На самом западе Техаса

Конечно, они не доезжают до Индианы. Антон сжимает пальцами руль и давит на газ, пока Арсений не одергивает его, напоминая, что еще вот-вот — и им придется либо платить огроменный штраф, либо соскребать свое тело с асфальта. Антон чертыхается, но все-таки едет медленней. Они подъезжают к Колумбусу лишь в одиннадцать вечера. Шастун начинает маленько зевать, Арсений открывает купленную пачку чипсов и непрерывно шелестит упаковкой, раздражая до жути, но не давая уснуть. — Сколько там? — спрашивает Арс. — Сорок километров осталось… — Антон снова зевает. — М, отлично, — Арсений подхватывает зевок, — и часа не пройдет, как мы будем на месте. — Угу… Дай попить. Арс перевешивается через сидение, ищет бутылку с купленной в Питтсбурге минералкой и открывает ее, протягивая парню. Вода холодная, бодрящая, и после пары глотков спать хочется на мизерную долю меньше. Но лучше бы конечно крепкий, горький до ужаса кофе, залитый энергетиками в придачу. Лучше бы конечно теплая кровать, чистые хрустящие простыни с неизменным запахом отеля и предвкушение нового дня на губах. И вот они уже в Огайо, на въезде в Колумбус, пересекают реку, разглядывая огни высоток впереди. Дайнатаун здесь — скромный и скучный, и нет сил рассматривать его; они проезжают центр довольно быстро — трафик тут спокойный, пробок, слава богу, нет, но до отеля еще семь километров. — Семь гребаных километров! — восклицает Антон, слегка ударяя ладонями по рулю. И одна из его ладоней заведомо попадает на клаксон. — Бля-а-а-ть, — тянет парень, смотря на машину впереди. — Чувак, я не тебе, прости пожалуйста… Арсений усмехается, бросая взгляд на Антона. Тот выглядит действительно раскаивающимся — и это еще более забавно, потому что Арс его не понимает: он может как нехрен нагрубить незнакомому человеку, но когда дело доходит до его оплошностей — парню вроде как действительно жаль. — Всё, поехали, зеленый, — подгоняет Арс, на секунду кладя руку на колено Шаста — жест абсолютно не интимный, без какого-либо подтекста, лишь товарищеское напоминание — но Антон чуть вздрагивает, а потом берет себя в руки и жмет на газ. — Мне теперь стыдно его обгонять, — делится Антон. Арсений закатывает глаза. — Блять, ты просто бибикнул один раз незнакомому мужику, едь давай. Антон глупо хихикает с этого почти детского «бибикнул». — Сам говорил, тебя в этом городе никто не знает, — напоминает Арс. — Просто не хочется… доставлять людям неудобства. Тем более настолько неоправданные. Арсений замечает: Антону на самом-то деле далеко не похуй на всё — он просто привык реагировать похуизмом, сродни защитной реакции, как то самое обесценивание собственных слов — потому что когда тебе действительно похуй — ты не паришься. Арсений замечает: пока он пытается помочь даже тем, кто не просит, Антон пытается не доставить проблем своим существованием — и это, пожалуй, самый яркий пример его глупой, абсолютно бессмысленной, но такой сильной ненависти к самому себе. Арсений этой ненависти не понимает: точнее, не понимает в такой силе, какая она у Антона. Ненависть — чувство слишком серьезное и открытое, всепоглощающее своим жаром. Она больше характерна для подростков, с их чересчур доверчивым и ранимым сердцем, идеалистическими взглядами на мир и неспособностью принять его разнообразие — как в хороших поступках людей, так и в плохих. Антону двадцать семь — и если он ненавидит себя — на то должны быть слишком серьезные и глубокие причины, исходящие от него самого, а никак не от несправедливости мира. Арсений не пытается его изучать (слишком уважает Антона для этого), лишь понять. Арсений удивляется сам себе, и это удивление разом сгоняет сонливость: черт возьми, почему он раньше не придавал этой ненависти значения? Почему отодвигал ее на второй план, прижился с ней так же, как и прижился сам Антон. Из Арсения советчик — никчемный, учитель жизни — еще хуже, пропащий парень на самом-то деле понимает побольше его, а единственный мелкий козырь Арса в этой игре — это желание помочь. И он будет ходить им столько, сколько понадобится, подкидывая мелкую шестерку в разгар игры — на растерзание королям. Антон выглядит спокойным и уставшим, и Арсений в который раз цепляется за него взглядом — а мысли в голове крадутся тихие, спокойные — они неопасными ужами расползаются по углам и осторожно выглядывают оттуда: ласкают своими тонкими языками образ парня. Антон тормозит возле отеля. Машину глушит, но не собирается выходить. — Давай обдумаем план на завтра, — предлагает парень. — Потому что как только мы заселимся, я лягу спать. — Предлагай. — Что, даже никаких пожеланий? Арсений отрицательно качает головой. — Смотри тогда, — Антон в полоборота разворачивается к нему. У него на лице — тень усталости скрывается маской предвкушения. Он улыбается. — Завтра в Чикаго. Переночуем где-нибудь в пригороде. Либо можем напиться и остаться на пару дней. — Либо?.. — Либо хорошо отдыхаем здесь, а завтра всю ночь едем. — Полтора дня без сна? — удивляется Арс. — Пожалей пожилого человека. — Ой, я тебя умоляю, — Антон закатывает глаза. — У нас почти восемь лет разница, это не так уж и много, чтобы ты разваливался. — Давай останемся в Чикаго. — Не вопрос. Я ждал, что ты согласишься, — Антон весело подмигивает ему, уже выходя из машины. У них номер маленький до ужаса, кровати сдвинуты почти вплотную друг к другу, стол посередине с двумя стаканами и ложками, а на маленькой тарелке — пакетики с чаем. Очевидно, хозяева отеля отчаянно пытались сделать эту каморку уютной — но не получилось ровным счетом нихрена, и то, как Антон бьется головой о дверной косяк, когда заходит в ванную, — самое яркое тому подтверждение. Конечно, они не ложатся спать сразу. Пока попытаются скинуть вещи, так что из-за их сумок пола практически не видно, пока сходят в душ — Шаст просится первым, пока разложат шмотки и подключатся к вай-фаю — Арсений укладывает свою голову на подушку спустя час с того момента, как они заселились, и расслабленность накрывает плечи. Антон с левого бока еще возится пару минут, шуршит пакетами и тихо вздыхает. — Будильник забыли, — говорит парень. Он произносит это тихо, на пробу, пытаясь понять, спит Арс или еще нет. — На девять давай, — то ли спрашивает, то ли утверждает Арсений, лениво открывая один глаз. Антон кладет телефон на пол рядом со своей кроватью. И неожиданно улыбается сам себе: только второй день подошел к концу, а он уже и забыл, как медленно тянется время в путешествии. Это все от новых впечатлений. За сутки их столько — что даже страшно сравнивать со своим обычным днем в Москве.

***

Антон отключает будильник, лениво переворачиваясь на спину. Арсений копошится где-то с правой стороны, и Шаст вдруг отмечает про себя, что уже привык к этому копошению чужого человека с утра, как неизменная часть того, что должно называться уютом. Оказывается, вчера они фантастически проебались, рассчитывая время, и теперь час на сборы, пока не придется освобождать номер, кажется издевательством. Их комната все такая же маленькая, они сталкиваются локтями, коленями, путаются в разбросанных вещах, Арсений сначала чуть не летит на пол, споткнувшись о сумку Антона, а потом еще и ударяется о свой чемодан. Антон же бегает по их кроватям — к окну, чтобы высунуться наполовину, проверяя погоду, а потом в ванную, под более-менее прохладный душ. Они освобождают номер даже раньше, чем планировали, — Арсений жертвует временем на бритье, закидывая всё в чемодан. Антону говорит, что будет растить усы. Антон смеется снова, заталкивая неудобную черную байку на дно сумки, и Арсений замечает: на нем длинная кофта нежно-розового цвета, Шастуну она идет невероятно, но все еще смотрится на нем как-то странно, непривычно. По-хорошему непривычно, словно девушка, все время предпочитающая джинсы с майкой, вдруг надевает платье, и ее образ открывается с другой стороны. Антону действительно идет эта кофта. Арсений, разумеется, не говорит об этом парню, и вот они уже в холле, ждут лифта и снова переглядываются незаметно. У Арса — пакет с купленной вчера едой и дикое желание его опустошить, Антон думает примерно о том же — они хреновейшим образом рассчитали время, и теперь жрать придется прямо в машине. — Ты за руль? — спрашивает Антон. — Да. Больше утром разговаривать не хочется, им пока слишком лениво, и мышцы ног неприятно ноют. Господи, они едят прямо в машине, и крошки сыплются на их штаны и сидения. Они перебрасываются короткими фразами, жалуются на непривычную еду, Арс сетует, что она слишком жирная, Антон называет его «ебаной моделькой», они на самом деле общаются как старые друзья, полжизни проведшие вместе. И это кажется настолько естественным, что перестает быть непривычным. Это рождается где-то внутри, оформляется во что-то, еще пока размытое, необъяснимое, но уже прочное и уже спасительное — это тянущееся от самых кончиков пальцев удовольствие, рожденное от общения, от того, что просто рядом, что вместе, что здесь. Антон смотрит на Арса украдкой, скрывая расслабленную улыбку. Цепляет взглядом родинки на щеке и скуле, слегка влажные после душа волосы, бледно-молочную кожу лишь с призраком давнего загара и легкую щетину. Арсений зарывается пальцами в свои волосы, привычно-бесполезным жестом пытаясь зачесать их. Антон ловит себя на мысли, что узнает это движение из тысячи. Он выучил досконально каждый миллиметр пути теплой ладони с тонкой красной нитью на запястье до коротких прядей цвета воронова крыла. И вдруг стрелой пронзает осознание — стремительным призраком ночи пролетает в голове — ничего не замечающая, не учитывающая ничего правда — бескомпромиссная догма, жирной чертой делящая жизнь Антона на «до» и «после». Он к Арсению привязывается — неизбежно и сильно. Он привязывается. Это оказывается так просто — найти нежное чувство где-то под собственной кожей, обхватить его аккуратными пальцами и попытаться себе объяснить. Попробовать увидеть то, что вырастает на обоженной земле, не впервые пытается прорасти после того пожара, но впервые с таким рвением, с такой силой прорывается сквозь грунт защитного безразличия и находит-таки себе путь к свету. «Это было очевидно, парень, — говорит сам себе, откидывая голову на сиденье. — Это было чертовски очевидно». Привязанность считай неизбежна, но Антону по сути своего характера положено бороться со всем, что не хочется принимать. Так отчаянно и долго пытавшийся выйти из этого мрака скорби — вот он на поверхности, уязвимый донельзя, истративший последние силы на другую борьбу — обнажен перед любыми чувствами, и не сможет глушить в себе эту привязанность или противиться ей. Приходится, скрепя сердце, принимать, а если Антон принимает — то это навсегда, пусть даже во вред. Антон смеется: вот оно, первое новое осознание в машине, посреди так себе американского города, холодного утра и стаи толстых нахохлившихся голубей в паре метров от них. Антон смеется: потому что принимать привязанность оказывается больно до жути и тепло где-то под ребрами, глубоко внутри. Он к Арсению привязывается — отчаянно и глупо. Слишком сильно — за гранью его потерявшегося сердца. — Что такое? — спрашивает Арс, поворачиваясь в его сторону. Антон смеется тихо, но чертовски подозрительно и долго, и это вызывает лишь недоумение напополам с неудобством. — Да что случилось, блин? — Арсений тоже непроизвольно начинает улыбаться, и эта улыбка — скорее как ответная реакция. А потом, посерьезнев, спрашивает, сдвигая брови к переносице: — Что у меня на лице? Антон открывает рот в недоумении, и ржать начинает с двойной силой — совершенно необоснованно, но как-то заражающе, — словно гвоздь, он забивает своей улыбкой свое же бессмысленное веселье в глотку и не дает опомниться — ты глотаешь его моментально, и жизнь играет новыми красками — кратковременное плацебо от любого горя. Просто когда Антон улыбается — ему невозможно не улыбнуться в ответ. В десять утра Колумбус уже окончательно просыпается, и перед выездом с города они даже попадают в небольшую пробку. Шаст предлагает включить музыку, только не радио, ищет что-то у себя в телефоне, и с первыми аккордами Арсений улыбается во весь рот. — Нирвана? — спрашивает, кидая короткий взгляд на Антона. — Серьезно? — Ну охуенно ведь. — Охуенно, — соглашается Арс. Пробка рассасывается, они едут дальше — и почти незаметно ни для себя, ни для друг друга начинают подпевать — где-то изменяя слова, где-то проговаривая полную белиберду, голоса у обоих ужасные, но им смешно, черт возьми, смешно и легко. — Grandma take me home! grandma take me home! grandma take me home! I wanna be alonе[1], — единственный момент, где они оба четко выговаривают текст и поют — орут — хоть немного попадая в ноты. Арсений вспоминает свои студенческие годы и старшую школу — как они с друзьями бухали под Нирвану и Prodigy и отрывались в общаге, с трудом доставая плакаты любимых групп и вешая их на внутреннюю сторону дверцы шкафа, как горлопанили эту же песню — точно так же, не зная и половины слов и даже не слыша толком исполнителей. Студенческие годы связаны у Арсения с беззаботностью и открытостью — свободой делать то, что хочется, — свободой, которую он растерял по дороге к успешной вроде бы жизни. Антон возвращает его обратно — сродни тихой щемящей ностальгии — только парень знает, что делать — он пинает Арсения, откидывая того на перину воспоминаний — Он показывает: «Посмотри, что с тобой стало, придурок, но ты же можешь еще вернуться, я покажу как, и это будет охуенное возвращение, потому что у тебя уже достаточно мозгов, чтобы не творить бессмысленную хрень, но прикинь, что будет, если добавить к ним свободу? Я покажу как». Конечно, Антон этого не говорит. Он орет: «But he knows not what it means, knows not what it means…»[2], и беспечность в его лице играет новыми красками — огромной разноцветной палитрой художника, где боль смешивается с весельем, отчаяние с надеждой, ностальгия с предвкушением, ненависть с вызовом — и на холсте появляется жизнь. Спустя полчаса езды и окончания рейда по ностальгическим песням, Антон просит: — Расскажи о своих отношениях. — М? — Арс почти удивляется. — О каких? — О которых посчитаешь нужным рассказать, — Антон пожимает плечами. — Не всё же плохие воспоминания. «Потому что у меня — всё», — недоговаривает он. — Ну- у- у… я чуть не женился в двадцать девять, — начинает Арс. — Мы встречались года три, два из которых жили вместе. Нас вроде бы всё устраивало, ну, знаешь, сожительство, общее имущество и так далее. Мы и так были как женатая пара, да и считали себя супругами прям, а потом я, как дурак, стал думать, что это как-то неправильно, что вроде бы мы не до конца связаны, что ли. Антон слушает его молча, чуть подавшись вперед и с интересом смотря на мужчину. Арсений невидящим взглядом впивается в дорогу. — И тогда я сделал ей предложение. Она не сразу согласилась, и той радости, на которую я надеялся, не было. А потом всё как-то меняться стало — у нас в головах, не более — но она все время твердила о какой-то ответственности, о том, что я как бы обязан — и, веришь, я начинал думать точно так же про нее. Наше «делаю, потому что люблю» превратилось в «делаю, потому что должен». По сути — сам факт брака окончательно разрушил удовольствие от отношений. — Когда вы расстались? — спрашивает Антон. — Буквально за пару недель до свадьбы. Мы даже не поругались — просто вдруг поняли, что сами убили то, что жило в нас три года, и теперь не вернуть этого — а та дорога, по которой мы собирались идти рука об руку, превратилась бы в дорогу ненависти и усталости от нас, — Арсений грустно усмехается: — Ничего страшного не произошло — мы вроде как спасли друг друга этим расставанием. Антон кивает как-то потерянно, обдумывая, пересказывая самому себе в мыслях эту историю. — А ведь все могло бы быть так легко! — восклицает Арсений, и Шаст снова поднимает на него свои зеленые глаза, покрытые непонятной эмоцией. — Относись мы по-другому, брак бы ничего не изменил. Антон, это так ужасно… — Ты сильно жалеешь? — Нет… Я не жалел уже тогда, когда мы расходились. Мне жалко, что у меня нет сил избавиться от этих тупорылых клише, блять, да когда мать спрашивает, думаю ли я о собственной семье — веришь, Тох, я прям как в детстве глаза вниз опускаю. Стыдно типа. А не должно ведь. Арсения, по сути, бесит какая-то здоровая часть его самого, от которой и пытается избавиться, — и Антон мог бы посоветовать ему что-то типа «Работай над собой и потрать хоть немного сил на удовольствие, обмудок, потому что жизнь без кайфа — это полное дерьмо, я проверял», и Антон теряется между этим желанием сказать хоть что-то и неуверенностью в собственных словах. Он себя ненавидит просто потому, что оказался слишком слаб — слишком потерян — слишком потрясен — дохуя много «слишком» — он ненавидит себя еще и потому, что знает — Ян бы ему такое не простил. Он бы выбил ему все зубы, честное слово. Он бы не дал опуститься до жалости к себе — он говорил «люби жизнь» и что-то типа «достань голову из песка, придурок». Он говорил «люби жизнь, и у тебя не будет права себя жалеть». Он говорил «запоминай каждый момент не для того, чтобы вспомнить в старости, а для того, чтобы просто быть. Выбей свой силуэт на тени этого мира, ты — тот, кто ты есть, борись за свою суть до последнего вздоха — хоть под колеса лезь, мне похуй, но, блять, докажи, что ты не зря просыпаешься, мудак». Но здесь только они с Арсением, и Антон не имеет права молчать. Даже если ему так мало есть что сказать. — Тебе никогда не должно быть стыдно за то, кто ты и что ты думаешь, — начинает Шаст, и в голосе у него — робкие ростки силы. — Не стоит идти против родителей или против всего мира — это просто бесполезно и ни к чему, кроме ненависти, не приведет. Но, блять, Арс, иди в свою сторону, пусть и отдаляясь от всех. Иди в свою сторону, по своей ебаной дороге, какой бы она ни была, иди туда, куда хочешь только ты — именно ты, потому что остаться собой по-другому невозможно. Иди в свою сторону, блять, пожалуйста, ты пиздел тогда, в тебе есть дохуя как много, иди в свою сторону, потому что по-другому ничто не имеет смысла… Антон заканчивает, почти срываясь, и голос у него — жалкий и просящий — от начальной силы не остается и следа, он никчемный советчик и оратор еще хуже, а Арсений просто смотрит на бесконечную дорогу перед глазами, он вообще как будто не здесь, не моргает даже — Антону в какой-то момент кажется, что они вот-вот просто разобьются, вылетят в кювет и машина покатится с обрыва, вертясь безумным, распадающимся на части колесом — как и их жизни. Все дело в том, что они оба охренеть как сильно хотят друг друга спасти. Всё дело в том, что ни у кого пока не получается — но из-за этих попыток они уже докатились до Америки и сейчас делят друг с другом откровения напополам с верой — просто потому что им нечего больше предложить. Антон мотает головой, будто отрекаясь от своих слов, откидывается затылком на спинку сидения и с тяжелым выдохом закрывает глаза. — Я не знаю, куда идти, — тихо говорит Арсений. — Тогда просто уходи. Лучше лелеять печаль в поиске, чем задыхаться в однообразии. Антон смотрит на него, и их взгляды встречаются — Арсений не обращает внимания на дорогу ровно три секунды. Антон повторяет: — У-хо-ди. Их машина режет капотом воздух, небо сверху и впереди серое и безжизненное, а дорога — ровная и бесконечная. — А куда потом возвращаться? — обреченно спрашивает Арсений. — Тебе так нужен якорь? — Антон усмехается — зло и некрасиво. — Гарант зоны комфорта, да? Место, где можно просушить шмотки после дождя? Если ты считаешь работу своим якорем — то он прогнил и цепь оборвалась — не поднимешь, и держась за него, не отправишься дальше. Уходи, даже если нет сил, у-хо-ди — а потом начинай искать. Арсений все еще не смотрит на него. Но когда Антон говорит — он сглатывает, и кадык ходит вверх-вниз, и жилка на шее бьется часто-часто, загнанно и трепетно. — Во мне… — начинает Арс. — В тебе есть, — перебивает Шастун, — поверь, я знал охуенно сильных людей — в тебе есть. Запал бороться, желание менять — есть. Парень вбивает эту истину насильно, навязывает ее своим голосом и своей ниоткуда взявшейся верой в задолбанного собственной жизнью тридцатичетырехлетнего мужика. Антон считай давит, но делает это во благо и совсем не мучается совестью — он будет охуенно редкостным безжалостным ублюдком, если понадобится. У него для Арсения — ненужная тому привязанность и колотящееся открытое сердце, у него для Арсения — вера, потому что если он сам нихрена не справляется — у Арса-то хоть должно получиться. Возможно, они проебутся оба. Возможно, он совсем неправ, распинаясь тут в машине. Но за свои двадцать семь лет жизни Антон вынес одну лишь нерушимую истину: ты подохнешь, если не удержишь надежду. Они молчат еще минут пять, разговор кажется законченным, а призрак короткого «уходи» — по слогам — витает в воздухе — как запах сигарет, которыми Антон пропах полностью, которыми пропахли его волосы, одежда и вся жизнь. Разговор вроде бы закончен, а начинать другой не хочется. Шаст отворачивается к окну, подкладывая руку под голову, — смотрит на непрекращающуюся пожухлую природу, и эти однообразные картины успокаивают, жизнь сначала замедляется, а потом останавливается вовсе — и мысли текут медленно и безынтересно. Он не думает об Арсении — может только самую малость — он не думает вообще ни о чем, и в короткие моменты это спасение. Он думает о том, что когда приедет в Москву — нахрен уволится с книжного, будет искать дальше, сбивая уставшие ноги, будет плестись по мокрому безрадостному асфальту, находя отдых в коротких моментах — хлеб для бродяги, жизнь в поиске, дом — в людях, которым сможет — постарается — довериться. Разумеется, он не станет прежним — потому что прежнего себя он не помнит, смерть пометила его лоб пеплом, и от этого теперь не избавиться, но если в пустой и холодной грудине, между тонкими ребрами у него разгорелась несчастная и робкая искра — он положит на ее алтарь каждую часть своего тела и не допустит ни одной слезы — сделает всё, чтобы она не погасла. Потому что он охренеть как сильно хочет жить. Потому что настоящий огонь не потушить болью. Не унести с другим человеком — он внутри, Антон в это верит, Антон на это молится. Ян просто съебался куда-то, где ему будет лучше, он забрал с собой многое, но не притронулся к тому, что отдал когда-то Антону безвозмездно — эту любовь к самой жизни, как к таковой, к тем тысячам тысяч секунд, которые мы раз за разом проживаем неосознанно. Антон думает, что, когда нет сил избавиться от собственного существования, — остается только жить. Что еще он может дать взамен на те пять-шесть десятков, или сколько там ему осталось? Потому что сейчас ему хочется врубить старые полузабытые песни на полную и ехать, не зная куда, просто вперед — ехать и смотреть на покрывало дороги, как символ вечного начала и огромных возможностей. Он тянется к телефону и к Арсу, говорит: — Давай музыку, а? Арсений улыбается облегченно и просит: — Только что-нибудь, из-за чего не захочется выпилиться. — Окей, — Антон включает и с первыми секундами спрашивает: — Ну как? Это Sum41 — No reason, и Арсений знает эту песню очень отдаленно, но Антон вспоминает чуть ли не каждое слово — и подпевает тихонько, себе под нос, стучит бешено ногой в такт и головой качает, и трасса раскидывается быстрее, радостней открывает свою мечтательную красоту дорога — она вываливает на них надежду — и бодрость огнем закрадывается в уставшие утренние тела, и пальцы подрагивают и покалывает в кончиках возбуждение — жажда что-то делать, беспечно прыгать и отрываться, радоваться не только моменту, а всей жизни в принципе — всей холодной и безразличной реальности. Хочется наплевать на правила и бросить вызов каждому осуждающему взгляду, хочется бросить вызов самому себе — раз за разом побеждать ту сдавшуюся когда-то часть себя; хочется преодолевать собственные остатки грусти и прыгать на их костях, подтверждая — это твоя вечная борьба, и черта с два ты сдашься. Это твоя суть — выгрызать боль из собственных вен и идти дальше. — Давай на заправку заедем, — предлагает Антон. Песня заканчивается, но хорошее настроение — нет, они все еще возбуждены и полны жажды действовать, a Skumfuck[3] подхватывает это состояние и несет его дальше. Арсений барабанит пальцами по рулю, и его тонкая красная линия на запястье снова бросается в глаза. Она всегда бросается в глаза, если смотреть на его руки. — Снова паранойя из-за боязни обсохнуть? — усмехается Арс. — Хотя ты прав. — Нас немного наебали, — говорит Антон. — Эта тачка дохренищу бенза жрет. — Да мой Форд почти столько же. — С ума сошел? Не должен. Если ты не балуешься с передачами, конечно. — Не балуюсь, — отмахивается Арс. — На заправке надо еще еды взять. Это правда — они утром опустошили почти все пакеты, и теперь на заднем сидении валяются только несладкие крекеры и бутылка воды. Крекеры никто из них есть не хочет, скорее всего, либо привезут в Москву, либо скормят голубям. Sum 41 продолжают играть, у Антона целый альбом — отрада для уставшего сердца скитальца. Они уже проехали дохрена на самом деле, и до Чикаго остается всего ничего, жалких семьдесят восемь километров, если верить навигатору, а еще для начала им предстоит заселиться в отель почти на окраине города. Сейчас останавливаются, не доезжая до Гэри, Индиана, на грустной большой заправке — Арсений как-то сразу про себя отмечает, что здесь, наверное, кофе еще хуже. Антон говорит, что в этом Гэри родился Майкл Джексон. Антон говорит, что этот город — другое лицо Америки, и ты, Арс, поймешь почему, когда мы будем проезжать мимо. На заправке они все-таки покупают кофе, и Антон привычной дорогой отходит чуть в сторону, чтобы покурить. На заправке они встречают огромного пса — он быстро и мелко виляет хвостом и рысью бежит в их сторону — у него шерсть почти вся белая и грязная — морда, лапы, живот — всё заляпано пылью, и клочья травы на холке и за ухом. У него на спине — большое и длинное бурое пятно, отдаленно напоминающее рыбу. Антон кидает окурок в мусорку и протягивает псу руку — тот нюхает с расстояния и останавливается, почти незаметно пригибая голову и чуть сгибая лапы — Шаст видит: этот парень боится, в любой момент готовый ринуться прочь. Антон приседает, протягивает руку снова и говорит тихо: — Ну иди сюда, красавец, иди сюда, мой хороший. Пес робеть не перестает, но тянется длинной шеей к ладони Антона, и горячее мокрое дыхание касается самых кончиков пальцев. Арсений стоит чуть поодаль, только вышедший из магазина, и пес опасливо косится в его сторону, слегка дергаясь. — Смотри какой, — Антон присутствие Арса угадывает почти моментально, ментально, и даже не оборачивается к нему. — У нас остались крекеры, — говорит Арсений, — сейчас принесу. — Сейчас принесет, — говорит Антон собаке. Пес робко виляет все еще опущенным хвостом, но к Шасту подходит ближе, почти тычется мордой в его лицо, и Антон проходится пальцами по всей спине, осторожно, не трепля, чтобы не напугать — он все еще говорит этому здоровому некрасивому псу что-то ободряющее, будто тот может его понять. Он осторожно стряхивает с ушей засохшую траву, и собака прикрывает глаза. Формой головы тот больше похож на кавказца или алабая, но, разумеется, не является никем из них, это просто большая белая дворняга, дышащая шумно, с открытой пастью, так что слюни капают прямо Антону на штаны. — Ну спасибо, друг, — тянет парень. Арс подходит осторожно и останавливается в паре метров, чтобы не спугнуть эту идиллию. — Они «на» понимают? — спрашивает мужчина, все еще стоя поодаль. Пес не дергается, но от Антона слегка отдаляется — на пару шагов буквально, чтобы была возможность убежать. Антон кивком головы приглашает Арса сесть на корточки рядом, а потом говорит что-то типа: — Давай сюда. Арс садится, открывает эти несчастные крекеры и протягивает один. Пес голову тянет снова, осторожно слизывает печенье с руки, и теплый мокрый язык касается пальцев. А потом он подходит к ним двоим, становится сначала с боку уже знакомого ему Антона — а через секунд сорок — между ними, хвостом виляет слегка расслабленней и еду хватает быстро, раскусывая несчастный крекер на две части и глотая. Они кормят его долго, пока пачка не закончится, они гладят его спину, бока, Арс чешет круп, и пес чуть ли не урчит от удовольствия. Шерсть у собаки грязная — они зарываются в нее пальцами, теплую и густую, и их руки встречаются не раз — касаются чужой гладкой кожи — переплетаются с шерстью, нащупывают гладкий металл колец. Они касаются пальцами пыльной собачьей шерсти и рук друг друга — и это кажется самым правильным, что есть в этом долбанном мире. Закончив с крекерами, пес разворачивает голову, долго нюхает браслеты Антона, а потом прикусывает один — осторожно, на пробу, почти играясь, почти пытаясь понять, что это такое. — Так, приятель, не борзей, — Антон все-таки позволяет себе потрепать расслабленную собаку по холке и ушам, осторожно тянет руку назад, и пес сразу же отпускает невкусную побрякушку. — Ты мой хороший. Арсению в какой-то момент кажется, что Антон сейчас разноется капризным ребенком, чтобы забрать этого здоровяка в Москву — но они оба уже слишком взрослые: понимают, что ничего не получится. Арсению как-то до щемящих ребер становится жалко и собаку, и Антона. Их пальцы снова касаются друг друга, запутываясь в длинном буром пятне шерсти, слабо похожем на рыбину. Они обращают на это внимание, но оба не считают нужным одергивать руку. Пальцы встречаются снова. И снова. А потом Антон аккуратно, ласково и медленно берет морду пса в свои руки и говорит с грустной улыбкой: — Нам надо ехать, здоровяк. Конечно. Им надо ехать. Им всегда надо ехать и всегда оставлять позади тех, кому с ними не по пути. Они проезжают Гэри быстро и нигде не останавливаясь, Антон говорит, что теперь — бо́льшая часть населения здесь находится за чертой бедности, и этот город считается одним из самых криминальных. Арс уже хочет пошутить про этот самый криминал, но вид полуразваленных домов, кучи мусора и одетых как-то до нелепого грустно и бедно людей — преимущественно афроамериканцев — удручает донельзя, поселяя в сердце какую-то обреченную скорбь по всем несчастным этого мира. Он быстро затыкает рот, и дети, носящиеся с полными мусора и каких-то вещей тележками, беспечно перебегают дорогу чуть ли не у них под колесами. — Может им денег дать? — спрашивает Арс. Он задает этот вопрос не Антону — самому себе и своим принципам, но Шаст вдруг наклоняется вперед, кладет свою руку, жестко накрывая ей ладонь Арсения — не давая убрать ее с руля. Этот жест сдерживающий, никак не интимный и не доверительный. Но Арс шумно сглатывает — рука у Антона теплая. — Притормозишь немного — и увидишь, как они лезут за пояс джинс. Антон смотрит ему в глаза. Антон говорит: — Езжай дальше. Арсений жмет на газ — все еще помня о детях и не проезжая быстро. Он сжимает пальцами руль, и Антон только тогда убирает свою руку. Они приезжают в отель через час, проводя его в расслабленных разговорах о чем-то очень отвлеченном, и заселяются. Номер у них наконец-то более-менее большой, они привычно скидывают на пол сумки, переодеваются, и Антон говорит: — Давай сначала пожрать на утро купим, а потом поедем в город. Арс соглашается, и они идут в небольшой магазин через пару домов от отеля. Идут рядом, плечом к плечу, и это становится негласной поддержкой, успокаивая и расслабляя. В каждом незнакомом городе им нравится ходить рядом, касаясь плечами, чтобы куртки терлись друг об друга и шуршали, чтобы не надо было задавать какой-то вопрос громко — достаточно чуть повернуть голову и чуть ли не шепотом выдохнуть свое откровение. Чикаго крутой. Они остановились не на такой уж окраине — и очень далеко от гетто. Им спокойно и до подрагивающих кончиков пальцев хорошо. Антон слегка обгоняет, и Арс замечает одну почти — не — особенность, но Шастун стягивает с головы капюшон и идет по улице спокойно, касаясь его плеча и не пытаясь закрыться от всего мира. Шастун стягивает капюшон — и Арсений наконец видит, как ветер треплет волосы на его затылке. Арсений замечает всё: и мелкую родинку на носу, и легкую царапину от бритвы на челюсти, и то, как он моргает часто и жмурится от ветра в лицо. В Чикаго тепло — они расстегивают куртки, но руки держат в карманах и Антон на лямке рюкзака — Арс решил свой не брать, все равно они не купят так уж много. Арсений думает, что за эти три дня в Америке они словно бы потеряли что-то свое — и теперь у них все общее — и еда, и машина, и номер, и воспоминания. У них общая радость от нового города и общая печаль от нежелания возвращаться обратно. У них общие разговоры и общее тепло в грудине, в клетке из потрескавшихся от однообразия ребер. Они едут до центра на метро, и метро в Чикаго ужасное. Откровенно стремное и сложное. Они чуть не теряются. У них общие улыбки в вагоне и общие взгляды друг для друга, а еще колотящееся о клетку ребер сердце — свободный орган, азбукой Морзе твердящий: выпусти. Они кивают друг другу на выходе из подземки, как бы говоря: «Выдыхай». Они поддерживают друг друга, чтобы была возможность не потеряться самому. Они все еще до истошного вопля хотят друг друга спасти. И это желание настолько естественное, откровенное, сильное. Оправдывающее здесь каждый чертов шаг. Уже вечереет, Антон с Арсом подъезжают к военно-морскому пирсу — а там царит праздник жизни, и он захватывает своими щупальцами дыхание и с головой окунает в огни — а ты растворяешься и расслабляешься, потому что вокруг бегают дети, смеются подростки и пожилая пара смотрит на вас спокойно и равнодушно. Колесо крутится медленно и горит ярко, и волосы Арса ловят этот свет, а мелкие огоньки пляшут и запутываются в его прядях и гладят его кожу. — Го в тир, — говорит Антон, заприметив небольшую палатку. — Ты хорошо стреляешь? — Отвратительно. — Я тоже. Это не такая уж и правда. Антон стреляет более-менее сносно, и большой тучный мужчина одобрительно кивает головой и улыбается им обоим. Арсений тоже соврал внаглую, потому что стреляет он не так уж и плохо. Тоже сносно, по крайней мере. Они прицеливаются и пристреливаются по одному разу, пока пули не заканчиваются, а потом Антон хмыкет и говорит, поворачиваясь к Арсу: «Неплохо». И они начинают соревнование. Оно негласное и почти незаметное для других, но их подогревает, и азарт затапливает мысли, и по венам течет возбуждение — такое, от которого перехватывает дыхание и совсем слегка путаются мысли. Они друг друга не жалеют — ни в игре, ни в жизни. У Антона в башке стучит No reason, и он отбивает ногой в ритм. Прицеливаются долго и стреляют быстро — рассчитав всё до малейшей оплошности. Раз выстрел. Два — мимо. Три — тоже, но Арс попадает. Четыре — попадают оба. Пять — Арс промахивается. Еще несколько выстрелов — Антон выигрывает благодаря только на одну больше сбитой мишени — они жмут друг другу руки с гротескно-долбанутой вежливостью. — Прекрасная игра, граф, — говорит Антон, еле сдерживаясь, чтобы не заржать. Он готов играть до конца и любую роль — пока ему будет так спокойно. — Поздравляю с победой, — Арсений чуть склоняет голову набок — преувеличенно учтиво. У них лица серьезные, а губы — мелко подрагивающие в еле сдерживаемой попытке улыбнуться. У них ладони теплые, и никто еще не прервал это рукопожатие. Его прерывает мужик-инструктор, хозяин незамысловатого аттракциона. Он протягивает Антону игрушку — белого симпатичного медведя — небольшого, слава богу, и Арсений зажмуривается со всей силы, чтобы не заржать в голос. — Переста-а-ань, — тянет Шаст, слабо толкая его в плечо. — Димкиной малой привезу. — Оставишь себе как трофей. Антон улыбается, засовывая медведя к себе в рюкзак. Они плетутся дальше, и ни о каком соперничестве речи не идет — готовые соревноваться только во время игры — и там они будут безжалостны друг к другу и глотки порвут за победу — но оба слишком уважают своего визави, чтобы позволить себе обиду, агрессию или гонку в обычной жизни. Они оба — ни капли не конфликтные, но они оба азартные. И азарт — горячее возбуждение, которое можно сбить в клубе. Арс смотрит любые заведения неподалеку, и в Чикаго дохрена джаз-блюз-кафе, но им хочется под жесткое электро, чтобы басы по ушам и куча незнакомых людей вокруг. Достопримечательности Чикаго обследуют завтра, а на сегодня план — оторваться и узнать о его грехах. Клуб душный и с кучей народу, он находится не так далеко от пирса, и они заходят туда бодрые и предвкушающие веселье. Музыка бьет по ушам и голове, и сердце бьется с ней в такт, Антон слегка тычет Арсу локтем под ребра и говорит: — Сначала мы напьемся. Арсений соглашается безропотно, потому что сразу пускаться в отрыв в незнакомом месте им не хочется. Арсений соглашается, потому что за руль только завтра вечером, и он может, черт возьми, себе позволить. Арсений соглашается, потому что они собираются напиться не от отчаяния, а для веселья. Они продираются через толпу пьяных и полупьяных, и Антон болтает себе под нос что-то типа: — Сорри, гайз, сорри… блять, сорри, леди… У бара выпивают по несколько шотов текилы — ладно, по пять, и Антона разносит как-то слишком быстро и весело. Арсения тоже ведет, и в голове поселяется легкость — она подхватывает невесомое настроение и кружась с ним уносится на танцпол. Арсений не уносится — он пьет еще и еще, и Антон пропускает всего лишь одну, но не собирается его догонять. Антон смеется чему-то — Арсений не слышит, что он там лопочет, но парень утыкается ему лбом в плечо, как тогда, в Питтсбурге, и тяжесть эта вспыхивает нежным воспоминанием. Им хорошо, и Арс кладет одну ладонь на его плечо — на его затылок, где пальцы касаются коротких волос — они мягкие, замечает Арсений, мягкие и шелковые, и в них хочется зарыться пальцами, но нет. Он пьян, и ощущения сливаются в бесконечный поток чего-то настолько контрастного, что оно в итоге смешивается в единую какофонию — хаос клубов, вседозволенность и витающая в воздухе сексуальная напряженность — вот оно, лицо клуба, где пьяное бестолковое веселье, неосознанные его причины и возбуждение, которое выливается в бешеные танцы, как способ разрядиться и выбросить вовне всю неудержимую энергию. Они оба слишком долго не находили ничего хорошего в жизни, и теперь они находят покой там, где можно всё и хочется многое. — Пойдем, — говорит Арс, наклоняясь к Антону. — Танцевать. Шаст пьян, и теплое дыхание мужчины — достаточный для него триггер и достаточная причина, чтобы послать нахрен всё и всех, и наконец делать что-то, что не тащит за собой волоком скорбь, а ведет впереди удовольствие. У-до-воль-с-т-ви-е — вот зачем они здесь. И танец расслабляет похлеще отборной травки и заряжает одновременно — как энергетики, кофе и адреналин, бешеным водоворотом гоняющий по венам кровь. Все мелькает, огни светят и видно с трудом, толпа качается в разнобой друг другу, но в такт музыке, и это странно и веселяще одновременно, а еще в них обоих почти десяток шотов и пока хочется не блевать, но отрываться. Тело расслаблено и тело свободно, кто-то касается их то тут, то там, и это не волнует — не волнует вообще ничего — кто-то сталкивается с ними локтями, кто-то несильно толкает в спину — физический контакт — константа любого клуба, и люди не извиняются, вы не извиняетесь тоже, все плывет и смешивается, и Антон пьяным счастливцем отдаётся музыке, забыв о неудобстве и забыв обо всем. Он — призрак безмолвной дороги, случайно забредший сюда от усталости, и здесь его не принимают — но и не прогоняют тоже, так что все как бы становится на свои места. Они танцуют до поздней ночи — считай до утра, и под конец еще догоняются парочкой шотов, а потом выходят с расстегнутыми куртками в ночь и не могут надышаться прохладой. — Такси или сначала гуляем и трезвеем? — спрашивает Арс, и Антон улыбается ему пьяно и счастливо. Он не отвечает, достает из рюкзака, который им еле удалось оставить в гардеробе вместе с куртками, сигареты и прикуривает себе, пряча робкий огонек ладонью. Они, не сговариваясь, идут вперед. Просто вперед. Без цели. Арсений смотрит на пропащего пьяного парня украдкой и хочет его спасти. До сжимающихся в агонии ребер хочет. И не потому что его учили помогать людям, а потому что он сам выбрал это — помочь. Единственный мелкий козырь Арса в этой игре — его желание сделать жизнь Антона хоть немного лучше. Но у него есть Джокер веры. Веры в то, что Шаст сам себя вытащит, а он, Арсений, поддержит и поможет — однозначно и бескомпромиссно — он поможет, даже если себе во вред. Он поможет не потому что его учили, а потому что Антон этого заслуживает. Потому что когда Антон улыбается — что-то светится внутри этого человека — тот неизбежный огонь, за которым хочется идти, к которому хочется тянуть руки, завлеченному его красотой. У него зубы с щербинкой, родинка на носу и удивительная мимика. На него хочется смотреть. Когда Антон улыбается — что-то внутри Арсения сдается, просится на волю доверие, просятся откровения, которые еще не сформированы в голове толком, но уже облачены в слова. Когда Антон улыбается — ему хочется доверять. Они ловят такси пройдя лишь пару зданий от клуба, потому что, блять, они устают жутко, и ноги заплетаются смешно. Таксист везет их в молчании, пока они переговариваются на русском между собой. Антон говорит что-то типа: — Не дай бог мы завтра проспим. — Нам выселяться из отеля в десять. Максимум. — Да ебаный в рот… Смотри. Сейчас три — ляжем в полчетвертого где-то. Проснемся в девять… Ты протрезвеешь за пять часов?.. — Может продлить номер? — На двое суток? Ха… а можно. Тогда выселимся чуть ли не в пять утра послезавтра… или завтра. Блять. — Уже завтра. — Окей. Они молчат до конца дороги, и Антон просит водителя остановиться чуть раньше. До отеля — минут десять ходьбы, вон даже виднеется магазин, в который ходили утром, и они расплачиваются и вылезают из машины. Антон снова лезет за сигаретами, хватает одну губами и сжимает пачку окончательно. Смотрит на Арса, говорит: — Последняя. Арсений не отвечает, и они продолжают идти вперед, не столько потому что стремятся прийти куда-то — сколько потому, что желание идти, делать что-то — отчаянное, тяжелое и скорбное желание не потеряться, не остановиться — оно въедается под кожу и кислотой гоняется с капиллярной кровью — оно плавит тело, и Арсений просит: — Расскажи, как ты… встречался с парнем. Он пьян и ему интересно, а последние барьеры неловкости они уже перешагнули с доверием и разговорами в машине — где собственные слова вышвыривали из глоток и лезли пальцами под кожу, лишь бы найти там куски откровений, сросшихся с телом. Арсений делает первый шаг, когда из-за выпитого пропадает страх что-то испортить. — Как я… что? — Антон смотрит на него и хмурится слегка, а потом вспоминает: — А! Что, тоже хочешь попробовать? — спрашивает насмешливо. Он докуривает, выдыхает последний дым и смотрит на Арсения, чуть наклонив голову. Арс хмурится, мотает головой, а Антон думает о том, что уже к нему привязался и уже отказался с этим бороться. Привязанность Шаста одновременно и предполагала влечение и нет — потому что Арс повода как бы не давал, так что Антон предпочитал подобные мысли пресекать на корню и наслаждаться происходящим, пока оно есть. Он привык к малому — и он боялся многого. Арсений повода так и не дал, и этот вопрос — он ничего не значит, но Антон останавливается посреди улицы — они одни, и темнота ночи запутывается в голых ветках над их головами. Арсений останавливается тоже. Холод забирается ему под воротник и опоясывает шею своими пальцами. Они смотрят друг другу в глаза — долго и молча. Дерево закрывает фонарь, свет слабый и рассеянный — он еле касается их силуэтов. Они смотрят друг другу в глаза — и не видят лиц. — Эй, — зовет Антон. — Хочешь? Он не уточняет. Арсений не отрицает. Но и не соглашается тоже, так что Шаст не смеет нарушать границу. Дышит почти-спокойно, а сердце беспомощным мотыльком бьется на еле видимый свет — отчаянно, убивающе, загнанно и перепугано. Антон не выдерживает, говорит шепотом: — Иди сюда. И подходит сам — делает осторожный шаг в пропасть. Арсений не отшатывается. Не отстраняется. Антон тянется к его губам — ловит последний выдох и касается их — тонких и теплых — касается осторожно, ласково — он трогает чужие губы своими, и крышу не срывает — но ноги подкашиваются, и сердце в последнем вскрике вырывается из грудины — потому что привязанность его наконец находит себе место — и находит выход. Потому что он не целует по-настоящему — касается, безудержным жестом накопившейся нежности, срывает вдох, глаза закрывает, обнаженный и беспомощный — осторожный и неверящий — наполненный болью и надеждой, застывший, потерянный, — он забывает все свои чертовы слова про реальность и настоящее, про момент и про его значимость — теряется во времени и пространстве, падает в туман и до режущей верности хочет остаться там навсегда. Делает осторожный шаг в пропасть — и, готового упасть, его поддерживают. Арсений подается вперед, и выдох уже общий, а его губы прижимаются сильнее и рука ложится на затылок, притягивая еще больше, еще отчаянней — вплавляя, сливаясь. Антон пахнет сигаретами, алкоголем и собой. Антон на вкус горький из-за курева и из-за своей жизни, а еще он целуется так, будто у него в мире нет никого ближе, чем Арсений. Будто нет никого, кроме Арсения. Он целуется так, будто всё неважно и будто он давно этого ждал, а еще так — словно Арсу уже удалось его спасти. Он целует отчаянно и горько, и во всем его теле — тревожность, а губы пропитаны сигаретами, и он царапает затылок Арсения своими короткими ногтями, и он прижимается еще ближе — словно замерзнув и словно ничего в этом мире нет важнее. Арс знает: нет ничего откровенней этого слепого, полуразрушенного поцелуя — они друг другу под кожу лезут и внутрь, режут мышцы, кривясь от чужой боли, и нет здесь удовольствия — здесь удушающий тяжелый пласт правды — здесь задыхающееся в агонии осознание — я рядом. Время не останавливается. Мир все так же несет с бешеной скоростью события, но в этом распахнутом моменте останавливаются они. Антону кажется, что посреди темной ночи, даже с закрытыми глазами, он видит свет. И воздуха не хватает, и легкие прошибает колкой болью, и пальцы цепляются за чужой воротник и за чужое существование. Арс отстраняется первым, но Антон не может его отпустить. Касается замерзшими руками шеи и гладит большим пальцем по щеке. Дыхание у Арсения — теплое. Оно ложится Антону на губы отпечатком, и каждый его последующий вздох — там. На чужих губах. — Пойдем дом… в отель уже наконец, — говорит Арс. Говорит чуть улыбаясь, подтверждая — они сделали всё правильно. — Да… да, пойдем. Антон заторможенный и напряженный, у него мысли в голове путаются в один огромный неаккуратный клубок, и сердце колотится бешеным зверем, почуствовавшим за прутьями клетки свободу. От лица Арсения Антон руку убирает — отдирает — с болью. Они все так же идут рядом — и вроде бы ничего не меняется, только чужие губы уже знакомы на вкус, и это очередной виток спирали, еще один пролет лестницы в небо, новый рубеж, огромный пазл с началом очередного — будто бы главного — рисунка жизни. Их застывшие тела и инфантильные мысли сдирают с себя ледяную корку, и огонь внутри распаляется опасным жаждущим пламенем — плюётся скорбью и питается жаждой жить. Они идут по пустынной улице вдвоем и рядом, и ветер касается лица аккуратно, гладит своими пальцами скулы и губы. Антон молит свое глупое сердце сделать хоть один удар во имя жизни, но оно бьется лишь потому, что рядом Арс.