На самом западе Техаса

Они целуются прозаично и банально, только зайдя в номер: Арсений прижимает парня к стене и прижимается губами к его — уже не ласково, уже не трепетно — нагло и с азартом, и Антон принимает такую игру — ошалело улыбается в чужие губы и руки кладет на плечи, спускается к бокам. Возбуждение прошибает током, азарт льется с кровью по телу, а неожиданная вседозволенность распаляет — это уже не откровение, оно закончилось посреди темной улицы Чикаго — это желание, и оно змеей опутывает тело, начиная медленно душить. Арсений бы никогда не поцеловал так девушку — жестко, кусая и сжимая пальцами ребра, до боли и до короткого резкого выдоха прямо в губы. Антон на вдохе касается его груди своей, его бедро упирается в низ живота — он высокий и неудобный, он заполняет мелкий коридор собой, и им чертовски мало места. От Антона пахнет сигаретами и горной свежестью — его запаха много слишком и много до боли, так что впору бы задохнуться, делая вдох. Они пьяны, и они не могут оставить губы друг друга. Арсений не брился уже второй день, и Антон колется о щетину губами и кончиками пальцев, но это не отрезвляет — заводит еще больше, как и чужие руки на ребрах. У Антона сердце колотится почти болезненно. Он не может вздохнуть, потому что Арсений закрывает глаза, когда между их губами остается меньше сантиметра. Арсений закрывает глаза еще до — и Антон не знает, можно ли лучше сказать о доверии. И после этого последние мысли стремительной стаей перелетных выселяются из головы, оставляя только эмоции — Антона прошибает электрическим током, сшибает с ног и затягивает воронкой полузабытых желаний — его петля на шее затягивается, но это петля привязанности, и разрубить ее сил не найдется — по крайней мере сейчас. И не потому что не получится, а потому что не хочется. Петля душит вместе с нехваткой воздуха и нехваткой времени, чтобы вдохнуть. Антон делает шаг в сторону и к кроватям, почти толкая Арса ладонью в грудь. Арсений отстраняется — у него влажные губы, растрепанная челка и сбитое дыхание. А еще у него пожар в глазах — синее пламя, синее — но не холодное. — Куртку хотя бы сними, — говорит мужчина, и Антон смеется, прикасаясь своим лбом к его — ударяется слегка, но голову не отводит, а потом касается губами — быстро и неловко, как будто проверяя, что ему еще можно. Проверяя, удостоверяясь, что еще ничего не закончилось и не будет стремительного краха, если они отстранятся друг от друга. Ничего не произойдет, если они перестанут целоваться. Демоны не протянут свои когти к его робкой вере, не переломят хребет их стальные челюсти, и он не падет во мрак снова, запутываясь там окончательно, не проломит дно изрубцованной спиной, не задохнется от удушья и от того, что все несется с огромной скоростью в кювет, как вертящаяся бешеным колесом машина. Арсений рядом — он стягивает свою куртку и кидает ее на комод-тумбу, а потом снимает обувь, и Антон снимает тоже — неловко и судорожно, путаясь в рукавах и в шнурках, а пальцы трясутся нервной дрожью и желанием. Демоны прячутся во мрак снова, и их шипение — вымышленный треск пожара — оно не слышится из-за дыхания Арса над ухом — оно впервые не слышится совсем, и последний барьер падает. И последний барьер падает, господи. Рушится огромная вековая стена — с крахом и с грохотом, так что закладывает уши и пыль бьется в лицо, а Антон стоит посреди этого падения собственной скорби и будь у него чуть больше сил — он бы смеялся в лицо смерти, а так он просто стоит пораженный, застывший, потрясенный открывшимися дорогами, пока Арсений касается его щеки. Ведет большим пальцем по подбородку, по линии челюсти и к скулам — и его пальцы стирают невидимые метки пепла на лице — знак пережитого, незабываемая утрата. Арсений эту утрату не вытирает полностью, но мажет поверх своими пальцами — и она начинает выцветать. Они валятся на ближнюю кровать — кажется, ее занимал Арс, и Антон ложится на него сверху — он тяжелый и длинный — их ноги путаются, Арсений шипит что-то недовольное ему в ухо, и Шаст усмехается, приподнимаясь на локтях и опираясь на колени — а вот тебе и первое существенное отличие от девушек — гребаный Шастун тяжелый. Но гребаный Шастун целует снова, прикусывая нижнюю — оттягивает зубами и руку кладет Арсению на грудь, под сердце, загнано бьющееся в ладонь. Теперь Антон опирается на его грудину, и это все еще неудобно. На них все еще куча одежды, и руки до тела так и не доходят, Арсений лишь задирает эту офигенную розовую кофту парня и касается наконец кожи — она лихорадочно горячая, и кости режутся тупым лезвием. Антон целует его лицо — касается губами и своим дыханием скул, трется носом о щеку — он нежный и требовательный, он путает свои пальцы, кольца и браслеты с волосами Арса, он целует угол губ и подбородок, и чертова щетина колется. Он закрывает глаза — и видит Арсения. Он делает вдох — и чувствует его запах. Он от Арса не избавится и не вытравит его из башки своей, потому что все началось, когда тот позвонил ему бухущий в хлам, пережевывая свое откровение в трубку. Все началось, когда этот мужик сказал уже постылое «во мне ничего нет» — тогда, или даже раньше. Начало не имеет значения, потому что оно уже случилось, и теперь помечено ладонью прошлого. У них есть сейчас, где Арсений шипит тихо и с напускным недовольством, касаясь ладонью его бедра: — Боже, да поднимись ты уже, ты мне сейчас весь хер отдавишь… Антон смеется ему в лицо и ему в губы, целует коротко и улыбается снова, а Арсений вспоминает, что они все еще достаточно пьяны, и ото рта Антона пахнет алкоголем, и от волос — сигаретами. А еще у Шаста дохрена колец на пальцах, и они цепляются за волосы и царапаются как-то приятно, не отвлекающе. Арсений целует его медленно, пошло, с языком — почти вылизывает, и Антон жмется сильнее, прогибаясь в пояснице, выдыхает судорожно и довольно. Он все еще требовательный до ласк и соскучившийся по вниманию — он тащится от любого физического контакта, и Арсу эта отзывчивость доставляет, до подгибающихся кончиков пальцев и сухости во рту. Арсений проходится пальцами по его позвоночнику — и если это не эрогенка парня, то хрен знает что еще — потому что Антон выдыхает судорожно, на грани со стоном, глаза закрывает от удовольствия и подставляется под холодные ладони, его тело — подвижное и живое, оно водой течет под пальцами Арса, и опьянение достигает апогея — пьяные от эмоций и ощущений, они целуются медленно и так, словно уже с десяток лет знакомы — словно нет ничего запретного и нет ничего важнее. Антон прикусывает его нижнюю, отпускает тут же и прикусывает снова, Арсений спускает руки ему на ягодицы, сжимает, и парень выгибается с легкой усмешкой. Нет ни стыда, ни нервозности — всё идет так, как должно быть. Каждый поцелуй — падение на доверие, и никто из них не медлит. Закрывают глаза, отдаваясь моменту, и спустя секунду абсолютной, страшной и захватывающей свободы — безжалостно обнажающей твою беззащитность — падают в чужие руки и лица не видят — но запах чувствуют и узнают. Они так сильно друг другу доверяют — что впору бы считать это неправильным, кричать, что так быть не должно, не просыпается обиженное сердце посреди дороги, робко отзываясь на чужие слова правды — на голос отзываясь. К черту. У Антона — последний разрушенный барьер, и осколки его пылью ложатся на плечи. У него последний страх довериться погребен остатками огромной бетонной стены, и вот он здесь — грязный, заляпанный прошлым, уставший и одинокий, немо просящий о помощи и всегда справляющийся сам — вот он здесь, парень, бухающий при каждом удобном случае, — он честен, и он показывает себя Арсению — смотри, на что ты соглашаешься. А Арсений не отвергает, не отворачивается брезгливо, не машет на него рукой безразлично, мол, своих проблем по горло, парень, — Арсений принимает его и целует его. Арсений говорит касаниями — я рядом. Арсений говорит касаниями — я тебя не оставлю. Возбуждение спадает, заполняя грудину откровением. Хочется просто целоваться, хочется ощутить это «рядом» сполна — насытиться им, чтобы найти в себе силы расстаться хоть на время. Арсений снова ведет пальцами по его спине — от поясницы до седьмого позвонка, и у него руки до сих пор не согрелись — прохладные, они то давят с силой, то касаются слегка — чайками летают над спиной Антона, путая в ощущениях, и Шастун снова закрывает глаза — он в венке чужих рук, и ему так чертовски хорошо. Арсений целует его в скулу, в щеку, а потом смотрит в глаза. Глаза у Антона закрыты — но взгляд он чувствует безошибочно. — Мы же не будем?.. — осторожно спрашивает Арс. Его голос разбивает тишину и заглушает бешеное, не знающее куда себя деть сердце. — Нет… — Антон улыбается уголком губ. — Пожалуй, сегодня нет… Арсений кивает осторожно, а потом — касается губами полустертой кривой улыбки. И теплый огонь в груди вьется юркой лисой, прячась в уютную рыжую шерсть. Со временем поцелуи становятся ленивей, медленней, прикосновения более вялыми и застывающими посредине спины, Антон ложится на бок и еще долго гладит плечо Арса, чертит пальцами ключицы, царапает ногтем кадык — а потом засыпают оба — в неудобных позах, все еще в одежде — засыпают пьяные и расслабленные, переплетая ноги и грея друг друга, и Шастун дышит Арсению куда-то в шею.

***

Наутро нет никаких будильников. Как выспятся. Разумеется, не высыпаются. Антон открывает глаза первым — с головной болью, затекшей рукой и ноющей шеей — просыпается от того, что ему чертовски жарко и неудобно, и локоть Арса больно упирается ему куда-то в грудь. Кровать все еще чертовски маленькая и уж точно не предназначенная для двоих. Антону тесно и душно, но он не хочет даже двигаться. Не хочет будить Арсения. Тот дышит ему куда-то в лоб, и Шасту стремно даже голову повернуть, чтобы не ударить Арса по носу. Охренительное утро. В коридоре кто-то разговаривает — речь быстрая, громкая, и Антон представляет итальянцев, спорящих о чем-то в холле. Он ни одного слова не понимает, но все равно упорно вслушивается в иностранную речь, чтобы разобрать и чтобы убить время. У Арса дыхание теплое и щекотливое, и Антон жмурится, пытаясь хотя бы убрать руку с чужого предплечья, но мужик почти начинает шевелиться, и Антон с грустным вздохом кладет ладонь обратно, осторожно обхватывая чужое плечо и медленно проводя пальцами по лопатке. «Вот так, — думает он. — Дрыхни дальше». Арс замирает снова, дыхание выравнивается, и Шаст облегченно выдыхает сам. Наверное, утром им нужно будет поговорить. Наверное, раз уж Антон проснулся первым, ему надо придумать тон и манеру поведения, которой и будут придерживаться после всего случившегося, принимая нежеланные правила. А с другой стороны — к черту. Он даст Арсу выбор — пусть решает, что между ними, потому что, на самом деле, Шастун уже его выбрал и уже нет смысла ему отрицать — Антон пойдет за ним и Антон будет с ним, если ему позволят. Он ведь так ничему за два года и не научился: он же по-прежнему не умеет отпускать. Антон душит надежду и топит в себе волнение. Не признает — но пока мужик спит — это самое спокойное время. Ну ебаный в рот, он готов хоть неделю лежать в этой духоте и неудобстве, с синяком в районе груди от его чертового локтя, с ноющей шеей и неудобно перекинутой через его плечо рукой, лишь бы Арс спал, и у них еще было время. Лишь бы он дрых себе спокойно и не смотрел так, будто все вчерашнее было случайной ошибкой. Конечно, их сонная тишина не продолжается долго. Антон все-таки пытается повернуться, лечь хоть на каплю удобней, и Арс шевелится тоже, а потом вроде как открывает глаза. Шастун этого не видит — он все еще не хочет ударить мужика по носу, и на уровне его глаз — чужая шея. Первые секунды он даже боится пошевелиться, но себе в этом не признается — фыркает недовольно и тихо, и убирает наконец руку с чужого плеча, а потом поднимается, опираясь на локоть, и придирчиво смотрит в заспанное лицо. Арсений смотрит на него в ответ, а потом скашивает глаза к его шее — и Антон готов поклясться, что там алеет вчерашний засос. Охренительно. Шастун собирает все свои силы и силы свыше, чтобы заставить утренний голос звучать нормально. — Утра, — говорит он. — Ты таблетки от головы брал какие-нибудь? Арсения такой вопрос слегка сбивает с толку, и тот хмурится забавно, пока Антон выжидающе смотрит на него. А пальцы предательски тянутся поправить растрепавшуюся челку, но Шастун сдерживается — не сейчас. Может быть — никогда, если Арс так решит. — Цитрамон только… — мужчина трет уставшие глаза. — Он по-моему от похмелья хреново. С утра, да еще и с бодуна, говорить у Арсения нормально не получается. Шаст ухмыляется лениво, предлагает: — Может в аптеку сходить? Мы ее вчера проезжали вроде. — Тебе настолько плохо? — За тебя боюсь, — Антон скалится. — Выглядишь ужасно. — Пошел ты. Арсений шутливо бьет его кулаком в плечо, и нервозность слегка отпускает. Подниматься им не хочется. Думать о случившемся — тоже. Арсений сдается первым, кладет руку Антону на грудь, и кофта под его пальцами мнется непослушными волнами. Он слегка надавливает, и Антону в какой-то момент кажется, что тот сейчас просто скинет его с кровати нахрен. — Всё, вставай давай, разлегся он тут, выйти не дает, — Арс ворчит для приличия и совсем не зло, и Шаста как-то отпускает — а сердце, заботливо укрытое ребрами, плотью и чужой ладонью бьется спокойно и радостно. — Если мы сегодня хоть куда-нибудь хотим пойти, надо вставать сейчас, Тох… Он просит, и Антон жмурится от удовольствия, а потом не удерживается — опускает голову Арсу на плечо, зарывается, пряча глупую улыбку, и Арсений осторожно кладет руку на его затылок, проходится пальцами по волосам, говоря: — Вставай давай. Это было бы совсем по-пидорски, поцелуй Арс сейчас его в голову. Но Арсений дает ему подзатыльник, и всё вроде бы не так смертельно. Антон все-таки встает — медленно сползает с кровати и тут же ложится на свою — по-прежнему в одежде. Но тело наконец-то расслабляется, а постель кажется блаженно огромной. Арсений уходит в ванную, включает там воду, а потом прислоняется спиной к закрытой двери и стоит так несколько секунд. После подходит к раковине и еще долго плещет себе в лицо холодной водой. Черт. Ладно, вчера ничего страшного не произошло. Просто… блять. Они оба этого хотели. Он ведь ехал за этим в ебаную Америку — чтобы понять, чего хочет, и чтобы делать это без оглядки на чужие принципы. Арсений смотрит на свое уставшее лицо в зеркале и тонкие губы — они кажутся лихорадочно-алыми, зацелованными, но это всё — уже прошедшая иллюзия, а глаза у него блестят по-настоящему. «В конце-концов, было бы глупо отрицать, что тебе понравилось, мужик». Он говорит себе это и криво ухмыляется отражению. Блять, ему тридцать четыре, у него ничего нет и до недавнего времени он ничего, в общем-то, не хотел — а вчера они с Антоном целовались полночи, и это не то чтобы дало смысл жизни, но подарило огонь, который не распалять хотелось, бросаясь телом на его алтарь, но продолжая бороться, — его хотелось хранить. Бережно, обнимая слабыми руками и прижимая к груди. Вбивать под кожу, чтобы жегся, кусался огнем, пока ласковые пальцы будут касаться языков. Это лицо их отношений — они друг друга успокаивают, дают приют под ресницами, в самой глубине ласкового взгляда. Но что бы ни случилось — они будут спасать себя самостоятельно. Арсений будет в него верить — будет рядом, потому что нельзя помочь человеку со стальными ребрами больше — нельзя дать ему руку, нельзя вытянуть. Антон — огонь, он жжется непроизвольно, но неизбежно, и он сможет выжечь свою боль до пустоши и сможет своим жаром раскалить собственные смыслы, чтобы выковать из них, опаленных, что-то новое и такое же прочное. Арсений лишь создает ему условия — помогает искре разгореться, потому что таких, как Антон, не спасают. Такие горят сами, распаляя пожарище от чего-то внутри, такие не сдаются со смертью, такие вообще не сдаются — это ведь его суть, боже, он закалил себя с рождения или еще раньше, и он не остановится, не падет во мрак окончательно — у него огонь внутри, и там, где его любовь к жизни касается воздуха — там нет тьмы. Арсений будет с ним — не чтобы помочь, теша принципы, а чтобы быть рядом — чтобы найти в этом огне силы выбраться самому и чтобы пламя в его глазах было ориентиром. Антон помогает ему мыслить шире. Антон помогает мыслить свободней. Антон открывает дверь в ванную и застывает на пороге, плечом опираясь на косяк. На нем чисто-черная футболка вкупе с темно-серыми штанами — и он совсем не выглядит по-домашнему — по-бомжацки, если честно, с растрепанными волосами, заплывшими глазами, которые смешно щурит от света, со сложенными на груди руками и наклоненной набок головой. Арсений смотрит на него через зеркало и усмехается: — Что, у меня теперь совсем личного пространства нет? — В одном номере с личным пространством туговато, — Антон пожимает плечами. «Теперь» режет слух. «Теперь» доказывает — Арсений принимает то, что между ними было. — Я нашел у себя аспирин. Тебе дать? — Да мне уже не так хреново. — Ну окей. И… освобождай ванную, я прям чувствую, как у меня из пасти разит. Арс ухмыляется в закрытую дверь: все не так плохо. Им уже не восемнадцать, чтобы после первой ночи неловко смотреть друг другу в глаза, и они оба предпочитают не обращать внимания на случившееся. Не то чтобы не обращать внимания совсем — просто впереди Чикаго и дальше — Техас, так что случившееся просто кажется неумолимой частью дороги — чем-то неотделимым от нее, неотделимым и неизбежным. Часть реальности, отказываться от которой было бы глупо. Арсений смотрит в свои глаза через отражение. Мать с улыбкой повторяла, что они у него невероятно красивые, трепля по волосам. Арсению плевать на собственный цвет глаз, плевать на небритое лицо и на то, как он выглядит. Ему плевать, куда они сегодня отправятся и отправятся ли вообще — ему просто с нетерпением хочется узнать, что преподнесет новый день. Ему фантастически все равно, что о нем подумают — призраком быть удобно. И не нужно теперь считать секунды. Молчание не так страшно. Разговоры не так важны. Всё можно принизить или возвести в абсолют — была бы подходящая ситуация. Билось бы сердце искренне. Арсений выходит из ванной, и Антон оглядывается на звук — он сидит на своей кровати, смотрит что-то в телефоне, и его взгляд спокойный. Он поднимается, откладывая заряжающийся мобильник на тумбочку. Идет в ванную. Разговаривать не хочется. Арс подходит к недокомоду перед дверью, куда кидали вчера куртки — вешает их шмотки в шкаф и находит в своем кармане телефон. Тот светит в лицо и мигает сообщениями от Серого. Матвиенко просит скинуть фотки и спрашивает, не зажрался ли он там часом, пока они надрываются в офисе. Сережа напоминает ему о работе — о прогнившем потонувшем якоре — и Арса буквально передергивает. Возвращаться не хочется. Он пишет Матвиенко, что всё хорошо. Всё заебись, Серый, да-да, сейчас в Чикаго, нет, Антон не бухает, и да, они машину вместе ведут, меняясь. Антон охуенно водит вообще-то. Антон крутой, Серый. Да, мне с ним интересно. Ни на кого я тебя не променял, долбоеб. Арсений переписывается с ним, пока Шаст не выходит из ванной. Арс думает, что они с Матвиенко не пережили ничего грандиозного — они просто как бы убивали время вместе долгих восемь лет, или сколько они там дружат. Но Сережа все еще остается частью его жизни — здоровым пластом, терять который не хочется как минимум из-за привязанности. — Пойдем гулять?.. — спрашивает Антон. Он стоит напротив, и волосы у него мокрые — крупные капли стекают по шее и впитываются в майку. Он прячет руки в карманы спортивок и наклоняет голову на бок. — Конечно, — Арс откладывает телефон в сторону. — Куда? — Ммм, ну сначала за сигаретами, — он кивает сам себе. — Однозначно за сигами, а то утро можно считать неудавшимся. — Окей, и… на завтрак мы уже опоздали, да? — Ну, часа три как, — Антон улыбается. — У нас еще еда какая-то осталась. Пошарь по пакетам. — Пешком же? — Спорим, люди в лифте будут выходить раньше нужного этажа только потому, что от нас еще разит? — Да ну тебя, я цвету и пахну. — Ага, цветешь, как репейник, с этой щетиной и пахнешь вчерашней текилой. Антон вдруг улыбается ему так счастливо и искренне, что эту улыбку хочется выгравировать на внутренней стороне век — запомнить невольно и навсегда. Они переодеваются, ровным счетом не обращая друг на друга никакого внимания — и Арсению всё случившееся вчера кажется не то чтобы колоссальной ошибкой, но просто случайностью. У него образ Антона все еще связан с нежностью, у него в глазах — глаза этого парня, наполненные силой до краев, так что плещется во все стороны и одинокие капли попадают на Арса. Но когда они смотрят на тела друг друга — даже отголосков возбуждения нет — сухое безразличие к телу и дрожащая привязанность к образу. Антон высокий, нескладный, худой — он привлекает не внешностью — своей силой в глазах и тем фактом, что Арсений встретил его несколько месяцев назад, пропащего и отталкивающего — и за это время парень самостоятельно выгрыз у себя боль и выплюнул ее с окровавленной улыбкой — медленно и осторожно взрастил в себе желание жить снова. Когда Арс встречался с девушками — возбуждение было связано с их образами, когда был с Антоном — всё рождалось от настроения и от момента. Всё дело в том, что их отношения строятся не на симпатии — на боли и на отчаянном, бьющемся в агонии ослепшем желании изменить свою жизнь. — Поехали к Мичигану, — предлагает Антон, застегивая пряжку ремня. — Далеко отсюда? — Ну… Далековато. Но оно того стоит, поверь мне. Арс соглашается, пожимая плечами — ему не хочется выбирать понравившийся больше штат или лучший город — всё есть часть дороги, и дороги прекрасной. — А хотя знаешь… — Антон ложится на кровать, хватая телефон, — есть еще один вариант. Можно опять на пирс, там рядом Огайо стрит бич. Ты как? — Давай туда, — соглашается Арс, натягивая байку через голову. У них отель в офигительно спокойном районе — и в какой-то момент, выходя из здания и смотря на улицу — на спокойную улицу, с редкой зеленью и все еще наполовину голыми ветками, с безразлично спешащими куда-то людьми, с уезжающими вдаль машинами, аптекой и магазином рядом, с разгуливающими медленно голубями — им кажется, что они уже давным-давно живут здесь, что они сроднились с этим районом намного раньше, чем приехали сюда. Антон смотрит сигареты и хмурится, спрашивая у Арса: «Power? Strong? Как «крепкость» будет вообще?.. Щас даст мне бабские какие-нибудь». Шаст покупает три пачки сразу и раскрывает одну, даже не успев выйти из магазина, и Арсений замечает: у него чуть ли не пальцы трясутся, так хочет покурить наконец. А когда затягивается — боже, он закрывает глаза от удовольствия и скуривает одну буквально в несколько затяжек — Арс пораженно смотрит на него, пока парень тянется за второй. Он дымит нещадно, и Арсений хмурится, идя слегка подальше. Антон отворачивается, выдыхая дым, чтобы на мужчину попадало по минимуму — и это прежняя незаметная забота с его стороны. Антон мнет пачку у себя в кармане, пока они идут к метро. Они снова касаются плечами — куртки уже привычно трутся друг о друга, и Арсений рассказывает, как они с Серым ездили в Берлин пару лет назад, Антон рассказывает, как он отговаривал друзей везти марихуану из Амстердама и как те повторяли, что можно притащить макароны, и за это, даже если найдут, хрен что сделают. Шаст рассказывал, как они полгорода облазали за этими макаронами, не найдя их в итоге, выкурив пару косяков и поехав домой. Арсений рассказывает, как он пытался заниматься серфингом и как чуть не потонул, запутавшись в этой веревке, или как оно там называется, которой тебя привязывают к доске. Рассказывает, как рассек себе подбородок, и ему прямо там, в больнице накладывали швы, которые разошлись буквально через пару дней. Оказывается, они оба в свое время были в Италии, в Германии, Франции, в паре городов Австрии — и на пустом месте рождаются тысячи тем для обсуждения. Они говорят о городах, о еде, о людях, о достопримечательностях, о магазинах и о зоопарках — о чем угодно, что только удается вспомнить с различных поездок. На самом деле, у них еще куча историй, которые хочется рассказать. На самом деле, для Антона подобное общение вместо воздуха и вместо самых замшелых откровений, потому что делиться болью — лишь негативная часть доверия, а делиться опытом — значит переживать старый момент вновь и создавать свою реальность с чего-то, что догорающим пламенем осветит путь — и что станет частью мыслей другого. Они разговаривают долго, шутят громко и весело, и привязанность с каждой секундой крепнет — связывает их руки вместе и крутит своими пальцами морской узел — чем крепче, тем лучше. Их руки связаны доверием и откровением. Они доезжают до пирса, и возле озера холодно. Пляж большой и свободный, но находиться на нем странно — как минимум потому, что впереди раскидывается короткая линия горизонта, и вода кажется частью океана — но никак не огромного озера. Солнце затянуто серыми однообразными облаками, и очертания огромного шара мягко освещают водную гладь. Ветер бьется в лицо и путает пряди волос, Антон накидывает капюшон и втягивает плечи. Озеро кажется бескрайним — как дорога. Еще один вечный символ. Еще одно подтверждение — конца не будет, ты в этом мире на всю жизнь, так что не смей сдаваться — потому что за страданием последует радость, а за ней — страдание вернется снова. Вот она, твоя дорога, где колесо Фортуны бешеным вихрем катится по зебре, и ты каждый раз меняешь направление, но никогда не знаешь, где окажешься в итоге. Антон подходит к кромке воды, и ленивые волны почти касаются его ботинок — а парень не отходит, смотрит вдаль и глаза щиплет от ветра. Арс оглядывается по сторонам — где огромные здания перекрывают небо. Антон следит за его взглядом и фыркает, снова поворачиваясь к водной глади — к оазису спокойствия посреди городской суеты. — Наверное, мы здесь все-таки лишние[1], — говорит Антон. Арс грустно усмехается, стоя чуть поодаль. Он бросает взгляд на семью с двумя детьми — они бегают и веселятся, пока отец смотрит что-то в телефоне, изредка покрикивая, чтобы не ели песок. И эта картина настолько клишированная — настолько реальная и скучная, что от нее становится тошно. Ничего не меняется даже на другом континенте — все мы люди и все мы с утробы обнимаем надежду — а с возрастом душим ее сами, заменяя практичными и бесполезными в итоге целями — мы строим ненужное будущее, пока моменты проносятся мимо, незамеченные. И это жестокая бескомпромиссная правда — никто не удерживает детство навечно — и человек по сути своей не может радоваться каждому моменту — Антон понимает это, и это душит его. Это бьет под дых и жадной рукой вырывает последний воздух из легких — он лишь хочет не чувствовать только апатию и скорбь — и вот оно вроде бы получается, но скоро опять в Москву, и там всё вернется на круги своя — потому что там ничего не менялось. Он говорит это Арсу, и тот хмурится, будто ему больно. — А разве здесь что-то менялось? — спрашивает Арсений. — Тох, здесь тоже все по-прежнему, мегаполисы не сносят каждый день, город — это тупая бетонная константа, просто мы приезжаем сюда в первый раз. — А что нам делать, Арс?.. Я боюсь… — Антон кривится, — боюсь ехать домой. Арсений тоже боится, если честно. Боится приехать и понять, что он по-прежнему не в состоянии ничего изменить. Но у Антона полные карманы сомнений, тормозящие его на пути, и Арсений становится вековой стеной смысла, чтобы не дать парню упасть. Потому что подняться он-то сможет — но черт знает, сколько на это уйдет сил. — Я не знаю, с чего начать, — Антон почти шепчет, и приходится наклоняться к нему, чтобы услышать. — Я не знаю, куда идти. Он в точности повторяет сомнения Арса, и Арсений усмехается ему в лицо, смотрит в глаза и цитирует парня: — Сначала уходи. А потом начинай искать. Они ходят по кругу несчастного разговора и тонкого лезвия осознания — а пора бы уже действовать. Им и хочется обоим — потому что просто смотреть, куда катится твоя жизнь, осточертело. — Арс, — зовет Антон. — Арс, — повторяет с улыбкой. — Ну чего тебе? — Сбей меня посреди перехода в Москве, если я ничего не сделаю. «Хоть под колеса лезь, но докажи, что ты не зря просыпаешься, мудак», — говорил Ян. Колеса — крайний случай, конечно, но как стимул очень даже. Арс ржет ему в лицо, и Антону хочется его поцеловать. Как закрепление глупого обещания. Арсений улыбается счастливо — ведь Антон только что признал, что его не надо спасать. Взял вожжи в свои руки и лишь попросил убить, если окажется слишком слаб — но Шаст слабым не был, и Арс улыбается ему в лицо, зная: этот парень сам вручит себе Оскар за спасение и найдет-таки что-то, из-за чего захочется просыпаться по утрам. Арсению не надо ему ничего обещать. Арсению даже не обязательно в него верить. Он прислоняется своим лбом ко лбу парня, и они стоят так долго, успокоенные тихими волнами и далеким шумом дорог. Они стоят так, пока Шаст не кладет одну ладонь на чужую щеку и не касается губами — легко и быстро, утренним ветром, короткой мелодией, дымом от сигарет — он делает поцелуй невесомым и нежным, и это его личное «спасибо». С пляжа уходить не хочется. Они в молчании идут вдоль берега, все так же плечом к плечу, и Антон тянется за сигаретами снова. Арс накрывает его руку своей и опускает вниз. — Здесь нельзя курить, — говорит мягко, чуть улыбаясь уголками губ. Арсений знает: сейчас Шаст будет психовать. — Да они, блять, заебали! — он предсказуемо хмурится. — Везде нельзя, понавешивали своих табличек, сука. Да я уже не могу, А-а-арс… Не, ты тоже заметил? В этом гребаном штате реально хрен где найдешь место для курения. Хоть бы малюсенькую площадку выделили, придурки… Фух, бесят, сука. Арсения психующий Шастун забавляет — до теплого огонька где-то внутри. — Поехали отсюда, а? Арсений ржет уже в голос — но предложение Антона вроде бы серьезное. — Прям уже, да? Хочешь сказать, что от нас больше не разит перегаром? — Да я хрен знает, — Шаст пожимает плечами. — Давай сегодня всю ночь ехать будем. До Арканзаса. — Ты меня в гроб загонишь, — вздыхает Арс. Сейчас четыре дня — и в принципе, если они приедут в Литл-Рок около десяти утра — всё будет шикарно, не считая недосыпа. Они действительно разворачиваются и уходят с пляжа, а там привычным уже маршрутом до метро — даже не путаясь — и к отелю, чтобы выселиться и оставить очередной город позади. Чикаго оставляет после себя неоднозначное впечатление — их недоэкскурсия слишком сумбурная и неполная, и город видится обрывками — яркими огнями клуба, неожиданной страстью и новым этапом их знакомства. Они складываются быстро и выезжают из отеля в шесть вечера. Перед выходом Арсений наконец-то бреется, и Антон выдыхает облегченно: — Теперь ты не похож на бомжа, поздравляю, Арс. — Ой, да брось. У Арсения — расстегнутая куртка, и ее полы колыхаются в такт ходьбе. Арсений говорит: — Так и скажи, что тебе целоваться больно. — Не без этого, кстати, — кивает Антон. Им все еще охренеть как неудобно говорить на эту тему — потому что обсудить происходящее между ними одновременно и нужно, и страшно — как будто в разговоре они могут быть настолько не определены, что оба предпочтут оставить всё как было — только теперь с нарастающей неловкостью. Конечно, никто не подает виду. — Давай я за руль, — предлагает Антон. — А ты ближе к ночи пересядешь. — Не вопрос. Они покидают Чикаго без жалости — и этот город запоминается лишь улочками рядом с отелем, пирсом, озером и далекими огромными высотками. Они не жалеют — в дороге нельзя ни о чем жалеть. Антон едет по ровной трассе, и остатки города мелькают у них перед глазами. Все несется привычно и быстро, и жизнь в дороге кажется самым правильным, на что они могут согласиться, чтобы разрубить вакуум рутины. Они выезжают из города, но дома́ все еще сверкают — ночь медленно и осторожно делает первые шаги — крадется на небо нежным заботливым призраком — и постепенно зажигается свет. На лице Антона — отражение редких огней, а его кольца играются с фонарями, и блики весело и беззаботно скачут по машине. Антон вглядывается вперед, выглядит расслабленным и довольным, а еще — красивым донельзя, и Арс смотрит на него украдкой, неумолимо желая коснуться волос — положить ладонь на затылок, зарываясь пальцами в короткие мягкие пряди. На приборной панели — блики огней, у них перед глазами магистраль с кучей авто и редкие светящиеся вывески — а тачка наполнена запахом Антона — и это самое дорогое, что здесь есть. Он пахнет по-прежнему — горной свежестью и сигаретами — всегда, абсолютно всегда — сигаретами, у него все шмотки пропахли ими вдоль и поперек, вплоть до каждого шва. У него куртку взять в руки невозможно, потому что от нее разит так, что впору бы задохнуться. Антон курит много — и все равно пахнет свежестью.  — Давай поговорим, — предлагает Шаст, и Арсений непонимающе смотрит на него. Если действительно хочется поговорить — в чем проблема начать разговор, а не спрашивать так? Антон на него не смотрит — на дорогу и на огни. — О том, что вчера было… — он запинается, не продолжая. — И сегодня на озере. А, так вот он о чем. — Хочешь спросить, что будет дальше? — догадывается Арс. — И это тоже. — Я не знаю. Антон усмехается. — Если тебя это напрягает, мы можем остановиться на просто-дружбе, — предлагает Арсений. — Не будем лизаться то есть? — Не будем. — Какие еще варианты? Теперь очередь Арсения хитро улыбаться. Не хочет, значит. — Оставить как есть. Не думаю, что тебе нужны клятвы верности и прочая херня. — Конечно, — Антон кивает, а потом смотрит на него, прищурившись. — А-а-арс, хотел спросить… Геями не становятся по щелчку — от одного только взгляда. У тебя же раньше было что-то с парнем? — Ну… — Арсений мнется. Антон ударяет его кулаком в плечо — несильно, даже почти осторожно. — Да рассказывай уже. — Да нечего там рассказывать, — начинает Арс. — Юношеский эксперимент, который затянулся на пару раз. — И все? — Ну, еще до почти-жены было. В клубе. — Не боишься подхватить что-нибудь? — А я осторожный, — Арс усмехается. — Две резинки, чтоб наверняка. — Блять, — Антон ржет, ударяя ладонью по рулю. — И все? — Ну и после неудавшейся свадьбы — я там вообще в отрыв ушел… Это становится похожим на допрос в больнице, Тох, знаешь, типа: «Сколько половых партнеров у вас было?» — Окей, понял, — Шаст кивает. — Отстаю… В отношениях секс — чуть ли не обязанность. У нас так будет? — спрашивает Антон, и Арс неожиданно выдыхает, застанный врасплох. А потом с улыбкой поднимает руки вверх, сдаваясь. — Обещаю: я не буду трахать тебя насильно и не буду устраивать скандалы. — Это кто еще кого трахать будет, — ржет Антон, и вся нелепость разговора как-то растворяется. — А если серьезно — я не представляю, как встречаться с парнем в Москве. — Это точно, — Арс грустно улыбается. — И… не думаю, что это стоит называть «встречаться». — Ты прав, — кивает Антон. — Постарайся… не обращать на это внимания. Ты загонишь себя в ненужные рамки, если постоянно будешь думать о том, что между нами. Огни все так же светят в глаза, и Арс щурится от света фар. Антон перестраивается в другой ряд и в наглую обгоняет синий Ниссан. Они едут дальше — слегка сконфуженные и запутавшиеся, но в голове у обоих поразительно легко — словно все происходящее не имеет смысла — и разговором они уже ничего не решают — у них еще будет время решить все и длинными беседами на полночи, и касаниями. — Я не хочу тебе ничего обещать, — тихо говорит Антон. — И тебя о том же прошу. — Хорошо. В дороге легко принимать решения. Арсений кивает сразу же и соглашается без вопросов — но на самом деле он понимает: они не будут брать друг с друга обещания верности до гроба — в этом нет смысла, потому что Антон уже носит под сердцем чужие откровения, а Арсений сжимает его трагедию в своих руках — они уже доверили друг другу измученные сердца и тот робкий огонь внутри — и им даже не надо об этом говорить. Арсений смотрит на парня и тихо улыбается в пустоту. Вот она, мужик — твоя реальность, которую ты вполне в состоянии изменить, но ты все еще не всемогущ — потому что настоящее — для всех, и каждый сможет оставить свой след. Реальность не зависит только от тебя — она зависит от тебя и от каждого, чье сердце еще бьется не прекращая, как вечное дыхание Земли. И, на самом деле, спастись можно только если тебе хватит сил уважать чужие линии и не лепить свои поверх, потому что твое поле огромно, и на этом вертящемся шаре можно подохнуть, если не хранить надежду и в слепой обидной ярости идти против всех. Их машина плавно едет, освещая фарами трассу, и Антон вдруг откидывает голову назад, говоря со смехом: — Никогда бы не подумал, что ты окажешься педиком. Арсений улыбается, взглядом лаская чужой силуэт. Ему хорошо и спокойно. Они не смотрят друг на друга — лишь вперед и вдаль, но Антон улыбается Арсу — и только ему. [1] — Реальная фраза Антона из фильма «Импровизация: Шоу вне шоу/…»