На самом западе Техаса

Шастун сдается первым — они останавливаются на светофоре — и поначалу Антон смотрит лишь на мигающие секунды и вялых пешеходов. Потом — на Арсения. Антон тянется к нему, чуть не нажимая на педаль газа, и целует — просто потому что ему хочется, и потому что ему не запрещают. Арс удивленно поднимает брови, но Антон — требовательный и пропахший сигаретами — Антон кладет ему руку на плечо и буквально вдавливает в сидение, опираясь на него, чтобы не упасть на автоматическую коробку и не отбить себе к хренам ребра. Антон просил ничего не обещать, но сам он этими прикосновениями клянется. Арс знает: Антон почему-то до боли ненавидит собственное существование и самого себя, но любит жизнь в принципе — и он все еще контрастный до абсурда, но чистый, живой и искренний. Антон целуется так же, как и бухает: начинает с медленных, маленьких глотков — касается губами слегка — а потом, когда туман в голове лишь обнимает плечи — пьет быстро и залпом — и целует точно так же — углубляя, с остервенением и отчаянием, как будто боясь отпустить, зная, что все к чертям полетит, если отпустит. Антон не живет полумерами — он с разбегу падает во мрак, а потом тяжелыми, медленными шагами упорно идет к вершине. Арсений перенимает инициативу на себя — углубляет поцелуй, кладет тяжелую руку на шею и сжимает слегка пальцы, а Антон лыбится бесстрашно и довольно. Арсений чуть отстраняется, ненавязчиво отталкивая парня от себя. — Щас нам будут сигналить, придурок. Если ориентироваться на таймер — им ехать через семь секунд. Могли бы еще, думает Антон. Он кивает, садится ровно и быстро облизывает алеющие губы. Арсений все еще смотрит на него, и дыхание сбитое к черту, и челка снова растрепалась — раздражающе лезет в глаза, так что Арс обещает себе не забыть подстричься, как приедут в Москву. Но сейчас он смотрит на Антона и угадывает в его образе азарт — тот тенью ложится на плечи парня и своим прозрачным силуэтом дышит ему в спину, подгоняя, заставляя не рисковать, но наслаждаться. Антон жмет педаль в пол, и они разгоняются снова — трасса свободная, а у них перед глазами садится солнце — и они тщетно пытаются догнать его, полные надежды и спокойствия. Арсений Антоном восхищается: он сам ничего не делал в своей жизни, его остановка после института продлилась на долгие годы, так что заржавели все желания и амбиции — а Антон раз за разом скидывает с измученной спины печаль и поднимает взгляд. А в глазах у него — вечное, яркое и азартное желание жить. Арсений знает: такие гаснут только со смертью. Арсений знает: такие всю жизнь горят. Арсений им восхищается — и любовь к жизни Антона просто не дает ему самому забиться в печальный угол рутины, не дает ему остановиться — она становится стимулом, потому что Арсу хочется приблизиться и ощутить то же самое. На самом деле, ему не надо спасать Антона. На самом деле, Антон мог бы спасти его. Шастун еле-еле улыбается. Забывший, каково это — иметь в жизни человека, он с головой ныряет в новые ощущения, и те сотнями мелких ярких птиц гоняются по грудине, бьются о ребра вместе с сердцем. Черт возьми, Арсений. Арс. Антон повторяет его имя у себя в голове, и птицы бьются сильнее, кружатся бешеным вихрем и поют громко-громко — они вьются вокруг его разгорающегося огня, и столько красок внутри, что пустоте не остается места. Антон отвык от всего этого: от касаний, от нежности, от разговоров и откровений, от общих шуток и общего потрясения — от желания идти вперед, разделенного на двоих, от чужой веры и от привязанности. Антон отвык — и теперь оно все возвращается — вырывает труп его эмоций из могилы опустошения и встряхивает, вьется вокруг разноцветными лентами, а он лишь робко касается их кончиками пальцев, потрясенный. — А-а-арс, — тянет он. — Что? Антон только качает головой, одними губами произнося «Ничего» — и на мужчину не смотрит — на дорогу и только на нее. Арсений улыбается ему незамеченной ласковой улыбкой и тянет руку — треплет по волосам на затылке, взлохмачивая короткие светлые пряди, и Шаст морщится забавно, жмурится, смеясь. У них перед глазами — все та же дорога, а вокруг открывается природа — огромные деревья и почти севшее вдали солнце. — Как ты понял, что ненавидишь работу? — спрашивает Антон спустя пару минут молчания. Арсений пожимает плечами, кладет руку на подлокотник и смотрит на что-то за окном. Антон бросает на него взгляд лишь мельком, чтобы запомнить его образ и держать его перед собой, когда впереди будет лишь трасса. Чтобы видеть его, даже когда не смотрит. — Я ее не ненавижу, — говорит Арс. — Просто… она мне надоела, не знаю. Работа — как данность, понимаешь? Ты делаешь что-то, к чему привык до скуки, но ты знаешь: на выходе будет гарантированный результат, и это вроде как успокаивает. Антон понимающе улыбается. Он умеет улыбаться так: грустно, не смотря на собеседника — когда лишь прозрачная вуаль печали касается лица. — У меня реально хорошая зарплата, Тох. Мне на все охренительно хватает, только не хочется ничего… и, знаешь, ведь работа отнимает бо́льшую часть жизни — а я просто сижу в офисе, даю распоряжения своим типа подчиненным, пока мне дают распоряжения сверху, — Арс усмехается. — И на это я трачу бо́льшую часть жизни — на то, что мне осточертело и на то, за чем ничего не стоит. — Я буду аплодировать тебе стоя, если ты найдешь баланс, — говорит Антон. — Если получится так построить свою жизнь, чтобы твоя любовь к тому, что ты делаешь, не угасала с годами и приносила реальный доход. Я буду аплодировать стоя, Арс, если у тебя получится воплотить этот идеал. — Но ты же… — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — с легкой улыбкой перебивает Антон. А потом медленно качает головой. — Ты думаешь, я прям двадцать четыре на семь кайфовал от сервиса? Нет, поверь, бывали моменты, когда мне хотелось спалить его к чертям, потому что казалось, будет легче разрушить, чем достроить. Бывало, мне хотелось раздолбать чертов байк еще больше, потому что ничего не получалось. Я не любил свою работу всегда — но я любил ее бо́льшую часть времени. Ты ковыряешься в машине, облившись маслом с головы до ног, у тебя пальцы черные, как нефть, и даже когда приходишь домой — они ж ни черта не отмываются, представляешь? Ты ходишь как бомж на работе, весь в грязи и пыли, а потом твой рабочий комбинезон не отстирывается от слова совсем. — Арс, — зовет Антон. — Нет такой работы, от которой у тебя не будет усталости, и которую ты не захочешь когда-нибудь бросить. Это реальность наших жизней — нам априори когда-нибудь надоедает. Но если, в целом, ты кайфуешь — если приходишь в семь утра, ненавидящий человечество, придумавшее будильники, а потом садишься за полумертвый байк и понимаешь: все идет своим чередом — а утро не такое уж плохое и у тебя вообще-то дохрена работы, так что лучше приступить ко всему сейчас, — если у тебя сердечник чуть ли не до инфаркта о ребра долбится, когда чертову машину удается наконец завести — ты на своем месте. Ты на своем месте — если чувствуешь, что тебе хорошо, и ты делаешь то, что должен. Все дело в том, Антон знает Арсения лучше, чем он сам. — Арс, — зовет Шаст. — Выбрось эти чертовы идеалистические идеи — они тебя сдерживают похлеще рутины. Ты хочешь самого лучшего — и не знаешь, где его взять, хотя на самом деле его нет вовсе. Ты хочешь самого лучшего, Арс, а в итоге это тормозит тебя — потому что на меньшее ты не согласен, а нужного не предлагают… Если хочешь изменить жизнь — наберись смелости не просить многого, а потерять то, что имеешь — и дальше искать самому. Сбрасывай балласт, с которым сроднился похлеще кожи. Антон смотрит на него, и солнце путается в его волосах. Антон говорит с улыбкой: — Охренительно сложная штука, правда? — Это точно. Арс смеется ему в ответ и вместе со смехом вырывает из заледеневших мыслей последние страхи. А те птицами новых идей уносятся прочь — и вот наступает момент. Солнце садится. У них перед глазами — бесконечная дорога, и машина несется вперед бескомпромиссно и неотвратимо. И время несется вместе с их жизнями — сотнями оборотов тонкой стрелки отсчитывает каждый миг реальности. Осознание ураганом врывается в голову. Это жизнь. Это их чертова жизнь. Каждый оборот стрелки — потерянное время. И сколько их таких было — оборотов, которые не хочется отматывать? Оборотов, на которые не жаль потраченных минут? Которые стоят того, чтобы тонкая стрелка сделала еще один круг. Это всего лишь их жизнь. Отрезок времени, который имеет значение только для них самих. Никто не спасается на самом деле — всех ждет один конец, но дороги никогда не бывают закрыты, никогда не прерывается серая полоса и не заходит в тупик. Это всего лишь их жизнь. Страдания бесполезны, но неизбежны. Это всего лишь… Солнце садится. Катится за горизонт по бесконечной дороге, прощаясь с сегодняшним днем последними лучами. Полотно асфальта принимает их страдания и дает приют. Огромный огненный шар стыдливо прячется от этого мира. Дорога передает ему прощальный привет. — Ну пиздец теперь… — Арсений закидывает голову назад — смеется весело и беспечно, громко, и Антон смотрит на него и понимает его. — Что, ёбнуло? — спрашивает, улыбаясь все с тем же азартом. — Еще как. Антон знает: он сам может сколько угодно рассказывать Арсу о жизни и наставлять его, подсказывать — но ведь в итоге Арсений спасётся сам. Потому что без собственного желания трупы не вытаскивают. Потому что им, на самом деле, ничего не остается, кроме как верить друг в друга — хранить робкую искру внутри своего разгорающегося огня. Арсений сможет — Антон знает это так же точно, как и то, что его собственный мрак клубится застенчивыми щупальцами все дальше и дальше. Этот запутавшийся, задолбанный собственной жизнью мужик уже бросил всё на произвол и на костер собственных бесполезных сожалений — и вот его феникс желаний восстает из вязкого болота рутины и однообразия — и бьется в небесный потолок, не зная, куда лететь. Антон не хочет говорить, что они теперь вместе — они были вместе задолго до первого поцелуя, они были вместе с того первого откровения на кухне, с бутылкой сорокаградусного и глупым разочарованием в глазах. Антон не хочет говорить, что они теперь вместе — но он будет сотни раз повторять, что не бросит. На самом деле, у Антона для него — столько нерастраченной нежности, столько несказанных слов, что его порой разрывает на части от эмоций, и уставшее тело трещит тонкими костями — молчавший так долго, ему до удушения воздухом хочется рассказать так много. Арсений предлагает музыку, и Шаст отдает ему свой телефон. Арс долго листает его плей-лист, улыбается одобрительно, хмыкает, а Антон уже давно понял: вкусы у них примерно одинаковые. Хотя бы в музыке. Антон осознает: он до сих пор не знает его любимый цвет, песню, не знает, что тот любит есть и на что у него аллергия — ему на это, в общем-то, почти все равно — парни в основном не обращают внимания на такие вещи — и он не обращает тоже, но ему действительно интересно, когда Арсений начинает говорить о своей жизни. Арсений роется у него в телефоне, а потом откладывает его на приборную панель, и Антон улыбается во весь рот. Это лучшая песня для нежного палящего сердца. Famous last words — My Chemical Romance — это криво зашитая рана, и музыка вскрывает ее заново, делает надрез еще глубже, и кровь льется брызгами во все стороны, и вместе с алыми каплями на свет выходит последняя боль. Они снова поют не в ритм, фальшивя страшно и растягивая гласные до крови из ушей, но впереди — все еще разбросанное по миру полотно дороги, а тачка, пусть и сжирая кучу бензина, едет быстро. Психологи советуют кричать, если боль и отчаяние достигли своего апогея — но у них боль тихая, тянущая, и ее вытравить можно лишь золотыми моментами — поэтому поют, не слыша собственного голоса и задыхающегося от радости сердца. И весь мир становится родным. Арсений смеется, даже не представлявший, что может быть так хорошо. Что может жизнь струиться по венам теплой водой, что воздуха в легких хватать не будет, а глаза отдыхают и наслаждаются, смотря на природу вокруг. И надежда вспыхивает с новой силой — машет крыльями огненный феникс, бьется о грудную клетку изнутри, и от взмахов его огромных сильных крыльев огонь распаляется еще больше — тот огонь, который в объятиях языков своего пламени хранит его необоснованную и неотъемлемую веру вместе с желанием бороться. Джерард поет о том, что больше не боится жить, и распахнутое обнаженное сердце бьется в такт его словам. От Антона все еще пахнет сигаретами, и кольца на его пальцах теперь не ловят блики — солнце село, утянув за собой свет — а сумерки сгущаются, и ночь прячет свою тайну в звездном покрывале. Арсений до сих пор не знает, что делать. Ему некуда идти и неоткуда начинать — но теперь ему не страшно. Он по-прежнему считает, что в нем ничего нет, но теперь это ощущается по-другому. Не быть ничем — вот крик души, уставшей от собственного бунта[1]. Не быть ничем — слабость, которую Арсений себе не позволит. Его душа закрывает рот и продолжает бороться. Его борьба началась задолго до осознания собственной никчемности, и завершением лишь одного этапа этой битвы было пьяное «во мне ничего нет», тогда как душа его позволила себе эту слабость, чтобы потом снова набраться сил и заменить бессмысленное пустое знание на: «Я наполню себя смыслом и спасусь во имя собственной жизни». Они до двенадцати ночи едут, слушая песни и переговариваясь. Ночь закрывает от их жадных взглядов весь мир, чтобы было время смотреть друг на друга. Антону так чертовски хорошо. Это не заменит ничто, думает он, такие моменты не стереть из памяти, такие моменты не вытравить алкоголем из раскалывающейся головы — они вечны, и вечность их прожигает дыру в груди, чтобы через нее проносилось всё прекрасное мира, и всё хорошее от измученного сердца вырывалось наружу глупой быстрой птицей. Антону так чертовски хорошо. Прошлое не стереть, не забыть, но когда реальность отдает тебе всю себя, кладет секундные стрелки в твои израненные пальцы — и огонь внутри горит, горит, вьется в своем танце, а ты с благодарностью смотришь вперед, и прошлое не исчезает — но у боли вырастают робкие крылья, и ты вспоминаешь его с широко открытыми глазами, благодаря за всё. В конце концов, если бы не Ян, черт знает, что бы с Антоном стало. Уже после двенадцати им обоим жутко хочется есть — и Арс предлагает заехать хоть куда-нибудь, они останавливаются в каком-то откровенно стремном городишке, больше похожем на коттеджный поселок, и там из всего круглосуточного находят один лишь подозрительный темный бар. Еду в таких барах обычно не заказывают, максимум — предложат какие-нибудь орехи или чипсы под пиво, но Арс облокачивается на барную стойку и спрашивает про круглосуточный магазин. Бармен — здоровенный мужик, едва ниже Антона, но определенно шире в плечах — он смотрит на них оценивающе и слегка так улыбается — лениво, чуть-чуть насмешливо. А потом говорит, что они с ума сошли, здесь на ближайшие пятьдесят километров в диаметре их бар — единственное место, работающее ночью. Однако люди здесь есть — два мужика разговаривают за столиком около окна, о чем-то споря, еще один почти засыпает около барной, и девушка что-то смотрит в телефоне, обхватив бокал с пивом. Девушка, да еще и одна, — немного странно в такое время, и Арс с Антоном коротко переглядываются, а потом оба пожимают плечами. Арсений все-таки просит хоть что-нибудь поесть, и им предлагают не особо свежий и едва теплый стейк со спаржей или бобами на выбор. Оба заказывают спаржу, и еда кажется прям отвратительной, стейк не просто слабой прожарки, а не прожаренный совсем, и Антон отрезает себе небольшой кусок, придирчиво разглядывая. — Как думаешь, здесь лечат так же, как и готовят? — Если не хуже… — говорит Арс. — А спаржа ничего. — Да она в принципе безвкусная… Испортить ее — это еще постараться надо. — Поражаюсь, как у них не получилось. — А-а-арс, — тянет Шастун. — Сядешь за руль? — Не вопрос. — Отлично… — парень откладывает вилку с ножом. — Тогда давай так: я пью, ты смотришь. — Охренеть заявление, — Арс пораженно смотрит на парня. — Нет, подожди… Но Антон уже вскакивает, идя к бару. Арсений лишь качает головой: хрен с ним, пусть пьет. Пусть пьет, потому что ему уже не больно. Арс с легкой улыбкой смотрит на него — парень что-то говорит бармену, садится на высокий стул, закатывает рукава, и с другого конца бара Арсений слышит, как бренчат его браслеты. Антон оборачивается к Арсу лишь на секунду, подмигивает быстро и снова смотрит на бармена. Тот что-то втирает парню, и по лицу последнего видно: ни черта не понимает, но лыбится с отстраненной вежливостью, косясь на медленно наполняющийся бокал. Антон заказывает пиво, и благодарит бармена кивком — и, боже, серьезно? — «спасибо» говорит по-русски, забывшись. Арс слышит это и ржет тихонько за своим местом. Антон идет легко, обходя столы и стулья, снова бросает взгляд на девушку, проходя мимо, и к Арсу садится, предварительно поставив бокал с громким стуком. — Окей, смотрю… — бросает Арс. — Эта за Вашингтон, между прочим, — скалится Антон. — Меняемся местами. Арс пожимает плечами. Антон делает один глоток, и верхняя губа пачкается в пене. Тот сразу стирает ее языком, и Арсений старается на это не смотреть. Антон выглядит до боли привычно, но так, что от него все равно не хочется отводить взгляд. — Ребят, вы говорить по-русски? Шастун округляет глаза и медленно оборачивается к девушке. Арс выглядывает из-за его плеча, пораженно уставившись на незнакомку. — Да… — неуверенно начинает Антон. — Мы из России. — У меня бабушка живет в Поланд… в Польше, — она поднимает свой бокал и кивает на свободный стул за их столиком. — Вы не будет против? — Конечно нет, присаживайся, — улыбается Арсений. Он галантно отодвигает стул, и Антон не может сдержать довольной улыбки. А словив его взгляд, одними губами произносит: «Джентльмен». Арс улыбается ему, а потом снова обращает внимание на девушку. Та улыбается им обоим и, черт, она крутая. У нее абсолютно не славянская внешность, темные густые волосы, черные, как смоль, глаза и смуглая кожа — а лицо широкое и красивое — она почти не накрашена, а еще у нее ямочки на щеках.  — Тебя бабушка научила русскому? — спрашивает Арсений. — Да, но я до восьми лет жила в Польше… — она задумывается, накручивая прядь на палец. — Это странно, но мы учили русский больше, чем язык страны. — Ты хорошо говоришь, — отмечает Арс. — Спасибо, — она смущенно улыбается. — А вы здесь жить?.. Живете? — Нет, мы только на неделю, — отвечает мужчина. — Отпуск, так сказать. Антон смотрит на него, чуть наклонив голову. А потом вытягивает ногу под столом и ударяет Арсения по голени — не сильно, но ощутимо, и Арс отвлекается. Антон моментом пользуется безошибочно, переводя внимание девушки на себя: — Мы же так и не познакомились, — начинает он с самой своей обворожительной улыбкой. — Я — Антон. Он протягивает руку, и девушка жмет ее своими теплыми пальчиками. Это охренительный ход, добавить тактильный контакт и спросить имя. Один — ноль в пользу Антона, Арс не может не признать. — А это Арсений, — сукин сын даже не дает Арсу представиться, полностью перетягивая ведущую роль в разговоре. Девушка улыбается им, довольная таким вниманием. Они улыбаются друг другу, снова начиная соревнование. — Рута, — говорит она. — Интересное имя, — отмечает Арс. — Польское ведь, да? — Да-да, оно самое… Знать, что означает? Оба качают головой. — Подруга… — Рута застенчиво пожимает плечами. — Слишком просто, правда? — Ни капли, — серьезно кивает Арс. — Я хотела, чтобы мое имя означало что-то более важное. — Ты что? — Антон снова слегка касается ее локтя. — А дружба не важна? Это очень крутое имя, Рута. Подруга — значит понимающая, верная, спасающая, родная — а ты говоришь… — Шаст улыбается ей. — Тебе повезло с именем. — А ваши что значат? Антон выдыхает, отводя взгляд, и здесь он отдает победу Арсению. — Зрелый, мужественный, — самодовольно говорит Арс, и Шаст тихо фыркает в стороне. На самом деле, им вся эта фигня с именами даром не сдалась, но если девушка задает тон разговора — то почему бы и нет. — Антон — вступающий в бой, — говорит Арсений, и здесь он смотрит только на Шаста. Тот ловит его взгляд и наклоняет голову набок, как бы спрашивая «Серьезно?» Девушка тоже смотрит на Антона и говорит: — Как интересно. А вы здесь проездом? Смена темы резкая, но не напрягающая. Антон уже пытается ответить, но Арс опережает: — Мы едем из Чикаго в Арканзас. — Ночью? — Да. — Я всегда боялась ездить ночью, — Рута скидывает волосы с плеч, открывая шею. — А вы молодцы… но Арканзас — дорога не близко. — Мы едем от Вашингтона, — встревает Антон. — Своим ходом. — Должно быть, вы устаете? — Рута пораженно смотрит на него. — Это ведь далеко. — У нас такой способ отдыхать, — улыбается Антон, и девушка улыбается ему в ответ. Они болтают еще около часа, даже завсегдатаи уходят, а Арсений покупает Руте еще пива. Они все еще соревнуются, кто больше привлечет внимание девушки, и это соревнование подогревает кровь, пуская азарт по венам — как тогда, в тире, они любят выигрывать и любят идти к победе бок о бок с достойным противником. Их флирт невероятно отличается. Арсений берет на себя интеллектуальную часть — он рассказывает что-то интересное и захватывающее, говорит легко и красиво, в меру жестикулируя и улыбаясь уголками губ. Антон берет на себя шутки — он расслабляет и вставляет что́-то там, где это уместно, они все еще соревнуются, так что даже не замечают, как неумолимо быстро начинают работать в команде: разбавляют речь друг друга и дополняют ее — они не только задают настроение разговору, но и делают рассказ живым, интересным, они подхватывают друг друга на полуслове, не забывая про Руту, и вот девушка уже смеется вместе с ними, вряд ли даже до конца понимая всё, что они там лопочут. Арсений смотрит на Антона и не может поверить своим глазам. Черт возьми, сколько Арс его помнит, парню всегда было сложно общаться с незнакомцами — он делал незаметный шаг за спину Арсения и предпочитал отмалчиваться в компаниях, — а теперь он открыто флиртует с девушкой и улыбается мужчине, периодически касаясь его ноги под столом своей, он чувствует себя абсолютно легко в разговоре — и если их негласное соревнование помогает Антону отбрасывать тяжелое покрывало вынужденной отстраненности– Арсений готов флиртовать с каждым встречным, серьезно. Потому что Антон больше не закрывается от всего мира. Сегодня он открывается не только Арсению, и Арс так сильно рад за него. Рута говорит, что поедет на автобусе, да-да, здесь ходит единственный ночью, и они провожают девушку до остановки, а на прощание она обнимается — вешается им на шею, и ее волосы лезут в лицо. Они реально подружились во время разговора, и это так странно, но ночь скрывает алеющие щеки Арса и теплую нежную улыбку Антона. Они не обмениваются телефонами, скайпами и адресами — все знают, что завтра придется возвращаться к собственным жизням — и пусть эта ночь останется ласковым воспоминанием — пусть о ней вспомнят только они и тот бармен, протирающий бокалы за стойкой, вынужденный вслушиваться в незнакомую речь. Рута машет рукой на прощание и, заходя в пустой автобус, ни разу на них не оглядывается. Они смотрят ей вслед, пока ночной червь не скрывается за углом. А потом — смотрят на друг друга. Арсений вздыхает, оглядывается и говорит: — Я надеюсь, ты помнишь, как до тачки дойти? Антон округляет глаза с тихим «Блять». — Ну всё, приехали, Тох, — начинает Арс. — Давай тогда разделимся, ты по тому двору пойдешь, а я по этому, и если что — звони. — Ты че, охренел, я боюсь один ходить, — Антон почти в панике качает головой. — Не-не-не, давай-ка вместе, мы же недалеко ушли. Арсений не удерживается, начинает ржать, смотря на парня. — Ты что, реально не помнишь, как мы шли? — спрашивает, изо всех сил сдерживая снова рвущийся наружу смех. — Топографический кретинизм, извините. — Блять, да здесь минут пять по прямой, Тох. — Сука, — Антон несильно бьет его по плечу. — Дурак. Они идут ночью, вместе, плечом к плечу, и Антон закуривает снова, тянется за сигаретами, а слабый ветер бьется в его лицо вместе с дымом, и у Шаста глаза слезятся от этого белого задушенного облака и от этой ночи. У них на каждый километр — новое осознание, и у Антона руки дрожат, потому что не хочется возвращаться. Потому что назад хочется — только с ним, с Арсом, чтобы так же друг друга вытаскивать, чтобы держать за подбородок дрожащими пальцами, обхватив шею теплым шарфом ладоней, чтобы не давать смотреть вниз — не дать опустить усталую голову, держать взгляд, чтобы не видеть чужой боли. Они садятся в машину, и Шаст потерянно смотрит на Арсения, а слова им уже не нужны — им бы касаться, им бы всю свою бедную задушенную нежность вырвать из трепещущего сердца и отдать в чужие ладони, чтобы не жглась так сильно. Антон целует его потерянно, потрясенно, у него руки холодные, и морозные пальцы дрожат. Антон не хочет возвращаться, он тихо, срываясь, говорит: «Арс, пожалуйста, Арсений…» Пожалуйста, не дай упасть снова, я так чертовски боюсь, знаешь. — Я рядом, — шепчет Арс, и мир не замирает, не успокаивается верное сердце, камень с груди не падает — но Арсений говорит это впервые, и последние страхи в голове ложатся поверженными воинами на обожжённую землю — рядом с осколками того злосчастного барьера. — Я с тобой, все хорошо будет… Антону не нужны обещания — ему нужно, чтобы Арс говорил. Дорога милостиво дает приют возле темного неприглядного бара — а ночь холодная и ветреная, они целуются в темноте машины, и тишину разрывают обещания, вырвавшиеся из глотки на выдохе. Есть что-то особенное в том, чтобы просто целоваться. Никакого возбуждения, никакой страсти — откровение теплых губ, где не слова слушаешь — а тихое дыхание. Это — особенное. Арсений знает: им некуда спешить. Арсений знает: им пару дней осталось до возвращения, и как же хочется взять от этих часов всё. У него весь образ Антона выбит на ладонях, и пацан, бухающий при каждом удобном случае, смотрит ему в глаза. Арсений в него верит — верит безоговорочно, сильно, до боли, до обмотанного проволокой сердца, он играет с самой жизнью и ставит на победу Шаста всё. Даже не на победу — на вечную борьбу. Арсений им восхищается — тихо, пораженно, ласково. Арсений будет рядом — как минимум потому, что вера Антона приковывает его к себе, и жертвенным огнем Данко светит там, где другие опускают голову от мрака. Антон просил ничего ему не обещать. Арс клянется не ему — его вере, клянется, что будет сильным, потому что по-другому все мы подохнем, собственными руками возведя цитадель страха и боли. Потому что не поднимаются только мертвецы, а ваше сердце еще бьется, так что о каком выборе речь… Потому что надежда не спасает, а лишь дает силы на спасение. Антон зарывается пальцами в короткие волосы, и его кольца царапают чужую кожу. Когда он целует Арсения, он думает о том, что и надеяться не мог на такое. Чем он заслужил его веру, боже, как смог выбить себе место рядом с ним — если еще колючей зимой Антон, не знавший ничего, кроме боли, протянул ему руку для первого приветствия и тот безразлично жал его замёрзшие пальцы в ответ. Такую веру не выбивают, говоря лишь о боли. Антон ее попросту не заслужил. Но Арсений рядом — и нет сил отказаться от него, нет сил оставить, потому что те дебри осознания, через которые они продираются в чужой безразличной стране, весь этот путь — часть их самих, с каждым откровением связывая больше и больше. Антон отстраняется первым, потому что спина затекает страшно, но Арс тянется за ним, перевешиваясь на пассажирское, и Шаст улыбается ему в губы, осторожно кусая нижнюю. — Пое-е-хали, — тянет парень, и Арсений заводит машину, врубая фары. Антон приглаживает растрепанные волосы и быстро облизывает губы. — Ты спать хочешь? — спрашивает Шаст. — Дорога долгая, с тобой надо разговаривать, чтобы не заснул? — Не-ет, — Арс качает головой. — Далеко не первый раз ночью еду. — Точно? — Сомневаешься во мне? — Ну такое, если честно, — Антон скалится довольно. — Ладно, я тогда на задние спать. — Подожди, щас остановлюсь, пересядешь. — Да я так… — Долбоеб, — бросает Арс, смотря, как парень перелазит на задние сидения. А выглядит это страшно — он несколько раз задевает коленом коробку передач, обувь, придурок, не снимает, и его ботинки вот-вот — и испачкают сидения. Арсений все-таки съезжает на обочину. — Лезь обратно и пересаживайся нормально, дебил, — с улыбкой говорит он. — Не-е-е, Арс, я обратно уже не смогу, — Антон ржет себе, так и застыв, одним коленом на коробке, одним на переднем пассажирском, а руками на задних сидениях. — Блять… я никуда не влезаю… Арс, помоги. — Я уже сделал все, что в моих силах. Арсений разводит руками, сдерживая смех. Придурок все-таки перелазит, чуть не упав, а там скидывает их рюкзаки и куртки на переднее пассажирское, долго ёрзает, пытаясь улечься, пока Арсений осторожно выезжает на дорогу. Спать Арсу не хочется абсолютно — лишь пальцы подрагивают в предвкушении нового дня. Антон засыпает быстро, и Арсений в молчании едет дальше. Дорога ночью однообразная, скучная и темная — мужчина старается не топить, но свободная трасса не оставляет выбора — он жмет педаль газа, и машина послушно разгоняется. Антон дрыхнет до самого утра. Он просыпается лишь периодически, на крутых поворотах или когда Арс останавливается чуть резче, чем обычно, — открывает глаза, ворчит что-то недовольное и закрывает их вновь. Арсений смотрит на него через зеркало заднего и каждый раз бросает что-то типа «Спи давай, не приехали еще». Антон и спит — а просыпается окончательно лишь ближе к восьми утра, и Арсений поражается этому умению парня дрыхнуть где угодно. Сам он нормально спать в машине не может от слова совсем, поэтому почти всегда добровольно вызывается на ночные переезды. — Давай покурим… — просит Антон. Он помятый и уставший — растирает затекшее плечо и потягивается, зевая, Арсений бросает на него мимолетный взгляд и желает доброго утра, на что Антон лишь скептически смотрит, поднимая бровь: издевается или нет? — Дай попить, а?.. — просит Шаст. — Ну возьми сам, — тянет Арсений. — У кого вода вообще? — Не помню… Антон тянется к переднему пассажирскому, куда клал вчера их вещи, шарит по рюкзакам и пакетам, скидывая половину на пол. — Блять, Антон. Арс с укоризной смотрит на него, и парень бросает что-то типа «Я приберусь потом», и Арсений уже лыбится сам: не выспавшийся помятый Шаст — что-то удивительное, наполовину милое, наполовину жалкое, смешное и нелепое. Арс уже давно заметил: ранние подъемы ему не даются абсолютно. Антон наконец находит воду, тянет здоровую бутылку к себе и пьет жадно, чуть не разливая половину. Потом кое-как приглаживает встрепанные волосы и смотрит на Арсения. — Как ты вообще? — спрашивает, кидая бутылку обратно. — Нормально доехал? — Абсолютно, — Арс пожимает плечами. — Буду ныть об усталости ближе к двенадцати — а пока я бодр и полон сил. — Я тебе завидую. А мы где вообще?.. — В Арканзасе уже… Ты такую красоту проспал. — Да? Хорошо, что ты меня не разбудил. Давай все-таки покурим, Арс? Антон говорит «покурим», хотя оба понимают, что курить будет только он. — Даже не думай дымить в машине. Ща съедем. Арсений съезжает на обочину. Они останавливаются посреди поля, с полчаса назад проехав небольшую ферму. Вдали видятся невысокие длинные горы. А воздух свежий и холодный, и сон убирает свои липкие тяжелые щупальца с груди. Погода не очень: ночью вообще моросил дождь, а сейчас лишь небо заволочено тучами и ветер бьется в стекла и в лицо. Мышцы ноют неприятно, и Антон потягивается, стоит только выйти из машины. Арсений выходит вслед за ним, ветер тут же растрепывает его волосы, Шаст смотрит на это и почти тянется, чтобы поправить мужчине челку. Но не делает этого, а Арсений подходит вплотную и лишь касается его плеча ладонью. Просто так. Говорить утром не хочется. Они вместе, а вокруг — лишь природа и тишина. И спокойствие ужом крадется к уставшей груди. Они больше не боятся. Они даже не предвкушают. Есть лишь реальность — где простор раскидывается на десятки километров, а вокруг ни души — никого, понимающего человеческую речь. Лишь они, потерянные скитальцы, уставшие от жизни и упорно пытающиеся ее изменить, лишь они — словно монеты, подбирающие на дороге осознания, услышавшие правду в тишине и увидевшие ее в глазах незнакомых людей, — лишь обессиленные ищущие страдальцы, вечно бредущие вдаль, потому что первой правдой когда-то стало осознание: если ты стоишь на месте — ты двигаешься назад. Шаст курит с оттяжкой и наслаждением, и его ресницы подрагивают то ли от ветра, то ли от дыма. Арсений смотрит на него — и даже не любуется, но понимает: он Антона выучил до малейшего движения, до каждого взгляда и вдоха, ему ведь даже не надо заглядывать парню в глаза, чтобы увидеть там вечный танец боли с надеждой, ему даже не надо его слышать, чтобы знать, о чем он думает — Он Антона выгравировал у себя на ладонях, выцарапал его силуэт на лопатках, выбил его имя на ключицах — он его запомнил и принял, когда идти им обоим было некуда. — Мне здесь нравится, — говорит Шастун. Арс смотрит на него и угадывает в этом лице спокойствие. Не нужно никуда бежать. Не нужно прятаться. Антон курит и смотрит вдаль — и это становится самым мощным якорем посреди их жизней. Антон курит и смотрит вдаль — он расслабленный и открытый, а Арсений помнит про его трагедию, помнит про эту огромную, распоровшую живот рану, кровоточащую все два года, с подгнившими краями — вечно ноющую, вечно бьющую мощными импульсами бестолковое сердце. Арсений не знает — он может лишь догадываться, слепо предполагать, насколько Антону больно. Но Арсений видит его — курящего и спокойного, и нет в этом мире образа сильнее, чем парень, бухающий при каждом удобном случае, нет в этом чертовом мире образа человеческой борьбы искренней, чем он. Это его суть — постоянно подниматься, как тот самый «стойкий мужик»[2]. Солнце прячется за тяжелым беспросветным небом, они садятся в машину, и глаза снова устремляются вперед, к дороге, — всегда к ней. Они доезжают до Литл-Рока, и природа просто поражает — захватывает своей красотой, перекрывая дыхание на миг. Приезжают позднее, чем думали — ровненько к двенадцати дня, и за это время небо светлее не становится — но и дождя не предвидится. Антон гремит браслетами и предлагает зайти куда-нибудь поесть, прежде чем заселяться в отель. Литл-Рок чем-то похож на Питтсбург, только печали в этом городе нет. Антон смотрит по сторонам и задумчиво улыбается чему-то своему — Арсений оглядывается на него — бросает быстрый взгляд, чтобы через долю секунды отвернуться к дороге. Арсению хочется взять его за руку — просто так. Хочется взять его за руку — чтобы сжимал своими длинными пальцами, и чтобы кольца чувствовались при малейшем касании. Он не делает этого — просто потому что за рулем. — Как думаешь, здесь же можно на гору подняться? — спрашивает Арс. — Ты чего? — Да офигительно будет! — Не на ту, надеюсь? — Антон показывает пальцем куда-то себе за спину. — Мы на нее до утра лезть будем. — Давай на мелкую какую-нибудь? Мы же Арканзас[3] проезжали, там прямо над ней скалы. — Хочешь красивенько ебнуться в воду? — Да щас поспрашиваем у кого-нибудь, как там подняться можно. — А-а-арс, ну давай город посмотрим. — Да это само собой, — отмахивается мужчина. — А потом на гору, а? или сразу на гору. — О боже… — Антон с притворной усталостью качает головой. — Ты невыносим, серьезно. Придется ехать за город опять. — Они же здесь недалеко. — Ладно, но сначала — пожрать, молю тебя. — Окей. Они паркуются возле какого-то неприметного кафе, и Антон сразу же оглядывается в поисках таблички с извечным «No smoking» — Арсений следит за его взглядом и с тяжелым выдохом указывает на оную. — Блять, серьезно? — Шаст фыркает. — Я пойду с тобой на гору только чтобы покурить, Арс. — Прекрасно, — мужчина улыбается. — Здесь, кстати, от отеля недалеко совсем, пару километ… — Подожди-ка, — Антон прищуривается, смотря на витрину небольшого магазинчика на другой стороне улицы. — Иди заказывай, я потом подойду. И перебегает через дорогу так, что его рюкзак забавно подскакивает при каждом шаге. Арсений его не слушает — идет следом, и, заметив, куда поперся Шаст, лишь глаза закатывает с легкой улыбкой. Браслеты, конечно. Куча гребаных браслетов и еще всякой бижутерии. Магазин предлагает любые услуги — вплоть до починки, укорачивания звеньев и гравировки. У магазина колокольчик над входом, так что Антон сразу оглядывается, стоит Арсу зайти. Он уже крутится около витрины, и продавец — невысокий мужчина с еле заметной проседью на черных волосах — здоровается с ними, подходя чуть ближе, но всё еще оставаясь в стороне, чтобы не нарушить личного пространства. — Да я быстро, — начинает Шаст. — Я же еще ничего не сказал. — У тебя на лице всё написано, — Антон наклоняет голову набок. — Какой лучше? Он указывает на два совершенно разных браслета, и Арсений лишь пожимает плечами. Браслеты, в принципе, вполне обычные, и каждый из них абсолютно точно подойдет к уже имеющейся пятерке на руке Шаста. — Вот этот, — Арсений указывает на первый — с толстым кожаным ремешком и металлическими пластинами. — Окей, я возьму два. Арс удивленно поднимает брови, усмехаясь. Придурок, честное слово. На этом их посещение магазина не заканчивается — потому что Антон переходит к отделу с кольцами, и там продавец уже становится за витрину, раз за разом доставая Шасту нужный размер. Арсений терпеливо ждет его между отделом с женскими серьгами и мужскими кулонами. Антон что-то спрашивает у продавца, тот ему отвечает и Антон спрашивает снова, пока Арс становится чуть ближе на случай, если парню понадобится что-нибудь перевести. Антон кольца выбирает внимательно, рассматривая каждое, уже отложив минимум три. Если на кольце какие-то руны — он спрашивает, что это значит, если камень — спрашивает, как называется, и, черт, Арсений смотрит на него с осторожной ласковой улыбкой, потому что такого Антона хочется запомнить и хочется целовать — нежно и аккуратно. Такой Антон не выглядит пропащим, в его голосе нет излома, в движениях не видно травмы, а во взгляде — нет той черной дыры мрака, сотканной из боли и скорби. Арсений не знает, каким он был раньше, еще до пожара, но думает — что таким. Он словно видит его прошлого. Словно образ парня, бухающего при каждом удобном случае, стирается на его глазах. Антон покупает два браслета и четыре кольца, кидает маленькие картонные коробочки в рюкзак и смотрит на Арса сытым котом. — Доволен? — спрашивает Арсений, пока они выходят из магазина. — Еще как, — Антон морщит нос и щурится с улыбкой. — Теперь хоть на ту огромную гору. В отеле полноватая блондинка с тугим высоким хвостом и вежливой улыбкой объясняет, что до ближайших более-менее приличных возвышенностей им пилить и пилить, так что это дело займет целый день. Она говорит, что они могут продлить номер и остаться у них на завтра, но Антон качает головой, тихо откликаясь: «Не особо-то и хотелось, пойдем гулять, Арс». Арсений не выглядит особо расстроенным, и Литл-Рок приветливо открывает свои ворота прямо перед их глазами. Они слепо гуляют по городу, ничего о нем не зная. Люди проходят мимо, безразличные к тихо просящим пристанища сердцам. Антон тянется рукой к черным коротким прядям — Арс следит за его ладонью, пока Шаст приглаживает наконец чужую челку — аккуратно ведет холодными пальцами по лбу, зачесывая непослушные волосы. Он касается осторожно. Заботливо. Он смотрит с надеждой. Арсений замечает: у него глаза зеленые, как хорошая дурь — не яркие, не пестрящие бешеным летом — Арсений замечает: он безразлично пожимал плечами, показывая свою слабость всему миру, а теперь трепетно открывает свою силу Арсу — и только ему. Это дорогого стоит. За это хочется бороться. Это хочется беречь. Антон вдыхает свежий холодный воздух и сжимает руку в кулак, пытаясь сохранить след чужих прядей — мягкое вороново крыло на его ладони. Антон замечает: у Арса взгляд спокойный и губы чуть приоткрыты — сухие, и мягкость их изломана мелкими ранками — не кровоточащими, но и не зажившими до конца. Антон замечает: Арсений пойдет за ним. Арсений теперь не откажется, потому что тем немногим, чем он смог заполнить свое бесконечно тяжелое «во мне ничего нет» — стала вера в Антона и его собственное желание менять — бороться, продираясь сквозь осознания, перешагивая через осколки прошлой жизни — режа упрямые ноги и беспомощно закрывая глаза в глупой попытке спрятаться, — а потом понимать, что всё и так летит в пропасть, что рушится всё, как огромный карточный дом, бессмысленно, но с упорством возведенный чужой рукой, — понимать и распахивать воинственную душу, возводить щит из ребер и копьями делать лишь собственные слабые кости — но идти вперед. Антон знает: Арсений не видел в своей жизни ничего хорошего, запутавшись в однообразии, упал ничком в болото рутины — но страшная правда реальности стала причиной, чтобы ее изменить. Всё дело в том, что Антон знает Арсения лучше, чем он сам. Арс в самом центре изломанной души носит надежду, облаченную в неистовое желание быть. Антон знает: Арсений уже поверил в него, пропащего парня, бухающего при каждом удобном случае, еще немного — и Арс поверит в себя. Он не может этого не сделать, потому что Антон в него верит безоговорочно. Антон ему доверяет — слишком сильно, до ненужных откровений, першащих в глотке. Антон говорит: — Его звали Ян. Антон говорит: — Мы познакомились на вписке. Он собирал вокруг себя кучу народа и громче всех ржал. Антон выдыхает: — Я ему не понравился. Слишком забитый, неуверенный — я старался всем улыбаться, пока улыбка не выходила натянутой. Я был ему нахрен не нужен, но мне был нужен кто-то типа него. Я хотел жить по-настоящему, и я не знал, что это такое, а он выглядел так, будто знает всё… Мне восемнадцать, я только поступил в универ и не знаю, куда податься дальше — а Ян старше лишь на четыре года, но уже как будто разобрался со всеми головоломками жизни и теперь просто кайфует. Он кайфовал, Арс, представляешь? От реальности. От воздуха, от удара сердца, от шума мотора, от людей… И он боролся. Я не знал, какие он ставил себе цели, но я знал самое его откровенное желание — он хотел быть. Просто быть, понимаешь? — Антон усмехается, и Арсу кажется, что он на грани истерики. — И у него получалось. У него единственного, блять, получалось… Я его внимание выбил, и когда мне еще не позволили — начал задавать вопросы, — Антон закрывает глаза, выдыхая. — Он не учил меня жизни, он не был похож на какого-то мудреца, которому всё известно, знаешь. Но он показывал мне, что значит жить. Не шататься по огромному шару, вяло переставляя сбитые ноги — а жить. Каждый осознанный вдох. Каждый день. Ты потеряешься среди миллиардов, если не удержишься на этой карусели. Антон выдыхает судорожно. Они стоят возле реки, и ее неприятный запах щекочет нос. У Антона глаза слезятся от ветра. — Борись за свою суть. Выбей свой силуэт на тени этого мира — вот как он говорил… Он не одобрял, что я ушел с универа, но ни слова мне не сказал. Он копался в машинах с утра до ночи, а потом смеялся с Верой Николаевной — она продавала кофе рядом с нашим сервисом. Никто не понимал жизнь так, как он. Я не понимал, что он вообще во мне увидел. Чем я заслужил его веру. Антон замолкает, глуша чуть не вырвавшееся из глотки «и твою». — Мы проебались где-то на технике безопасности. Возгорание неожиданное, как снег в мае. Угарного дохрена было — а Ян просто задержался после работы, — Антон замолкает почти на минуту. Они идут вдоль реки, медленно переставляя ноги, и каждый шаг дается с трудом. Антон продолжает: — Вынесли уже труп. Даже маску не надели, ничего не делали, понимаешь?.. — В мешок просто. И все его идеи, его веру, его понимание мира — всё туда же, в гребаный пакет, чтобы потом спалить к чертям. — Арс, — тихо зовет Шаст. — Все дело в том, что у меня никого кроме Яна не было. Я держался за него, пока он держался за свою жизнь, а потом мы оба проебались. Арс. Арсений медленно кладет ладонь на чужое плечо, смотрит в глаза и молчит по-прежнему. Ему тоже больно. — Арс, — молит Антон. — Мне сейчас так страшно, если бы ты только знал. Шаст наклоняется, кладет голову на чужое плечо, зарывается слепо и беспомощно, прячась от всего мира — его последняя слабость, его тяжелая рана, его затухающий костер. Арсений накрывает его голову своей рукой и прижимает к себе сильнее. Антон продолжает говорить: — Я все два года жалел, что остался жив. А теперь не жалею — но я боюсь, боже, Арс, я чертовски боюсь… Антон не договаривает. Арсений понимает: боится привязываться, боится открываться снова, потому что там, за дверью спокойной скорби всегда ждет жизнь, а она априори полна новых эмоций — а значит и новой боли. Все его сомнения, все его мысли за последние пару месяцев — всё отражается в сгорбленной фигуре Антона с поджатыми губами и опущенной головой. Они оба боятся менять, боятся скинуть с израненной спины колючий плащ — у них полные легкие сомнений, не пропадающих никогда, у них карманы неведений и перекрывающая всё надежда. Арсений смотрит на Антона. Арсений знает про каждый его страх, про каждую трещину в тяжелой броне, он выучил его с каждым изгибом тонких губ — он выучил его с сотней ран и дрожащим голосом — он Антона знает лучше, чем себя самого, и он принимает каждую его боль. — У-хо-ди. Арсений гладит его по волосам, шепчет тихо, чуть касаясь губами прядей. — У-хо-ди, — повторяет Арс. — Хватит биться в клетке воспоминаний. Отпускай. За память нельзя бороться. Это не то, что нужно защищать, это не то, что нужно хранить — ты от нее и так не избавишься, воспоминания — единственное, что будет с тобой до конца, до самого гребаного конца, Антон, но пока у тебя в ладонях твоя собственная жизнь — разве можешь ты позволить себе сдаться? Я в тебя верю, а не в твою память. Я в тебя верю, слышишь, в твою чертову жизнь верю, в твой ненайденный смысл верю, в каждый твой следующий шаг — только не стой на месте, прошу — и это единственное, что я могу тебе обещать: я буду в тебя верить, даже когда тебе это станет не нужно, даже если мы нахрен больше не встретимся, даже когда дышать перестану. Меня похоронят с верой в тебя, Антон, потому что я не видел человека сильнее. Я, блять, не видел никого, кто бы так справлялся. Арсений гладит его по волосам. Проходится пальцами по коротким прядям на затылке, пока Шаст пытается сделать очередной вдох. У него сердце сжимается, сбивает отточенный ритм и дыхание ломается, ноги дрожат и мысли путаются в один большой бесформенный клубок: Арсений не уйдет. Антон понимает: он слепо верил в жизнь Яна, пока тот пытался ему что-то показать, а теперь он находит Арсения — задолбанного собственным существованием Арсения — и тот верит в него. Улица пустая, ветер холодом бьется о ребра, а плечи Антона дрожат. Арсений гладит его по волосам и по спине, и его руки тяжестью реальности ложатся на тело. Когда Антон отстраняется, его образ носит внутри спокойствие. Он Арсу лишь кивает, просто кивает, без цели, чтобы продлить зрительный контакт и собраться. Антон ничего ему не говорит. Он спалил к чертям все слова благодарности и выбросил все взгляды, в которых бы читалось «спасибо», — потому что за такое не благодарят. Потому что за такое можно предложить лишь собственную измученную душу, не меньше. Арсений в него верит. Антону так чертовски хорошо. [1] — Камю, «Бунтующий человек» [2] — Отсылка к шикарному фильму «Шпионский мост», 2015, а точнее, к одной из историй, лейтмотивом всей картины. Если лень смотреть весь фильм — вот она: https://www.youtube.com/watch?v=-JOUivDanUg&feature=youtu.be [3] — имеется в виду река Арканзас, пересекающая несколько штатов, в том числе и одноименный штат Арканзас.