Антон с вызовом в шальных зеленых глазах протягивает руку. - Давай поедем отсюда, – Арсений отбивает ему «пять», не принимая спор – глупая затея, это же очевидно, что им не хватит времени. – Поехали уже. - Ну А-а-арс, - тянет Шастун и смотрит на мужчину просяще, почти по-детски. Арсения это лишь забавляет, не более. Антон, быстро въехав, что уговоры не работают, разворачивается к нему в пол-оборота и предлагает: - Ладно, давай так: если в Колумбусе мы будем поздней, чем в одиннадцать вечера – мы остаемся там. - В девять. И даже при таком раскладе мы приезжаем в Индианаполис примерно в четыре утра. - Полдесятого. По рукам? - Ладно, - Арсений все-таки пожимает протянутую ладонь. – А теперь поехали отсюда, пожалуйста. - Боже, их местные копы будут охотиться за нами по всем штатам! – Антон тихо смеется. – Всё, всё, едем… Видишь? Мы снова на дороге, как будто ничего и не было. - Если только там не было камер. - Хера ты мнительный… расслабься. На природу посмотри, не знаю. Помимо них на дороге еще машин пять-шесть, никаких пробок и спокойный трафик – ну прямо мечта идеального водителя. Антон идеальным не был (потому что идеалу надо соблюдать правила), он быстро и аккуратно обогнал все машины, легко лавируя между рядами, лишь затем, чтобы просто быть впереди, и чтобы дорога раскидывала свое полотно только для его глаз. Арсений бы ему свою машину не доверил, даже несмотря на явное умение – считай талант – вождения: Антон был уж слишком рискованным. Арсений замечает: Антон-то и не разгоняется особо, просто ему нравится обгонять, нравится побеждать, и теперь это видится как очевидная особенность – прозрачная черта его характера. Они едут по удивительным пейзажам, почти равнины пересекаются с невысокими горами, маленькие уютные домики повсюду и широкая дорога посередине, словно самая яркая, бескомпромиссная полоса, разделяющая мир на две части. Жадность первого впечатления проходит, заменяясь тихим осознанием: да, они в Соединенных Штатах, и здесь нет ни задолбавшей работы, ни тяжелого неудовлетворения абсолютно всем, ни чего-то еще, что вечно давит своим неизгладимым присутствием – мерзкие щупальца постоянной усталости отпускают, и мысли становятся чище. Они доезжают до Питтсбурга, разговаривая о фильмах. Господи, о фильмах, Арсений так давно не говорил с кем-то о фильмах! Они обсуждают неумирающую классику как советского кино, так и прекрасные девяностые – двухтысячные американского кинематографа, они наизусть рассказывают любимые диалоги, и смеются, вспоминая совсем уж нелепые сцены. И ни слова о личной жизни актеров – им это просто неинтересно, лишь изредка – факт о биографии режиссера, начинающийся с пресловутого: «А ты знал…» Даже если знал – они слушают друг друга еще раз, потому что вдруг находят в этом простом действии что-то особенное – момент, длиною в час – яркое осознание дороги - им просто нравится слушать друг друга. Теперь их объединяет не только усталость, потерянность и отчаяние – у них появляются общие интересы, и это рождает маленький огонек зажигалки в груди – он нежный и неосознанный – мягко накрывает своими робкими языками пламени и дарует тепло. Питтсбург не то чтобы впечатляет, но, определенно, успокаивает – этот город совсем не приветливый, не деловой, как Вашингтон, не уютный, как его пригород, – это что-то особенное и грустное, и своя чистая спокойная река жизни медленно плывет вдоль города. Солнце сменяется небольшим ветром и прохладой – весенней прохладой, когда уже закончившаяся зима решает снова перетянуть одеяло на свою сторону. Питтсбург окружен широкими скучными мостами с нелепыми желтыми перекладинами, пиками высоток, сиротливо примостившихся в центре, и домами-гномами вокруг. У этого города – высокие готические здания, отчего-то всегда кажущиеся узкими, будто их умелой рукой неизвестного архитектора впихнули в свободный пятачок земли. У каждого такого здания – зачастую музея или часовни – достойный уважения к создателю и неизменно цепляющий взгляд вид, а еще какая-то стерильная аккуратность, словно все постройки реконструировали вот-вот, и даже разрушенные камни на стене собора выглядят до того аккуратно, словно их сделали только что. Однако при всей нереальности, этому городу веришь. Есть в нем что-то до скрипящего сердца настоящее, живое – и оно в каждом человеке, встречающемся на пути, оно незаметно примостилось в вечном шуме реки и почти не слышном ее запахе, оно в цвете неба – заволоченном низкими серыми тучами. Их уставшие сердца отбивают свою спокойную дробь в такт дыханию города, это место – тихий дом для странника, под стать его неспокойной душе. Питтсбург – грустный, печальный, отрешенный – но всегда понимающий, с неизменной вязкой тоской по чему-то несуществующему, далекому. Этот город – сплошная меланхолия, и в нем нельзя оставаться долго, но в нем обязательно надо быть. Арсений выбирает его специально, каким-то шестым чувством понимая: это извечная бескомпромиссная догма – им просто надо было приехать сюда. Им надо было приехать сюда, найти в этом городе себя, - в городе, где каждое событие встречают со спокойными лицами, где воздух дышит тихим безразличием к реальности и еле ощутимым дыханием тоски, где жизнь кажется остановившейся – на самом деле подхваченной непрекращающимся плавным течением реки. Антон смотрит в грязную гладь то ли Аллегейни, то ли Мононгагелы, то ли вообще их слияния, образующего одну здоровую реку Огио – Арсений рассказывал об этом, но Шастун так и не запомнил, где что кого пересекает. Он просто смотрит на водную гладь, сжимает холодный металл перилл своими замерзшими пальцами, и ветер играется с его волосами. Арс держит руки в карманах и закрывает глаза, вдыхая гниловатый запах. Этот город – лицо его жизни, где время рекой течет вдаль, но его течение незаметно. - Пойдем? – аккуратно спрашивает Арс, дотрагиваясь до локтя парня. Антон оборачивается к нему – и если бы его глаза были выжжены смирением – они бы походили на эту безразличную реку. Но его глаза все еще напоминают засушенную дурь – или листья репейника, лопуха, чего угодно, не слишком броского, но живого и рождающего яркие ассоциации, запоминающиеся в голове смешанным образом. Арсению тридцать четыре – и он уже не смотрит на цвет глаз, он лишь ищет в них понимание. Антон спрашивает: - Куда? Им некуда идти в этом городе. Поэтому Арсений отвечает неопределенностью. - Куда угодно, - говорит он, и Шастун плавным рывком откидывается назад, выпрямляется, и вот уже идут в ногу, чуть касаясь плечами. Они оба мало что знают об этом городе, заходят в парочку соборов, читают вывески музеев – Антон всегда просит перевести, если что-то не понимает, проходят мимо торговых центров, галерей, небольших аллей, Арсений тщетно пытается сфоткать высоченный Храм науки, не влезающий в кадр, они смотрят на фонтан в Пойнт-стейт-парке, считай все время мерзнут, а через пару часов прогулки заходят в какое-то кафе на одной улице с Залом Хайнца. В итоге все-таки поднимаются на фуникулере на гору Вашингтон, Антон сетует, что на одну Америку Вашингтонов слишком много, и серый город никак не открывается с новой стороны – лишь его масштаб становится очевиден, и когда Антон смотрит с высоты птичьего полета на далекую земную жизнь, она видится такой же тоскливо-бессмысленной, но все еще неумолимо приправленной ленивым желанием искать – пусть что-то эфемерное и печально-недоступное, но Шаст за свою жизнь не видел ни одного города, который бы не носил в своих стенах обреченную иногда надежду. - Питтсбург не мертвый – он просто дышит слишком спокойно, - говорит Антон, и его слова уносит гуляющий на смотровой площадке ветер. - Do you like this place, guys? Арсений оглядывается на толстого невысокого мужчину – с фотоаппаратом и огромным рюкзаком наперевес. Первое, что он замечает – это длинные закручивающиеся на концах седые усы. Больше ничего приметить не удается – усы отвлекают немыслимо. - Nice place, - отвечает Арсений. Антон почти незаметно отворачивается и так же ненавязчиво делает небольшой шаг назад – оказываясь за левым плечом Арса. Этот жест невольный – просто отвыкший от общения в принципе, он все еще опасается чужого дружелюбия. - Where are you from? - Russia, - с улыбкой отвечает Арсений. - Oh! Too far! Акцент у мужчины тоже непонятный – очевидно, не местный, он однозначно хочет поговорить еще, но Арсений не спешит задавать ответные вопросы вежливости, и мужик с огромными восхитительными усами пожимает плечами, прощально улыбаясь: - Better come here in the evening, guys. When the lights go on. - Sure, thanks. - When the lights go on, dear, - повторяет он, уже направляясь к выходу. - So romantic! [4] Мужчина уходит к стоянке, где вот-вот откроются двери красного фуникулера, и его огромный рюкзак подскакивает на каждом шаге. - Никогда не привыкну к этой непосредственности иностранцев, - говорит Антон, подходя к краю смотровой площадки. – Не, ты слышал? Соу романтик! Арсений смеется, слегка толкая его плечом – несильно, по-дружески. - Зато какие усы! – все еще улыбаясь, вспоминает Арс. – Они же нереальные просто… Я теперь тоже такие хочу. Приеду в Москву и начну растить. - Боже, это будет ужасно… Антон смеется, силясь представить Арсения с усами, а потом опускает голову на плечо мужчины – прижимается лбом, наклоняясь, и его плечи все еще дрожат от смеха. Арсений замирает: этот жест настолько доверительный, настолько откровенный в своей простоте, что он навсегда отпечатывается в сердце – приятной тяжестью на плече, еще долго горящем иллюзорным ожогом наивного прикосновения. Нежность начинается с касаний. Привязанность – с разговоров. Антон наполняет сегодняшний день собой. Умело вплетает себя в каждый момент. Связывает со своим образом нежность. Они спускаются с горы и медленно, прогуливаясь, идут к месту, где припарковали машину. Арсений мельком смотрит на часы, и идея Антона доехать до Индианы кажется абсолютно сумасшедшей. По дороге заходят в супермаркет, покупают самое необходимое для долгой поездки и себе на ужин – и Шастун все-таки берет конфеты на развес, от разнообразия разбегаются глаза, он хватает несколько видов сразу, каждых по небольшой горсти – и Арсений удивленно смотрит на него. На улице уже потихоньку начинает темнеть – серое небо Питтсбурга слегка заволакивает темная прозрачная пелена – еще не тьма бесконечного неба, но уже закат, прячущий свою красоту за облаками. Арсений садится в машину, кидает на задние сидения пакеты, рюкзаки и свою куртку, и бросает взгляд на стоящего поодаль Антона – парень пошел покурить, и теперь затягивается так привычно-знакомо, зажимает сигарету тонкими длинными пальцами, и его кольца бросаются в глаза при первом взгляде – всегда именно они. Антон все так же предпочитает черные вещи с капюшонами и объемными рукавами, он напяливает на себя всё объемное, утопая в шмотках, и Арсений слегка улыбается, вспоминая тонкие худые ноги, торчащие из-под одеяла. Его уже не обманешь этими оверсайзами – с теплотой думает Арс. Садясь в машину, Антон приносит с собой запах свежести и сигарет. Садясь в машину, Антон приносит с собой свой собственный запах, который Арсений уже ни с чем не спутает, – горная свежесть, летний лес после дождя. - Поехали? – тихо спрашивает Антон, бросая взгляд на мужчину. - Да, - кивает Арс. – Впереди долгая дорога. Ты не устал? - Ты ночью ездить не боишься? - Неа, - Арсений качает головой. - Тогда пересядешь за руль ближе к вечеру, окей? - Конечно. Питтсбург прощается с ними безразлично, и река уносит воспоминания об их присутствии в никуда. Когда они проезжают мост – вода ударяется мелкими волнами о высокий бетонный берег, прощаясь последним всплеском. В сгущающихся сумерках окружающей природы почти не видно, лишь верхушки деревьев угрожающе смыкаются над кромкой неба. У них в машине тепло и уютно – так что природа за окном оставляет равнодушным. Проезжая Аллигейни, они видят играющих возле дороги детей, те что-то крутят под светом фонаря и подскакивают, увидев машину, отбегают подальше к обочине, пока Антон проезжает донельзя медленно и осторожно. Ребятам нет и десяти, наверное, — они собираются своей дружной шумной компанией вечером и предаются детской беспечности, пока Антон и Арсений завороженно смотрят на эту простоту. Питтсбург неизбежно захватит их своими туманными щупальцами, стоит им только вырасти, но пока – пока они хранят это тепло, как мягкий свет от фонарей в своем маленьком ранимом сердце, еще не знакомом с безразличием и трудностями. - Боже, бутылочка… - Антон улыбается, наконец разглядев, вокруг чего собрались дети. – Мои университетские годы прощально машут мне платком. Арсений зажмуривается, вспоминая эту ужасную игру. - Да ладно, у нас в универе так пары пачками рождались, - вспоминает мужчина. – Пока все друг с другом перецелуются… Черт возьми, неумирающая игра. - Это точно… Но пары либо рождались пачками, либо помирали чьи-то долгие отношения. - Либо все выясняли, кто не умеет целоваться… Подожди, помирали отношения? Только не говори, что ты так с девушкой расстался. - Хуже-е-е, - тянет Антон, улыбаясь. – Считай, отбил у нее парня. - Нихера себе. - Ну, их отношения и так уже трещали по швам, просто наш с ним страстный, - Антон отпускает руль, показывая в воздухе кавычки, - поцелуй стал последней каплей. - Да ты прям разлучница, - со смешком говорит Арс. - Еще какая! Профессионально разрушаю даже шестидесятилетние браки. - Боюсь представить какой ценой. Парень тот не обиделся? - Да хрен знает, - Антон пожимает плечами. – Мы с ним потом даже повстречаться решили, - Шаст усмехается, вспоминая: – Продержались не больше двух недель и разошлись-то со смехом, не зная, что делать с этими отношениями. Они замолкают на какое-то время, пока сумерки полностью не накрывают небо. Арсений обдумывает новую подробность из жизни Антона. Он говорит об этом спокойно, просто констатируя факт, рассказывает так же, как и любую другую жизненную историю. Это сбивает с толку – и вместе с тем подкидывает очередной тлеющий теплый уголь в сердце – доверяет, ведь рассказал же, даже не допуская мысли, что Арс может осудить за такую мелочь или вдруг окажется рьяным гомофобом. Антон либо дохуя неосторожен, либо смотрит на всё проще. Представить Антона, целующегося с парнем, - сложно. Но сам факт, само осознание – словно наконец-то поднятый занавес чужой сути, еще одна реальная подробность, еще один разговор, запоминающийся на долгое время. В голове у Арсения что-то переклинивает – с мелким, почти незаметным щелчком, но границы их недодружбы–недознакомства расширяются, впуская еще не оформившееся нечто. Антон – совсем рядом, и Арсений замечает: у него на десять пальцев – шесть колец, и все разные, нет даже похожих, от толстых серебряных почти перстней, до тонких ободков на большом и безымянном левой руки. У него от каждого вдоха почти незаметно поднимаются плечи, и волосы растрепаны питтсбургским ветром. Он коротко облизывает пересохшие губы и чуть сильнее сжимает пальцами руль на крутом повороте. Арсений его запоминает. Антон прокручивает в голове сегодняшний день и все моменты, связанные с Арсением, от одинокой заправки до вечера в Питтсбурге. И губы трогает ласковая, отрешенная полуулыбка, когда вспоминается красная линия на запястье мужчины – одинокая хрупкая нить. Антон поворачивается к нему с глупым, несформировавшимся до конца желанием проверить, на месте ли она, - и встречается взглядом с глазами Арсения, не успевшего отвернуться. Они смотрят друг на друга доли секунды – а потом разрушают легкую неловкость улыбкой – спокойной и благодарной, поддерживающей – и эта улыбка врезается своими краями в сердце каждого, подтверждая – вот твой якорь – я рядом. [1] – вольная интерпретация строк из песни группы Ария – «Свобода»; [2] – Гёте, «Фауст»; [3] – имеется в виду песня группы The Amity Affliction – Pittsburgh; [4] – Весь диалог: - Как вам это место, парни? - Красивое. - Откуда вы? - Из России. - О! Далековато! - Лучше приходите сюда вечером, ребята. Когда зажигают огни. - Конечно, спасибо. - Когда зажигают огни, дорогие. Так романтично!