На самом западе Техаса

О Яне они больше не говорят. На самом деле, они вообще ни о чем не говорят. Ветер по-прежнему бьется о тело, пускает рябь по спокойной речной глади, осторожно вплетает свои невесомые пальцы в робкую молодую траву. Арсений на Антона не смотрит. Медленно пережевывает тихие слова Шаста, глядя себе под ноги, пока Антон просто плетется рядом, смотря куда-то в сторону реки. Арсений не знает, как успокаивать. Арсений не знает его боли. Арсений ее понимает, принимает, как свою, но он не знает, каково это, — терять. Он не видел того обожжённого трупа, он не смотрел, как тот мужик копался в тачках до ночи, он не слышал его истории и не имел ни малейшего понятия о его вере. Арсений его не знал, но теперь он думает, что тот был хорошим парнем. Теперь — поздно. Потому что единственный отклик Яна в этом мире — это задушенная тоска Антона, предназначенная только ему. Арсений может лишь догадываться, насколько хорошим парнем он был, но он знает наверняка: Ян сделал хорошим парнем Антона. Шаст справляется с дыханием через несколько шагов. Шаст справляется с молчанием через несколько минут — он его принимает, делая еще один вдох. Они с Арсением не разговаривают: Антон дает им обоим время осознать. Арсу — всё его задушенное трепетное откровение. Себе самому — только что сказанное. Боги, он рассказал. Просто вывалил горелые угли в чужие руки, моля забрать хотя бы половину, разделить, дать ему хоть немного времени передохнуть — а Арсений забрал себе всё. Нет больше чертовых барьеров. Его трагедия в руках Арса, и он знает, что с ней делать. Антон смотрит на него, сглатывает вязкую слюну и в который раз касается взглядом каждой черты лица — каждой родинки, темных бровей, черных, гуляющих по лбу прядей, поджатых тонких губ — Антон его запомнил и принял, когда они оба потерялись посреди собственных жизней. Антон ему так сильно доверяет. Они идут молча, вяло переставляя уставшие ноги, пока река не остается позади, а парк не заканчивается, открывая город. Арсений смотрит по сторонам, и скорбь, всё это время клубившаяся вокруг, отступает — она остается там, около реки, немым призраком убирая руки с плеч Антона. В молчании они проходят почти квартал. А потом Арсений начинает говорить. Он рассказывает о студенческих годах, о незнакомых Антону людях, о Сереже и о работе, об отдыхе и о музыке, которую не любит, о городах, о десятках городов, в которых он был, он говорит о кино, о театре — он говорит, и Антон все это время смотрит на него потерянно, потрясенно, беспомощно крутит кольца на пальцах и моргает часто, вдыхает судорожно, потому что Арсений, черт возьми, говорит, и его голос успокаивает, его голос становится самым громким, самым верным подтверждением — он рядом, боже, он будет рядом, он не откажется, не уйдет… Антон его слушает молча, верно, с замирающим от восторга сердцем и горькой несмелой улыбкой — он Арсению так благодарен, он к нему так привязан, что осознавать это больно, и страх закрадывается еще глубже — не дай бог еще и его терять. Литл-Рок тихий и приятный, голос у Арсения завораживающий, а мысли у Антона наконец спокойные — Арс его отвлекает, Арс рассказывает ему о своей жизни, и Антон смеется вместе с ним. Ближе к вечеру начинает накрапывать мелкий дождь — они выходят из кафе на первом этаже торгового центра, и Шаст подставляет руку холодной воде. А потом улыбается, зажмуриваясь, пока одинокая огромная капля замирает на кончике носа, а вторая тут же падает ему на лоб. Они припарковали машину возле отеля и гулять пошли пешком, так что сейчас ловят спешащих спрятаться местных, чтобы спросить, как добраться до отеля и понять, где здесь метро либо автобусная остановка. Им подсказывает невысокий блондинистый парень с веснушками, в безразмерной толстовке и закрывающим пол-лица капюшоном. Арсений благодарно кивает ему, а потом грустно смотрит на Антона. — Мы в жопе, — говорит Арс. — Далеко? — Ехать неудобно. Короче, сначала вдоль торгового центра и так три дома, потом направо, а дальше я не запомнил. — Блять, Арс. — Да еще у кого-нибудь спросим. Там сначала на один автобус надо садиться, потом на другой. Либо можно на метро, но потом чет вообще непонятно, куда пилить. — Идем уже. Они не промокают до нитки, конечно, но волосы Арсения тонкими паклями мешаются, прилипая ко лбу, а легкая куртка Антона лишь слегка темнеет от воды на плечах и груди. А в отеле девушка, рассказывавшая про город, заботливо смотрит на них, наклоняясь за стойкой рецепшена и спрашивая, как прогулка. Антон улыбается натянуто, кидая преувеличенно-веселое «Отлично!» На улице уже темно, им дико хочется наконец согреться и переодеться, Шаст к тому же еще борется с желанием покурить: в номере пожароизвещатель раздражающе висит прямо над их бошками, а снова выходить на улицу желания нет от слова совсем. — У нас фен в номере есть? — спрашивает Арс. — Вообще без понятия. Замерз? — Угу, — Арсений плотнее кутается в мокрую одежду, пока они ждут лифта. — А ты? — Жутко. У Антона — подрагивающие пальцы и промокшая пачка сигарет в кармане. У Арсения — мокрые волосы и алые искусанные губы с мелкой трещинкой сбоку. Нет у них фена в номере. Арсений долго вытирает голову полотенцем, сидя в ванной, пока Антон курит, наполовину высунувшись в окно. — Блять, холодно, Тох, — жалуется Арс. — Ща закрою. Антон оглядывается через плечо, зажимая сигарету в губах, и чуть не прожигает ей тонкие полупрозрачные занавески. Арсений называет его «Тоха», и Антону, никогда особо не любившему свое имя, такая вариация нравится жутко, до легкой, еле заметной улыбки на губах. Темнеет здесь быстро. Никаких красивых закатов — небо покрылось огромной серой пеленой где-то с четырех дня, а потом пелена эта лишь сгущалась — темнела, синела, мрачнела — пока ночь не вступила в свои законные права. Завтра — последний день в Америке. Послезавтра у них самолет — а там неприветливая Москва и полное непонимание, что делать с этой жизнью. Антон боится, что ничего не изменится. Боится, что он так же вернется на работу в унылый книжный, будет подниматься в привычные семь двадцать и трястись в метро, а там хозяин магазинчика устало и недовольно посмотрит на него при входе и со вздохом закроет за собой дверь. Антон боится, что они с Арсом попрощаются в аэропорту, жутко уставшие после перелета, отправятся каждый по своим безжизненным квартирам, а там лягут спать и проспят вот так вот полжизни — без цели, без желаний, лишь укрываясь мутными воспоминаниями и изредка — безуспешно — пытаясь ощутить жизнь — словить и понять момент, пока кто-то невидимой рукой будет переворачивать огромные песочные часы. Антон боится, что им с Арсом не по пути в Москве. Боится, что эта поездка забудется, как нечто неожиданное, сумбурное, как яркое пятно отстираются воспоминания, и им нечего будет друг другу сказать. Москва не оставляет выбора — им придется вернуться к рутине, но Антон хотел бы вернуться вместе с ним. Шаст тушит сигарету, закрывает окно и медленно плетется к мусорному ведру, чтобы выбросить окурок. Арс смотрит на него все это время, лежа на своей кровати. Он уже переоделся, на нем теперь свободная серая майка с принтом и все еще мокрые волосы. У него мурашки по коже, на руках, не укрытых рукавами. У Антона нет этого жадного, бессвязного желания взять от последних дней всё — он лишь пытается делать то, что хочется. То, что питает его переменчивый огонь внутри, где из самого сердца пламени вырывается опаленная жаром вера. Антон подходит к кровати мужчины, а потом молча, не спрашивая и даже не смотря на него, ложится рядом, вплотную, прислоняется своим замерзшим телом к его и наконец поднимает взгляд — а там глаза в глаза и дыхание на губах, пока Арсений не обнимает его, чуть касаясь пальцами спины. Арс не против — Антону можно. Шаст целует медленно, глубоко, долго — на грани, не иначе — кладет руку на затылок, не давая отстраниться даже когда воздуха начинает не хватать. Он не пытается в яростном, алчном желании взять от этого поцелуя всё — он лишь берет то, что ему хочется. Они не говорят, потому что все слова разбиваются о холод номера, и призрачные отголоски сквозняка все еще морозят кожу. Арсений приподнимается, опираясь на ладони, и Антон наконец ложится на кровать по-нормальному, пока Арс нависает над ним сверху. У него волосы мокрые — и одинокие капли падают Антону на лицо, пока тот жмурится, морщит нос в напускном недовольстве. Арсений целует его снова — коротко касается губами лица. Антону с ним хорошо. Шаст жмется к нему, кладет руку на лопатки и наклоняет ближе к себе, почти укладывает на собственную грудь — а Арсений его жалеет, не ложится полностью, все еще опираясь на локти. Антон хочет ближе — и плевать, что тяжело. Антон хочет полностью и безвозвратно — даже безвозмездно, потому что как только у него появляется привязанность — он готовится отдать ей всё. Он положит себя на алтарь и собственноручно подожжет, но не во имя скорби — а ради этого нового, робкого трепетного чувства. Арсений не восхищается его телом в обычной жизни — но сейчас Шаст изгибается в его руках, и это так чертовски приятно, это возбуждает и завораживает, на это хочется смотреть — как смотрят на произведение искусства в трепетном его величестве полумрака. Антон не любит глубокие долгие поцелуи — ему больше по душе легкие касания, когда губы ласкают кожу, дыхание теплым бризом ложится на скулы, подбородок, лоб — когда Арсений целует его так — Шаст позволяет себе открыть каждую слабость. Он позволяет себе свободу — ему не надо брать всё, ему не надо успевать везде — лишь делай то, чего хочет твое измученное уставшее тело. Антон раздвигает ноги, и Арс ложится между — так им становится слегка удобней, Арсений гладит его по лицу — осторожно ведет большим пальцем по щеке — до губ. До исцелованных красных губ. Антону хорошо и приятно — и тело тихо и навязчиво ноет в возбуждении. Нормального секса у Антона не было очень давно — так что сейчас даже немного страшно. Арсений его заминку замечает сразу — целует коротко в губы и тут же отстраняется, смотря в глаза: — Ты ведь уже?.. — Не делай из меня девственницу, Арс, — Антон некрасиво скалится ему в лицо. — Я уже взрослый мальчик и знаю, что делать. — Будешь снизу? Антон пожимает плечами: — Могу уступить. — Пожалуй, откажусь. Они растягивают губы в улыбке — Арсений наклоняется к нему снова, пытается поцеловать, гладит скулы, путает пальцы в коротких светлых прядях, тянется к губам, но они оба улыбаются по-прежнему — и поэтому лишь ударяются зубами, смеясь. Антон прогибается в спине под его руками — и Арсений медленно переходит к ключицам парня — целует их, царапает зубами по кадыку — Антон выдыхает судорожно, открывая шею. Арсений не пытается с ним осторожничать, как делал с девушками, но у Арса для него столько нежности — она теплым молоком течет по венам и вырывается вовне с очередным касанием губ. От Антона пахнет по-прежнему — знакомо — выучено — от него пахнет лесом, огромным густым лесом в горах, почти на вершине, где воздух свежий и ветер, еле-еле пробивающийся сквозь крону. От Антона пахнет свежестью — и сигаретами. Всегда — сигаретами. Арсений тянет его кофту — снимает ее через голову, Антон лишь руки вытягивает и сразу же лезет к его штанам, цепляет пальцами ремень, а потом одергивает себя, кладя ладони Арсу на грудь. — Дай я в душ схожу хотя бы. Арсений кивает, нехотя отстраняясь, и ложится на кровать сам. После ванной от кожи Антона пахнет мылом — тем стерильным мылом отелей, тем особенным, почти безликим запахом ненастоящего пристанища. У него кожа влажная, теплая, и редкие капли стекают по спине — по плечам и позвоночнику. Арсений им любуется, трепетно ловя взглядом каждую родинку, каждый изгиб тела. Антон изгибается — и его ребра под пальцами якорем врезаются в гладь чужих ладоней. Антон неаккуратный — судорожный, волнующийся, целующий отчаянно, слепо ищущий чужие руки, его тело — напряженная пульсация, его тело — огонь, и он жжется, жжется беспощадно и сильно. Его тело — неизбежная скала, где острые выступы-колени-локти режут своей резкостью кожу, бьют в торс — случайно, ненарочно — где отстраниться от нее равносильно смерти — потому что замерзаешь молниеносно и обреченно. Его тело — искусство несовершенного. Его тело знакомое — выученное до малейшего касания — его тело родное, как улыбка матери, как детское воспоминание, как то первое место, которое впервые осознанно называешь домом. Его пальцы на теле — ожоги, его прикосновения — холодные капли, где каждый раз вздрагиваешь от неожиданности, Антон касается губами — он не целует, он держит паузу, он смотрит в глаза и путает пальцы в волосах. Арсений чувствует каждое его кольцо. Он помнит: их сегодня семь. Он выучил чужие руки до малейшего жеста, до незаметного шрама и каждого ломкого движения. Антон смотрит в глаза, будто сказать что-то хочет, — но они уже говорили, говорили много, говорили громко, тихо, открывались постепенно, открывались резко, как распахнутый ветром плащ, открывались напугано, осторожно, на дрожащих руках преподнося друг другу свои жалкие откровения. Арсений чертит пальцем чужой подбородок — где легкая щетина колется под кожей. Антон смотрит ему в глаза и говорит на выдохе: — Блять, я тебе так доверяю, ты не представляешь… Арсению уже не надо представлять — он и так всё знает. Он это чувствует — он слышит это в надломленном голосе и видит в печальных глазах. Пристанищем для своей боли Антон выбирает его руки. Арсений теперь не имеет права говорить, будто в нем ничего нет. Будто не сто́ит ничего его существование — потому что оно сто́ит многого, и цену его жизни ставит Антон. А он заламливает слишком высокую, не дает отходных путей, перекрывает собственным телом прошлую жизнь, и у Арсения нет иного выхода, кроме как справляться. Кроме как жить. Антон в нем что-то открывает. У Антона на бедрах — одно лишь полотенце, и Арсений снимает его легким движением руки. У Шаста кожа влажная, прохладная из-за воды и теплая из-за внутреннего жара, опаляющего руки контрастом. Арс его хочет — слишком сильно и слишком откровенно. Не так, как хотел случайного встречного в клубе, растворяясь под чужими незнакомыми поцелуями и вездесущими руками, а так, как хотел когда-то свою почти-жену — когда возбуждение мешается с чувствами, и обычная жёсткая страсть перерастает в плавное желание — трепещущее крыльями бабочки на коже. Антону в поцелуе нравится вести, он требовательный и быстрый — Арсению в кайф, Арсению до вязкого удовольствия и самодовольства нравится то, как Антон его хочет — а Антон хочет сильно и бескомпромиссно. У Шаста чувство такое, будто он Арсения всю жизнь знал. Будто был рядом этот мужик всё время, поддерживая его невидимой рукой, касаясь лопаток, ведя вот так вот — ладонями по позвоночнику, к пояснице и ниже. Антон словно каждый его изгиб тела выучил заранее, намного раньше, чем они встретились. Арс целуется пошло, глубоко, не позволяя прелюдии затянуться надолго — не выдержит никто из них, не сейчас. Антон эти правила принимает, стягивает с Арса штаны вместе с боксерами, царапает ногтями его бедра, наваливается всем телом, тяжелый, колючий, острый — а Арсений прижимается ближе. Арсений накрывает его член ладонью, ведет вверх-вниз несколько раз, пока Антон упирается лбом ему куда-то в районе ключиц, судорожно, рвано выдыхая. — Не надейся, что меня хватит надолго… — шепчет тихо и быстро, между резкими вздохами, и Арс усмехается, целуя в висок. Они переворачиваются, Антон оказывается снизу, раздвигая ноги шире. Арсений стягивает свою майку, припадая с поцелуями к чужой шее, Шаст бессвязно водит руками по его телу, касаясь везде, где достает. Арсений прогибается, когда чужие ладони бегут по ребрам, коротко выдыхает, когда Антон спускается к пояснице, и быстрым, экономным движением подается вперед, когда пальцы Шаста ложатся на внутреннюю сторону бедра. Антон родинки под пальцами чувствует, и это охуенно. Это откликается какой-то робостью в голове, трепещется мелкой ящеркой в ладони щекотное чувство — родинки под пальцами, Антон не знает, какое еще название ему дать. Арсений отстраняется резко, быстро, так, что Шаст еще руки за ним вслед тянет несколько жалких мгновений, пока кончики пальцев не соскользнут с кожи, проведя по ней в последний раз. — Подожди-ка, — бросает Арс и тянется к рюкзаку своему, роется там долго и протяжно — Антон смотрит, как просвечиваются его ребра, когда Арсений выгибается, смотрит на очертания мышц руки, мягкий перекат от лопатки к плечу, смотрит и запоминает — выбивает в голове своей эти ребра и эти руки, прижигает их очертания на собственных зрачках — чтобы невольно и навсегда. Это откровение чужого тела — маслом течет понимание того, как он близко. Как бескомпромиссно, удушающее рядом — как стелется его привязанность на осколки поверженного барьера мягким цветочным ковром. Антон видит саму красоту, когда Арс просто роется в своем несчастном рюкзаке. У него челка в глаза лезет, падает на лоб раздражающим неудобством. А Арсений улыбается, выуживая из рюкзака смазку с презервативами. Антон наклоняет голову набок, спрашивает, отрываясь от чужих рук и смотря в глаза: — Мне одно интересно: ты с этим всем сюда ехал или все-таки здесь купил? Арс смеется тихонько, его плечи еле-еле подрагивают, и если бы не отсутствие одежды — Антон и не заметил бы этого призрака веселья. Арсений притягивает его ближе — Шаст подается, обхватывает затылок, смыкает пальцы за шеей, тянет на себя — Арс заваливает неуклюже, не успев подставить руки, они ударяются, Антон бьется зубами о чужой подбородок и — смешно. Как-то расслабляюще, теплым молоком по венам, летней беспечной радостью, игрой суетливых маленьких птиц, первым несерьезным снегом, робкой улыбкой. Как-то… хорошо. Последняя нервозность уходит, утаскивая за собой тяжелый жгут волнения — не боязно, не холодно, не неудобно — больше ничего пугающего и тормозящего. Антон целует снова. Везде, где достает. Плечи, ключицы, грудь, шею, скулы, волосы — везде. Арсений млеет, глаза закрывает, почти не дышит, замирает весь у Антона в руках, под чужими губами замирает, застывает, ловя каждое прикосновение. Близость — это всегда откровение, но иногда чуть большее, чем он заслуживает, думает Арс, подставляясь под чужие руки и губы, под чужое дыхание, призраком гуляющее по коже, под царапанье колец, кошачьими коготками ложащееся на плечи. Царапается, дышит, колется, осторожничает — и все Антон. Арсений ловит чужой взгляд, чуть сжимая пальцами подбородок, — держит осторожно, как сокровище, и это — откровение тоже. Самое сильное. Когда вот так вот — не говоря ни слова, в молчании, со стучащей кровью в висках и оборванным дыханием, со взглядом этим — где дрожь ресниц угадывается в полумраке. И в глазах напротив рождается заря — ложится первыми лучами на зрачки, обхватывая, обнимая своим теплым светом, ложится откровение на нераскрытые губы в замирающей тишине. Антон скользит рукой от плеча, по груди, животу, ловя пальцами чужой вдох, оглаживает бедро, и его кольца — они еле-еле чувствуются. Но они чувствуются, и это уже ни с чем не спутать, у Арса на теле — невидимый вечный отпечаток чужих колец и чужих пальцев, так что замирает на коже, оставляя свой след, как прочнейший отголосок близости в том месте, где уже нет его рук. Арсения разъебывает до трясущихся кончиков пальцев и сжатых легких, беспомощных и непослушных, не дающих вдохнуть. Пальцами — до бедра. Так, чтобы на середине встретиться с чужой рукой, переплести на кратчайший миг, на ничтожное мгновение, словить тепло и двигаться дальше. Чтобы на животе застыть с выдохом немой нежности, когда он делает вдох. Арсений закрывает глаза, пальцами ощущая чужое дыхание, — так откровенно, так трепетно, так сильно — уничтожающее беспомощностью открытых чувств, разбивающее волной плавного выдоха — чувствовать чужое дыхание, чужое существование чувствовать одними лишь кончиками пальцев — Арсений всю свою жизнь не знал бо́льшего откровения, чем это. Спускается от живота вниз — Антон глаза закрывает, трепещут короткие ресницы, губы облизывает — красный, брусничный цвет, блестящий после легкого дождя на солнце. Арсений обхватывает чужой член ладонью, ведет резкими движениями, не осторожно, распаляя еще больше, а Шаст губу закусывает, и смотреть на это — невыносимо. Ведет рукой вниз и вверх снова — пачкая пальцы в смазке, растирая ее по всей длине члена, целуя в который раз — А Антон не отвечает, выдыхает в губы судорожно, прогибается лишь слегка, все еще не открывая глаз, доверяя полностью, забываясь — и Арсений продолжает его целовать. Пальцами — до бедра. До внутренней стороны, где кожа жжется ласковой гладью, теплая, приятная, откровенная. Антон притягивает ближе — накрывает рукой затылок Арса, не чтобы поцеловать — просто прижаться щекой к щеке, чувствовать легкую щетину и его запах. Антону много и мало одновременно, а в итоге — слишком. Слишком сильно и пробивающе. Как упасть в воду в начале лета — когда на улице уже достаточно жарко, но тело все равно предательски окутывают ледяные гладкие волны — и нет дела до тепла — выплыть бы. И Антону сейчас — выплыть бы. Выстоять, не упасть, не потеряться, чувствовать Арса рядом — всего-то. Смазка холодная, а пальцы Арсения аккуратные. Антон глаза распахивает, скорее от неожиданности, и тянет на себя снова, утыкаясь губами куда угодно — Арс каждое его движение ловит и перехватывает своим желанием, целует осторожно, отвлекает, шепчет что-то, непонятное, неважное, несущественное — шепчет, чтобы Шаст его голос слышал, чтобы понимал, что здесь он, рядом, что никуда не уйдет — и Антон не знает, как показать свою благодарность — Куда ее деть, когда его руки — везде, и доверие надрывное, отчаянное — такое, что где-то на кончиках пальцев расцветает весна. Такое, что в глазах его видится собственное спасение — Антон сам себя не вытащит, а Арсений может. Арс растягивает его медленно, тягуче, до тугой спирали внизу живота. Антон пытается расслабиться — не может, дрожит почти в чужих руках, не от боли — черт с ней, с болью — от близости, от того, как их животы соприкасаются на вздохе, как Арсений ведет второй рукой по груди — как он касается, как осторожничает — не торопится никуда, желание свое сдерживает, чтобы не жглось чужое шипение знаком собственного нетерпения — чтобы не навредить. Антон обхватывает его голову двумя руками, смотрит в глаза, говорит в губы: — Глупый, давай уже, я больше не могу… А Арсений целует — наваливается всем телом, вдавливает в твердый матрас, отвлекает, продолжая растягивать, пальцами двигает внутри, не дает отстраниться, не дает нетерпению поглотить обоих — и это тоже беззвучная забота с его стороны. Антон на поцелуй откликается, поддается вперед, к чужим губам — у них ни миллиметра расстояния между телами, только кожа к коже — теплая, влажная, только дыхание — одно на двоих, где воздуха не хватает обоим, и Арсений продолжает наваливаться, тяжелый, руку одну лишь на локоть кладет рядом с головой Антона, чтобы опереться и чтобы чувствовать мягкие песочные пряди. Руки Антона — везде. Арсению почти физически больно, потому что прикосновения — желанные и резкие, неаккуратные, царапающие — а в итоге настолько правильные, настолько подходящие этому моменту, что лучше — не представишь и не захочешь. Антон обхватывает член Арсения пальцами, сжимает у основания, ведет до головки, потом обратно, размазывая смазку по всей длине, и каждое его кольцо — оно чувствуется, холодное лишь поначалу, несколько первых секунд — пока металл не нагреется, воруя тепло кожи. Арсений коротко выдыхает ему в губы и головой качает с легкой усмешкой: гад. Антон его торопит, просит, хватит нежничать, дурак, я уже знал достаточно боли, чтобы перетерпеть физическую, хватит, перестань же, ну… Антон кусается, оттягивает зубами нижнюю губу, подается бедрами назад, чуть ли ни глаза закатывает. Когда Арсений отстраняется — Шаст наконец понимает, насколько же в номере холодно. Пытается вспомнить, закрыл ли окно, — теряется в мыслях и стучащей в висках крови, набатом, торжественным маршем, четким строевым шагом. Все к чертям забывается и вылетает из головы — не сосредоточиться. Арсений надевает презерватив, раскатывает его по члену — Антон сглатывает, а во рту — сухо. Просто следит за этими длинными бледными пальцами, за этими движениями — аккуратными, быстрыми, уверенными — и совсем слегка, еле заметно, ничтожно, почти успешно сокрыто — но нетерпеливыми. Еле-еле подрагивающими. Проводит один раз пальцами своими невъебенными по всей длине члена, и Антон не выдерживает — притягивает его к себе снова, невыносимого. Красивого. Арс шарит где-то под ними рукой, выдыхает свою просьбу так тихо, что поначалу и не разобрать, что сказал: — Подвинься. Антон даже не понимает толком, что от него хотят, Арсений у него чуть ли не из-под спины вытягивает смазку и снова лезет целоваться. У него — бешеная кровь в висках и подрагивающие от желания пальцы, а у Антона губы — красные, и дышит он через рот, чуть приоткрыв его, ресницы трепещут от каждого вдоха, и дыхание — громкое какое-то, сопящее, Арсений впервые замечает это так отчетливо — и сразу запоминает, откладывает в голове своей еще одну подробность, еще одну причину необоснованной нежности загоняет себе под кожу, чтобы таяла там теплым воском — такая мелочь — сопит, когда дышит, пусть это будет на одном уровне с его улыбкой. Антон зачесывает волосы Арса — самостоятельно лезет рукой в черные пряди, взлохмачивает, назад отводит, отпускает, ведет пальцами до затылка. На себя тянет. Выдыхает ему в губы: «Блять». Зарывается носом в шею: «Доверяю, помнишь?» Арсений целует. Он всегда целует, когда не может найти слов, когда сказать надо так много, что боишься, будто сказанное обесценится, если начнешь говорить долго и откровенно. Поэтому — целует. Потом — отстраняется. Поднимает ногу Антона — осторожно как-то, бережено — обхватывает за лодыжку, ведет до обратной стороны колена, на плечо себе закидывает. Антон губы кусает от нетерпения и — немного — от нервов, смотрит на Арса такого — в полумраке, поправляющего волосы, с его тяжелой и теплой рукой на собственном колене, смотрит в глаза прямо — и нет слов. В груди бессмысленным выдохом бьется свет. Арсений ему руку на живот кладет. Гладит медленно, отвечает таким же прямым взглядом — в темноте цвет глаз не разобрать, зато виден их блеск — он сверкает, он успокаивает, он подтверждает — все, что ты делаешь, — правильно. Арс улыбается — еле заметно, ничтожно мало для этой ночи — так, что Антону ничего не остается, кроме как своровать эту улыбку у момента и спрятать ее за пазуху, чтобы не потерялась в вечности. Арс шепчет свое бесполезное «Расслабься» — если бы оно действительно помогало — и входит медленно, осторожно, зато выдыхает нетерпеливо и судорожно, словно долго не мог выплыть из-под воды — он контрастный, он красивый, он — Арс — какой есть. Антон его руку находит где-то на своем теле, кладет свою поверх, сжимает, потому что больно — пиздец, ногтями впивается в кожу, чувствует под пальцами костяшки, вены, переплетает его пальцы со своими, мучается, потому что хочет поцеловать. Потому что к Арсу тянет — даже когда он уже ближе некуда. Хочется — вплотную его, внутрь впечатать, вплести, вшить — его глаза и улыбку, каждую чертову родинку и эту красную нить на запястье — которую Антон еле чувствует, но он чувствует, боже — отвлекается, пальцы под нее сует, натягивает, касается только кожи — и нить прижимает его пальцы к руке Арса — связывает — прочная, алая, стойкая. Шастун расслабляется, выдыхает медленно, старается напрячь пресс — читал когда-то, что помогает, — Арсений отводит свою ладонь, кладет ее на член Антона — и вместе с плавными движениями руки начинает двигаться сам. У Арсения в голове — только громкое, глупое, неотесанное «пиздато», потому что он понятия не имеет, как по-другому сказать, как описать это всё — то, что Шаст за его запястье цепляется, то что смотрит на него — не отрываясь, блять, даже глаза не закрывая — моргает изредка, дышит шумно, губы облизывает — и смотрит, смотрит, смотрит… И только благодаря этому взгляду Арсений задыхается, одновременно делая вдох. Хорошо. Даже не от самого секса, а от того, как эта близость в голове отпечатывается, как будто ставит все на свои места. Делает очевидными те вещи, в которых раньше сомневались. Арсений сжимает пальцы Антона крепче. Двигается опять, входит медленно, на всю длину, Шаст царапается снова, но быстро расслабляет руки — Арс касается его бедра — не потому что успокоить хочет, а просто не может удержаться, не может не дать слабину в своих желаниях, не контролирует свои движения — потому что пиздато и пробивающе. Навылет, так, что остается сквозная рана, как знак той привязанности, за которой нет боли. Которая не застывает в теле — вылетает с новыми силами, а не отравляет своим существованием всё внутри. Антону так чертовски хорошо. Хочется лишь Арса — его только — ближе. Арсений проводит по ноге Шаста в последний раз — от лодыжки и до колена, а потом мягко опускает ее на кровать и все-таки сам к Антону прижимается, ложится рядом наконец-то, становится ближе — целует — как дотягивается, в подбородок, шею, кадык, ключицы. Двигаться начинает быстрей, толчки резкие, почти агрессивные, если бы не целовал так осторожно. Когда Арсений настолько близко — Антон наконец закрывает глаза. Ведет руками по всему его телу, по спине, каждый позвонок под пальцами, острые лопатки, мягкий изгиб у поясницы, широкие плечи — и родинки, родинки на пути, везде, где достает, где касается чужой теплой кожи, как гладкое шелковое откровение на ладонях. Антон цепляет его руку, направляет к низу живота, Арс понимает, кивает еле заметно, обхватывая его член ладонью, ведет от основания, зажимает, накрывает большим пальцем головку, двигается, подстраиваясь под свой ритм, и Шаст выгибается наконец, красивый, безумно красивый, Арсений не может от него оторваться, ему так чертовски хорошо. Ловят один ритм. Срываются и ловят его снова. Целуются, касаются, смотрят друг другу в глаза. Все смешивается. Голова пустая. И нет других звуков, кроме чужого дыхания. Нет других ощущений, кроме тех, что от его рук. Во время оргазма Арсений выстанывает его имя. Тихо, шепотом, касанием губ, закрытыми глазами — беспомощный, беззащитный и откровенный. Оргазм яркий, быстрый — словно точка, кульминация, громкое завершение, когда выпадаешь из реальности на несколько несчастных секунд — но не больше минуты — выпадаешь, и черт его знает, что ждет впереди кроме его рук. Антон целует в висок. Осторожно проводит губами неровную линию — до лба. Арсений руку с его члена не убирает, продолжает вести по всей длине, пальцы сжимает крепче, и Шаст вздыхает, пытаясь поцеловать. Выдыхает громко, судорожно, рвано — подается бедрами на движения Арса, ловит губы его, обхватывает рукой затылок, прижимает ближе, отстраниться не дает, пальцы в волосах зарывает, кольцами цепляется за короткие непослушные пряди на затылке, челка его лоб щекочет. Арсений проводит второй рукой по всей линии челюсти Антона, кладет большой палец тому на подборок во время поцелуя — и этот жест слишком откровенный, черт возьми, какой-то яркий, собственнический, так не сделаешь с первым встречным, даже если позволяешь себе слишком много — жест этот проводит черту близости, за которой стоят отношения. Антон теряется на долю секунды, а потом подается ближе. При-ни-ма-ет. Выгибается во время оргазма, еле опираясь плечами о кровать, сталкивается с телом Арсения, чувствует его грудь, нижние ребра — еле-еле чувствует тоже — а кожа влажная, потная, такая, что остается лихорадочный жар на пальцах. Выдыхает ему в губы, как раз перед неслучившимся поцелуем, Арс его выдох ловит собственными губами и целует в уголок, щеку, скулу, не мешая задыхаться от оргазма и судорожно ловить ртом воздух после. Арсений наваливается на него, расслабленный. Тяжелый. Антон улыбается лениво: хорошо. Чертовски хорошо. Гладит Арса по спине, плечам и затылку. Наклоняется к нему, касается губами волос, когда говорит: — Слезай, а? Не легкий. Арс усмехается, целует в плечо в последний раз и почти поднимается, чтобы снова лечь рядом. Башкой на руку Антона, прижаться сбоку и положить ладонь на его грудь — просто так. Спрашивает тихим голосом, растягивая гласные: — В душ? — Ну нахуй, — Антон поворачивает голову, касаясь губами волос Арса. Вдыхает их запах и прикрывает глаза. — Завтра. Всё завтра. — Давай хоть кровати сдвинем, прошу тебя. Мы здесь сжаримся на одной.

***

Спать вместе им все еще неудобно. Они путаются в простынях, путаются в ногах, ударяются друг об друга — прижимаются, ложатся ближе — а потом мучаются от жары, скидывают друг на друга одеяла — огромные неудобные одеяла. Арсений спохватывается первым, чтобы отключить будильник. Антон ворочается себе, бормочет что-то недовольное. Сегодня — последний их полный день в Америке, так что просыпаются рано: в шесть гребаных утра, чтобы успеть на завтрак и выселиться где-то в полвосьмого. — Иди первый в душ, пожалуйста… — тянет Антон, потягиваясь. Арсений шутливо накрывает его одеялом с головой, пока Шаст слепо пытается его ударить. Утро у них лайтовое, ненапряжное. В Арканзасе — редкое солнце, оно пробивается через наспех задернутые шторы, широкой полосой ложась вдоль номера. Сонливость еще не отпускает до конца, и Арсений мучается тяжелым мягким желанием пролежать здесь до часу дня — расслабившись, никуда не спеша, изредка засыпая минут на десять — не больше. Арсений мучается желанием медленно целоваться, не вставая с постели, — как в тех пресловутых романических фильмах. Но дорога зовет — и они не могут ей отказывать. Арс медленно садится на кровати, потягивается, зевая, пока ему на спину не ложится чужая ладонь. — Иди давай, я все еще пытаюсь заснуть, — Антон то ли гладит его, то ли пытается спихнуть — его рука теплая, быстрые пальцы чертят неровные линии от одной родинки к другой. — Разбуди меня как пойдешь на завтрак, Арс. — Серьезно? — Ага. Не хочу есть. — Ты потом об этом очень пожалеешь. — Я пожалею, если не досплю положенный мне час. — Я специально шуметь буду, ты не заснешь. — Ты не знаешь моих возможностей, — Антон зевает. — Ты хоть представляешь, сколько нам до Далласа ехать? — Часов семь… блять, ты специально меня заговариваешь? — Шаст недовольно смотрит на мужчину. Арсений ласково улыбается ему в ответ. — Нет, что ты, мне действительно очень нужно прямо сейчас это всё узнать. — Лже-е-ец… — Ты за руль сядешь? — спрашивает Арс. Антон все еще лениво гладит его спину, ведет вниз по позвоночнику, от лопаток к пояснице — и снова вверх — почти к плечам. — Могу и я. А что? — Да там пиво вкусное продают. — Увидеть Америку и спиться? — Один бокал, ты че. — Хер с тобой, — Антон вздыхает, откидываясь на подушку. — Всё, Арс, твоя работа выполнена на все сто, — Шаст недовольно смотрит на мужчину. — Доволен? Разговорил, теперь я точно спать не хочу, гад. — Отлично. Арсений оглядывается через плечо — а Антон заспанный, расслабленный, растрепанный — он мягкий и теплый — Антон, как это утро, тихий и солнечный, с легким запахом предвкушения на коже. Арсений наклоняется, коротко целует его в скулу, уже собирается вставать, а Шаст не дает — обнимает со всей силы, валит на себя, улыбаясь. — Блять, придурок, — смеется Арсений, но такая шутливая возня в кровати — покруче тех пресловутых поцелуев из романтических фильмов. Ему с Антоном чертовски хорошо. Уже в ванной Арсений мельком смотрит на себя в зеркало — у него кожа бледная, болезненные круги под глазами и легкие морщины, но взгляд ясный, спокойный и расслабленный. Арсений думает, что ехал в Америку именно за этим. Чтобы просыпаться по утрам и чувствовать легкое возбуждение от предстоящего дня. Чтобы первой мыслью были не проблемы, а открытия — чтобы не видеть в новом дне только однообразное и плохое. Он спокоен. Он думает только о переменах. Он думает о своем желанном спасении. Он думает об Антоне. Шаст курит, высунувшись в окно. Арсений ничего ему не говорит — молча начинает складывать свои вещи, ищет новые в чемодане, пока Антон поворачивается к Попову. — В Техасе жара будет, я посмотрел. Арс кивает ему, даже если парень этого не видит. Дорога до Техаса получается такой же ленивой и спокойной, как и сегодняшнее начало дня — машина медленно и плавно проносится мимо сотен других — они идеально вливаются в это утро, этот город и эту жизнь. Пиво в отеле Арсений так и не берет — поэтому садится за руль сам, пока Антон в который раз устраивает рейд по старым ностальгическим песням. А солнце светит в глаза, и в машине становится жарко — Шаст открывает окно буквально на пару минут — потом закрывает снова, кутаясь в байку — холодно, черт возьми. Они въезжают в Техас под Кэмов и их разочарование[1], а там дороги огромные, широкие — и машин поразительно мало, Антон смотрит по сторонам, впитывая каждый миллиметр пригорода, каждое дерево, дом, собаку, ребенка — он с тихим спокойствием смотрит на мир, открывающий свои изрезанные ладони прямо его глазам. А Техас — домашний и необычный, непохожий ни на один другой штат, он Антону нравится — как нравится и весь сегодняшний день, с каждой минутой возносящий яркое солнце все выше и выше. У Арсения — красная нить на запястье, и тонкая тень ложится на руку, оттеняя ее. Антон смотрит на это с нежностью — он заметил эту нить лишь в первый день их приезда — а теперь он о ней помнит — помнит постоянно, и эта нить его успокаивает — как свет маяка после тяжелой бури — как ощущение дома после стольких лет скитаний. Для Антона эта нить — часть самого Арса, такая же уникальная и неизменная, как и его родинки или его улыбка — что-то, что будет с ним всегда, что не смоет безразличная реальность с его тела — его бескомпромиссную суть. Он Арсу доверяет — и он в него верит, верит безотчетно и сильно. Ближе к двенадцати сонливость окончательно отступает, они начинают разговаривать — и Арсений ловит себя на мысли, что чертовски сильно обожает эти моменты — когда кто-то несмело предлагает тему — спрашивает что-то, и вот слово за слово завязывается диалог, а там каждое новое предложение — откровение трепещущего сердца, и так хорошо становится, так свободно — они перескакивают с темы на тему, они рассказывают сотни историй — и все непохожие, все по-детски искренние, простые. Им нравится друг друга слушать — нравится следить за каждой новой интонацией, за каждым словом, нравится смотреть, как слова подбираются в голове, нужные, правильные, Арсений тащится от того, как Антон ругается, не в состоянии вспомнить, что было дальше, — он матерится много, громко, смешно — Арсений его слушает, слушает потрясенно, с замирающим дыханием — вслушивается в его быструю, нескладную, воодушевлённую речь — и так хорошо становится, так тепло. Антон говорит про лонгхорнов — огромных забавных коров с охренительными рогами — они такие крутые, Арс, ты не представляешь! — Шаст сам видел их только по телевизору — когда сидел дома с похмельем и пытался запомнить, в каком году им построили заповедник. Да, он бесполезно протаскивал свое существование изо дня в день, полный скорби и разочарования, — а теперь он едет по свободной трассе вперед — туда, где ничто не известно и всё прекрасно — туда, где каждая его мысль найдет приют — где каждая часть его измученной души загорится техасским солнцем, и покроется позвоночник сталью — чтобы больше не сгибаться в отчаянии, покорно опустив плечи. Он не может позволить себе сдаться — потому что Арс безоговорочно в него верит — и, кажется, сам Антон начинает верить тоже. Медленно, робко и опасливо — потерянно и зашуганно оглядываясь — он возводит парус своей веры, а ветер подхватывает грубую потасканную ткань и направляет, куда ему, Антону, угодно. Шаст щурится на солнце, натягивает солнцезащитные очки, крутит пальцами кольцо на указательном и теребит застежку браслета. Браслет на нем — купленный вчера в Литл-Роке, тот первый, кожаный, и Арсений сразу же бросает взгляд на эту обновку — и не говорит ничего, но улыбается Антону так, будто это их общий секрет. Антон его улыбку зеркалит. В Техасе зелень — повсюду, они словно врываются в лето, в конец июня, когда природа просыпается окончательно, возводит свой флаг обновленной жизни, и огромное, подхватываемое сильным ветром полотно ложится на землю. Они едут в Даллас, а потом — потом хрен знает куда, но Арс предлагал почти к границе Нью-Мехико. Ночевать им все равно придется в центре штата, потому что уже завтра с утра они сдают машину и едут в аэропорт. Потому что уже завтра их путешествие закончится и только-только проснувшаяся после зимы Москва встретит их безразличным взглядом. — В Москве будет холодно, — тихо говорит Антон. Арсений смотрит на него буквально пару секунд — а потом чуть улыбается уголком губ — и взгляд сразу таким нежным становится, таким открытым, ласковым — греет техасским солнцем дрожавшую от ужаса неизбежного душу Антона. — А здесь тепло, — говорит Арс. — Здесь — тепло. Арсению тридцать четыре. У него есть стабильная работа, деньги и редкое удовольствие от хороших дней, но не от всей жизни. Он бьется умирающей рыбой о землю, срываясь на последние вдохи — и топится в ненужном воздухе. У него нет семьи. Он ставит под вопрос ценность дружбы. Он почти не общается с родителями. Он ко встрече с Антоном не готовился — встретил его уставшим и запутавшимся — сдавшимся раньше времени, он встретил Антона именно таким — когда всё его существование потерялось в сотнях ненужных и бесполезных смыслов. Он встретил Антона самостоятельно, пытаясь удержать шаткую ненадежную пирамиду собственного существования — он встретил этого парня, бухавшего при каждом удобном случае, и предстал перед ним обнаженный изначально — жалкий, пустой. Он в Антона не верил, он Антоном не интересовался — ему свои чертовы проблемы глаза закрыли, на Антона просто не было времени и желания — сначала, а потом этот парень отвоевал себе всего Арса — до последнего вздоха, до каждого ободранного клочка веры — он последние сомнения у Арсения отнял — и толкнул вперед, ладонями вплавляя бескомпромиссную истину — ты можешь идти. Ты можешь идти туда, куда хочешь. Антон даже не то что в него поверил — Антон в нем не сомневался изначально, Антон его видел — он его знал с самого начала, с первого взгляда и того злосчастного рукопожатия — Антон его видел таким, каким бы Арсению хотелось быть. Антон ему раз за разом доказывал, что он может. Может наплевать на все, может рискнуть, он ему скальп срывал своими словами — он в него верил и одновременно выбивал из-под ног почву. Он говорил, что якорь Арсения прогнивший — и он говорил ему идти вперед. Он говорил ему уходить, потому что там, где ты не чувствуешь жизни, — там для тебя изначально всё мертво. Арсений жизни не чувствовал в собственном теле. Не чувствовал ни амбиций, ни желаний — ни ярких заражающих целей — ему было до отвращения ровно, стабильно — и скучно в самом чреве его заплесневевшего существования. Антон ему часть себя отдал — он ему открылся так сильно, так яростно и отчаянно, как не открывался никому — он ему всю свою жизнь на колени вывалил — и вот Арсений в него верит, и вот его замученное тело находит для израненных ног верную дорогу — а Антон всеми силами дает повод, чтобы вера Арса нашла оправдание — и тогда оправдывается его жизнь. И тогда его жизнь не пустеет — не гоняется сухой жесткий ветер на обратной стороне эпидермиса, не полнятся альвеолы отравленным воздухом разочарования — и всё становится на свои места. В Техасе зелени всё меньше и меньше, они проезжают Даллас — едут сразу к границе, чтобы не тратить время. Одна песня сменяет другую — и уже не важно, что играет, потому что они продолжают разговаривать — и оба так сильно поражаются, насколько же четко можно увидеть человека — увидеть в словах, в интонациях, в движениях. Они спорят — громко, распалённо, размахивая руками, смотря друг на друга дольше, чем на дорогу, черт возьми, почти ругаясь, доказывая, подбирая слова — матерясь в итоге, — они спорят жадно, азартно, захватывающе — так по-живому, так искренне. Они уступают — медленно, нехотя, но уже заебавшись, осторожно и с гордо поднятым носом — мол, сохраняя достоинство, они уступают, потому что не хотят ругаться, правда у каждого своя, и там, где спор меняет принципы — там пробиваться бесполезно. Они не хотят ссориться — они друг другом дорожат, и это в каждом «да хрен с тобой» слышно. Они смеются — громко и заражающе, Шаст по коленям себя бьет, жмурится так сильно, что потом глаза слезятся, он ржет на всю машину и еще громче — он такой открытый, черт возьми, такой светлый. Они останавливаются покурить, только проехав небольшой городок, за их спинами — невысокие здания — максимум на три этажа — и огромный билборд с рекламой шиномонтажной. Антон щурится, читая вывеску, потом больно тычет Арса в плечо, показывая на какую-то крутейшую тачку — и Арсений с интересом вскидывает брови, хотя в машинах разбирается не особо-то хорошо, и по достоинству оценить автомобиль не может. Антон говорит, сколько эта тачка стоит, и теперь Арс более-менее понимает ее крутость. Арсений садится на капот машины, вглядываясь в далекие, почти незаметные очертания гор — мелких возвышенностей, ладно — впереди, где-то там, куда лежит их путь, куда ведет их нескончаемая дорога. В Техасе тепло, и погоду на эту неделю передавали хорошую, безветренную — а Антон становится рядом с машиной, достает помятую пачку и закуривает наконец. Арсений смотрит на него долго, чуть наклонив голову набок. У него челка опять растрепалась, и Шастун уже заебался ее поправлять. — У тебя сиги на самокрутки похожи, — замечает Арс. Антон удивленно смотрит на него: Арсений становится частью, забирает себе его особенные ассоциации, забирает себе его личное — и Шаст отдает спокойно, не боясь, не закрываясь, — потому что он Арсению доверяет каждую часть себя. — Похожи, — соглашается Антон. У него в кармане привычная измятая пачка — Антон всегда их мнет. Это происходит непроизвольно, просто когда надо успокоиться — руки сами тянутся к куртке и пальцы машинально сжимают податливый картон. Сигареты у него тоже измятые — всегда измятые, табак крошится внутрь, Антону кажется, что они вообще похожи на самокрутки, и это одно из немногого, что его забавляет: сигареты, похожие на самокрутки. Шаст садится рядом — приваливается к плечу Арсения, снимает свои очки и щурится от дыма. Арс даже не отстраняется — не шипит на него недовольно — Арсений к курящему парню привыкает, к запаху его привыкает, даже к своей одежде, лишь слегка пропахшей дымом, — привыкает тоже. Дым застилает обзор вокруг, и дорога кажется нереальной, потонувшей в утреннем мареве, плывущей в тумане будущего. Плечо у Антона — костлявое, неудобное, он опирается костью, скидывая почти весь вес на руку Арсения, — а тот не говорит ничего, молча вдыхает прогорклый дым и щурится, пытаясь разглядеть очертания дороги. — Ты же с книжного своего не ушел? — спрашивает Арс. — Неа, — Антон головой качает, выпуская еще одно облако дыма вслед уже развеявшемуся. — Но хочу, как приеду. Мужик, который меня брал… ну у него на лице написано было, что понимает, я здесь долго не задержусь. — А куда потом устраиваться пойдешь? — Не знаю, Арс. — Не хочешь в автосервис какой-нибудь? — осторожно спрашивает Арсений. Он поворачивает голову к Шасту, и тот только прикрывает глаза. — Без образования могут не взять, — начинает Антон. — Да брось. У тебя опыт. — Который уже забылся наполовину, — говорит парень. — Я два года к мотоциклам ближе чем на метр не подходил. — Ну вот и вспомнишь по ходу. Там же вообще можно кем-то типа стажера устроиться, нет? — Это уже от сервиса зависит, но мы с Яном не брали. — Это карма, знаешь, — улыбчиво тянет Арс. Антон толкает его в плечо — несильно, забавляясь. Антон улыбается ему. — Почему ты меня так в сервис тянешь? — спрашивает Шаст. Он докуривает, наклоняется и тушит сигарету об асфальт, а потом кидает бычок обратно в пачку — мусорок здесь нигде нет. Арсений пожимает плечами и говорит, как само собой разумеющееся: — Ты же сам туда хочешь. — Хочу, — Антон хмурится, поджимает губы, обтягивает кофту — волнуется, пытается слова подобрать. — Хочу однозначно, но… хер знает, Арс. Это сложно — начинать сначала. — Ой, да ладно, уж ни ты ли мне повторял, что работу бросать надо? — Арсений картинно возмущается, размахивая руками. — Дурачье. Ты либо сомневаешься и делаешь, либо просто сомневаешься, пока время идет к твоей скучнейшей старости. — Вы посмотрите, какой, — передразнивает Антон. — Сколько в нем запала, ух. — Придурок, — улыбается Арс. — А со своей ты что делать будешь? — осторожно начинает Антон. Он эту тему заводить не хочет, боится испортить спокойное настроение, боится разбить эту тишину, упавшую в марево очередного жаркого дня, в разочаровании и тоске. — Увольняться?  — Да хрен знает, — Арсений предсказуемо поджимает губы. — Я просто…. Не знаю, Тох. Антон тянется к пачке снова, достает сигарету зубами и закуривает — он опять дымит, Арсений опять смотрит на него — уже давно не безразлично, уже тепло, до щемящей болезненной нежности — так ласково, так бережно, что даже Антон это чувствует — даже неуверенный в чужом отношении, неуверенный в своей жизни Антон это чувствует — и это еще один попутный ветер ему в спину — еще один якорь оправданной привязанности. — Я просто… — начинает Арс. — Просто иногда думаю, что, может, — это период сейчас такой? Может — вся эта заебанность жизнью, работой, городом — может это всё временное, Тох? Просто пережить надо? Антон закрывает глаза, наклоняется к Арсу — и касается губами его плеча — тонкой сероватой ткани кофты. — Будто я знаю, — Шаст улыбается. — Будто я знаю, Арс. Арсений запутывает руку в чужих волосах. Они у Антона — цвета техасского песка, но мягкие, слегка совсем колючие — они шелком касаются пальцев — ложатся на каждую линию ладони. Волосы у Антона пахнут все тем же горным воздухом — все теми же сигаретами. — Я тебя понимаю, — шепчет Арс. — Уходить стремно. Потому что на работе — стабильность, и у меня всё хорошо, так что как бы грех жаловаться, — Арсений усмехается. — Тем более стольким хуже, намного хуже, серьезно… — Арсений, — Антон отстраняется, садится ровно, но все еще опираясь плечом. Арсению его прядей в руке не хватает. — Арс. Ты всегда оглядываешься на других людей. Ты сравниваешь себя с теми, кто хуже. Это хуевая мотивация, Арс, это скорее ебаное оправдание. Когда ты чего-то добиваешься — ты один. И есть только те, кто над тобой… А если хочешь жалеть тех, у кого не получилось, — ради бога, жалей, но не ставь себя с ними и не успокаивай свое более-менее нормальное положение тем, что кому-то хуже. Всегда будет тот, кому хреновей. В жизни не бывает ни первых, ни последних мест. Антон пожимает плечами: — Я не прошу тебя идти по головам и жестить — я прошу лишь не оглядываться. — И это мне говорит человек, который… Арс не договаривает — а Антон смеется, вспоминает про забытую, почти истлевшую сигарету — и затягивается быстро, а потом смотрит на мужчину с улыбкой — той спокойной и правильной — верным подтверждением их планов светящей покруче жаркого палящего солнца. Антон говорит: — Наберись смелости понять, что ты можешь проебаться, жизнь — это вечный риск. Антон говорит: — Вбей себе в голову, что сможешь подняться. И поднимайся после каждого проеба — что тебе еще остается. Антон усмехается: — Только бухать не начни. Антон говорит: — Поехали. Антон говорит: — Я тип в тебя верю, не забывай. Арсений целует его в машине — наклоняет к себе, возвращает ладоням то ощущение мягкости от чужих волос — Антон цепляется за его плечи, отвечает жарко, распалённо. В подобных поцелуях Антону нравится вести — нравится наваливаться всем телом, ограничивая, нравится губы облизывать, проводить языком по чужому небу, по зубам — Арсений выучил, как ему доставляет, до последнего вздоха, до мельчайшего движения — и Арсений целуется именно так. Антон медленно, неизбежно, неотвратимо становится тем, кого Арсу не хватало. Антон — свой в доску, выученный, родной практически, такой знакомый, такой искренний и открытый — Антон для Арса больше, чем любовник, чем друг, чем далекие родители — Антон всё вместе, Антон — пристанище для неуемного колотящегося сердца. Он не становится для Арсения всем — потому что такая любовь убийственна, она отнимает последние силы и человек теряет себя в ней, не способный идти дальше. Антон для Арса — дом. Антон для Арса — свет. Антон ему губу нижнюю прикусывает и руки смыкает где-то за головой, теплым шарфом обернув их вокруг шеи. Арсению этого парня много — до удушения, до судорожных вздохов — где воздух весь пропитан его запахом, где выкуренная минуту назад сигарета держит в объятиях горный воздух. Арсений каждое его кольцо чувствует, ему затылок браслеты царапают — и это уже привычное, это уже не спутаешь с первым встречным, когда забываешься в пьяном угаре и в бесполезной попытке закрыть глаза. Арсений его знает. Арсений его видит, даже когда смотрит в другую сторону. Антон отстраняется, и его губы блестят — они красные, слегка опухшие — а взгляд расслабленный и довольный. Парень тянется рукой к Арсу и зачесывает чужую челку — Арсений к этому его движению тоже привыкает — никогда особо не любивший чужие прикосновения к своим волосам — он позволяет Антону касаться собственных прядей, потому что видит: сам парень от этого кайфует — у него на лице тень того непонятного удовольствия от банальной мелочи — от обыденного, рутинного движения. Антон ему волосы назад зачесывает и улыбается довольно, будто шедевр создал. Они едут дальше, и Шаст оглядывается по сторонам, потрясенно осматривая природу. — Я бы здесь пожил, знаешь, — делится он. — Прямо здесь? Они проезжают небольшой городок, даже не помня его названия, и Антон только кивает, снова оглядываясь. — Да, однозначно. Не в здоровенном мегаполисе, а здесь — где машины даже редко проезжают, — он выдыхает, на пару секунд прикрывая глаза. — Где людей почти нет, все общаются на каком-то особенном матерном английском напополам с итальянским, выходят расслабиться на солнышке утром, без майки, в штанах одних и босиком, — Антон усмехается, — а еще с сигаретой в зубах. Обязательно с сигаретой — здесь все курящие, я верю. Арсений удивленно поднимает брови. Шаст откидывает голову, пальцами теребя край кофты. — И ездить либо на лошадях, либо на здоровенном пикапе с открытым кузовом, таком старом, пыльном, знаешь? — А еще носить ковбойскую шляпу и хлебать виски? — спрашивает Арс. — Кто-то пересмотрел вестернов, походу. — Я иногда хочу переехать туда, где тихо-спокойно, — негромко говорит Антон. — Типа начать сначала. — А багаж свой куда прятать будешь? — В том-то и дело, — Антон потерянно улыбается. — Получится такой неудачный побег от самого себя. Но этот штат… он другой, Арс. Он успокаивает. — Я знаю. Арсений слабо кивает, вдавливает педаль газа, и машина разгоняется, проезжая спокойный городок, изредка поднимая здоровенные облака пыли, в которых неизбежно тонет всё, чему суждено остаться позади. Они врываются в самое сердце дороги, и у Антона что-то щемит в груди, что-то бьется трепетной взбалмошной птицей под горлом — потому что их тачка неумолимо набирает скорость — и дорога принимает их путь и принимает их самих. Солнце где-то вверху, над их головами, а его заботливые лучи повсюду — они целуют землю, нестираемым отпечатком ложась на каждый камень и каждый куст — солнце любит этот песок, и своей любовью выжигает здесь всё. Дорога широкая и пустая, и Антон представляет свободный, разрезающий жаркий воздух мотоцикл — он несется вперед, не думая об остановках, не оглядываясь и не выдыхаясь — он бешеным подтверждением жизненных сил разгоняется на пустой дороге, и лишь солнце светит ему вслед, устилая его смелый путь своими лучами. Чем ближе к западу — тем просторней вокруг. Даже небольшие города, неумело воткнутые рукой человечества, — даже они не способны убить то чувство независимой свободы, простирающееся на сотни километров вперед. Техас — словно чистый лист, дикие просторы, на которые люди еще не покушались, — это та бескомпромиссная сила природы, которую не убьют человеческие руки, не сотрет с лица планеты индустриальный бог. Техас чистый и невинный, и его одинокая звезда[2] ангелом-хранителем возвышается над этой бесконечной великолепной пустыней вокруг. Здесь дышится по-другому. Здесь каждый клочок воздуха пропитан силой и верой, здесь надежда надевает на свою тонкую спину песчаные крылья и возвышается над тяжелыми жизнями тысяч людей. Арсений ведет уверенно и вдаль смотрит завороженно, пока дорога открывает свою тайну их потерянным и уставшим глазам. Антон замечает: у Арса глаза голубые, чистые, ясные — и Техас вплавляет в его взгляд что-то невесомое, неотчетливое, новое — его там не было раньше — не дышал этот взгляд такой мощной верой, не было там настолько яркой надежды — Не разгорался огонь так сильно, не сливалось пламя с воздухом вокруг, рождая неповторимый тандем свободы. Антон понимает: никто никого уже не спасает, они приехали сюда с неясными целями, а уезжают, храня в самом центре груди пожар — яростный и жестокий в своем неистовом желании быть. Никто никого уже не вытаскивает. Они встретились посреди мрачной и серой реки рутины, безразлично смотря друг другу в глаза и с неприязнью сжимая руки. Они выбирались сами — но время от времени ловя чужой поддерживающий взгляд. Да, Антон без собственных усилий бы не выкарабкался, но и не вынес бы он эту открытую рану потери в одиночку — он самостоятельно сделал каждый шаг на пути к спасению — и это лишь потому, что Арс в него верил, и его вера упиралась в лопатки каждый раз, когда хотелось повернуть. В конце концов если бы не Арс, хрен знает, что бы с Антоном стало. У их дороги — бесконечное полотно, а вокруг дыхание перехватывает от бескрайних просторов и того, что ждет впереди. У Техаса волосы из выжженных солнцем трав и кожа из гладкого легкого песка и пыли, у Техаса глаза голубые – и небо яркое и прозрачное, безмятежное в своем умиротворении. А перед их глазами — далекие горы, тонущие в пыльном тумане — они кажутся иллюзорными, ненастоящими — фата-моргана жизни — но они есть реальность — та далекая, но неизбежная реальность, настоящая, как и весь сегодняшний день — как и их существование, когда-то застывшее на середине, а теперь отмирающее быстро и неизбежно — неотвратимо, потому что познав жизнь хоть однажды — душа набирается тех сухих царапающих сил, которые не дадут ей упасть в рутину снова — либо смерть, либо пожар. Либо вечный огонь, горящий в ночи, беспечным маяком для скитальцев — та яркая отчаянная вера — тот призрак силы, который не смыть с собственного тела болью. Ян вбил ему эту догму, и теперь у Антона борьба зашита внутри, в самой глубине его тела — она плещется в грудине, не давая упасть. Антон сильный — и он в себя тоже верит, черт возьми, он в себя верит, он принимает каждое свое воспоминание и каждую свою боль отпускает наружу, к палящему ласковому солнцу. Скорбь нельзя забыть, но ведь не держаться за ее острые края — можно. Антон на Арса смотрит — с болезненной бестолковой нежностью, с теплотой техасского солнца во взгляде, с отчаянной болью от давней потери — он смотрит с удушающей преданностью, с горькой тревожной верой, с замороженным отчаянием, смотрит вымотано, выпотрошено, выдохшись — но он смотрит с благодарностью. За то, что взял с собой. За то, что вбил осознание — в жизни не один человек самый главный, заменить нельзя, но отпускать нужно — как нужно и жить дальше, храня память, но не вознося ее — Вторые шансы не даются никому — их нужно выбивать своими силами. Нет, Ян не был единственным, но он был особенным — так же, как и каждый встреченный человек в жизни — все они особенные и уникальные, просто чья-то уникальность Антону больше по душе. Арсений показал — когда свет сходится клином на одном человеке — это убийственно, это выматывающе и бесполезно сложно. Арсений показал — не отрекайся от чужой веры, глупый, не прогоняй, потому что когда я пришел — тебе уже нечего было терять. Арс зачесывает челку рукой — черт возьми, выбейте этот жест у Антона на могиле — он приглаживает пряди, и это нихрена не помогает, тонкие черные волосы растрепываются снова, ласкают бледную кожу — и Арс улыбается чему-то своему, губы облизывает нервно, сглатывает, смотрит вперед и почти не моргает — он как статуя посреди вечно движущегося всего. Только он не безжизненный — уже не застрявший — не потерянный — он живой и он прекрасный — Антон на него с замирающим дыханием смотрит, ловя каждую деталь — каждую выученную деталь одного цельного образа. У Арсения три родинки на щеке, как чертово созвездие. У Арсения ресницы длиннющие, густые. У Арсения — красная нить на запястье. У Арса во взгляде — вера в каждую непрожитую секунду жизни Антона и его самого. Арс под лопатками носит надежду на их общее спасение — на их нормальную жизнь и на будущее — не отмеченное окровавленной серой рукой будущее. Арс поворачивается к Антону и говорит короткое: — Если начинать — то отсюда. Антон медленно кивает — он как никогда согласен. Они проезжают неприметную вывеску «Денвер-сити», и городок там — двухэтажный, небольшой, полузаброшенный и пыльный — но какой-то абсолютно техасский, неумолимо подходящий этому месту и окружающей его природе. Они на самом западе, дальше — только Нью-Мехико, и вроде как именно отсюда начинается их чистый лист. Они останавливаются на одинокой заправке, в том месте, где еще обязательно суют какую-нибудь забегаловку с пережаренным картофелем и кучей кетчупа. Техас — ржавый, пыльный и душный. Техас — черта, переступив которую нет дороги обратно, за ней лишь полная, яркая, тяжелая жизнь, и они оба не отказываются — делают решающий шаг под успокаивающий шепот ветра. И все сомнения позади остаются — легче не становится, потому что там, впереди — новая огромная дорога, но на ней нет выбоин прошлого, нет ядовитого отчаяния, нет морозного бездействия — там лишь их собственные силы и тонкие мотыльковые крылья надежды — а еще разгоревшийся под техасским солнцем огонь — наконец-то распаленная искра, вечно горящая в душе у каждого робкого скитальца. Если начинать — то отсюда, где под солнцем плавится кожа, где дороги — вены на теле Земли, где ничего нет — лишь простор, сухой ветер и заботливый призрак надежды, освещающий дорогу любому, когда-то с разбегу павшему во мрак, и теперь готовому выбраться. Арсений на Антона смотрит — на его поджатые губы и горящий, черт возьми, такой живой, такой искренний взгляд. Арсений ему руку протягивает — и касается пальцами чужого запястья, браслетов касается, тонких вен под застежками, длинных линий на внутренней стороне ладони касается, а потом — каждого кольца — и пальцы их наконец переплетает, пока Антон смотрит не на него — куда-то вдаль, в бесконечное нечто. Антон вдаль смотрит, не отрываясь, туда, где прозрачные горы тонут в мареве — почти нереальные, но огромные, на самом деле, огромные и настоящие. Антон вдаль смотрит и пальцы сжимает — сжимает руку Арсения, клянется немым жестом — я рядом. Техас — черта. И что-то меняет в них самих, что-то переворачивается — сотни осознаний дороги прокручиваются в голове, чтобы сложиться в одно неизвестное нечто, что придется пронести на плечах через всю жизнь. Момент врывается в дыхание, врезается в кожу, прошибает легкие — он вспышка, Армагеддон, конец — тот конец, за которым неизбежно следует новое начало. Этот момент — тоже ведь черта. Антон сжимает чужие пальцы. Он на Арса не смотрит — но его присутствие настолько материальное, реальное, настоящее — его присутствие, тот глупый очевидный факт, что он рядом, — это врезается в голову бешеным осознанием, бьет по вискам, смелой рукой перекрывает воздух — он рядом, парень, и ты теперь никуда от него не денешься. Антону признавать это страшно, но он никогда, черт возьми, ни разу в своей жизни не чувствовал чье-то присутствие настолько бескомпромиссно, настолько четко, прошибающе ясно. Он и не представлял, что можно лишь держать человека за руку — и быть настолько рядом. Он Арсению всё доверит. Антон медленно поворачивает голову, ловит чужой взгляд и кивает почти незаметно. Сглатывает. Губы облизывает нервно. Понимает: говорить надо сейчас, потому что «потом» — никогда не будет, искренность нельзя откладывать. Понимает: Арс его примет — теперь — так точно. А когда начинает говорить — у него голос дрожит. — Арс… Сокращенное имя ловит невесомый привкус коньяка — полузабытый кусок прошлого — когда шли с круглосуточного магазина, полные тоски и бесполезности, по очереди прикладываясь к бутылке. — Арс… — Антон пальцы сжимает крепче. — Я тебе благодарен. Нет, блять, не думай ничего говорить, я потом не соберусь… Я благодарен тебе. Ты даже не представляешь насколько. Антон слабо улыбается ему уголком губ. Продолжает: — Я хрен знает, почему ты тогда именно мне позвонил. Хрен знает, почему я тебе на следующий день набрал. Я не ебу, как это закрутилось, но я благодарен тебе за каждый прожитый день, с того момента, как мы встретились. Антон выдыхает, зарывается рукой в волосы на затылке, чертыхается тихо и начинает снова: — С тобой… мне с тобой… Арс, мне жить хочется. Арсений смотрит на него серьезно, глазами своими голубыми, пронзительными — смотрит и молча принимает каждое слово — где между строк слышит то, что Антон так и не говорит вслух. — Мне просыпаться в радость, знаешь, — Шастун тихо усмехается. — Даже в шесть утра. Антон прикрывает глаза на секунду. Арсений не отрываясь смотрит на него. — Я Яна каждый день вспоминаю. Только теперь не набухаться хочется, забившись в собственной квартире — я ненавижу свою квартиру, ты знал? — теперь жить хочется: чтобы каждый день вот так вот — в разговорах, поездках, перекусах — чтобы, блять, знать, что я тебе нужен, потому что если ты уйдешь — я не поднимусь, Арс. — Я не устал бороться, — Антон сглатывает. — Мы много всего воодушевляющего в дороге говорили, но на самом-то деле — я не знаю, Арсений. Я ни черта не знаю, получится что-то изменить или нет. Типа… удача любит немногих — в основном нужно пахать. Мы не герои сказки, которым обязательно повезет.  — Ты как это солнце, от которого хрен где здесь спрячешься, — ты мне последнюю боль выжигаешь, Арс, — Антон улыбается. — Я не знаю слов благодарности. Я не умею говорить «спасибо»… Да, помню, ты скажешь, что это я сам справился — но, блять, я из этой дыры с тобой вышел. Антон опускает голову, шарит взглядом потерянно — смотрит на свои колени, на пальцы, на приборную панель, а потом глаза зажмуривает — и Арсений сжимает его руку крепче. — Если бы я знал, что наше знакомство приведет к этому месту, к этому солнцу — я бы при первой встрече сказал тебе что-то типа: «Блять, Арсений, выжигай» — каждое чертово воспоминание — каждый шрам на моей глотке — выжигай всё, до последнего вздоха, я тебе доверяю, я сам не справлюсь, не вырою я могилу для этой скорби один… — Арс, — Антон усмехается, — я не просил тебя помогать — потому что не знал, к чему это приведет. Если бы знал — молил бы на коленях, серьезно. Арсе-е-ний, — Шаст тянет, наконец смотря на мужчину. — А у тебя ж загоны эти — помогать, даже когда не просят. — Загоны… — смеется Арс. Антон улыбается ему тоже — сначала несмело, робко, а потом они встречаются взглядами — и есть в этом что-то особенное — что-то успокаивающе-родное, мягкое, горячее — когда одним чертовым смехом все сомнения рушатся. Антон знает: за человеческие чувства нельзя поручиться, но теперь он уверен, что Арс не уйдет. Антон знает: он Арсению тоже нужен. Он Арсения тоже ведь как-то вытягивает. Арс тянется к нему рукой — касается пальцами скулы, ведет ими до подбородка — а там к губам, где теплое дыхание легким призраком ложится на кожу. Арсений гладит его костяшки пальцами — они до сих пор не разжали руки — ведет от кольца на указательном до первой фаланги, и там — обратно, заботливым, успокаивающим жестом. У них дорога выбита на обратной стороне век. Серый безрадостный асфальт, скучная разметка и вечно уходящее вдаль полотно — ковровая дорожка для тех, кто не сдается на вечном пути. — Эй, — зовет Арс, — Антон. — Что такое? Арсений молча указывает куда-то вперед, туда, где вокруг стойкой дороги скромно открывает свою скупую красоту природа — где их путь продолжается до последнего вздоха, где надежда разливается вулканом силы, и по воздуху идет тонкая рябь от огня распаленного сердца. — Тох… — Арсений пораженно смотрит вдаль, — посмотри, что мы сделали. И Антон оглядывается — на свою прошлую жизнь, на заплесневевшее существование, полное боли, на свою бьющуюся в агонии скорбь, на сотни пустых бутылок, — он видит перед глазами свое отражение в зеркале с полгода назад — и его лицо настолько разбитое, отчаянное, потерянное — как и всё его существование. Антон оглядывается — и видит осколки того злосчастного барьера, того глупого осознания, что мир априори жесток и никому нет дела до его проблем — до его обшарпанной и потрепанной жизни. Он видит себя глупым слепцом, отталкивающим любую помощь, забившимся в угол боли, укрывшимся тоской и воспоминаниями — он видит себя бесполезным, жалким и пустым. Антон оглядывается — и его взращенная в дороге надежда бьет крыльями в отвращении. Арсений говорит: — Оглянись на этот чертов путь. Помнишь, мы возле клуба стояли, смотрели на снег? У нас жизнь под ногами рушилась, а мы нихрена не делали. Мы ничего не понимали, Антон. Мы не знали о красоте… Посмотри, где мы теперь. И если когда-нибудь захочешь сдаться, повернуть назад — бейся лбом об это воспоминание — потому что это та борьба, которой стоит гордиться. Мы, блять, это сделали. Посмотри. У трассы есть своя романтика — она грубая и неогранённая, как только вырытый из глубины алмаз. У дороги столько путей — и на каждом осколками разбросана надежда. На самом деле, Америка не приносит такого уж удовольствия. На самом деле, когда-то давно они стояли под козырьком дешевого клуба и смотрели на снег. Вся Америка — это сплошной снегопад, где неизбежно стоит пытаться ухватить момент — тот недолгий путь робкой снежинки от неба и до земли. У них — получилось.

Конец второй части.

[1] — My Chemical Romance — Disenchanted [2] — Техас еще называют Штатом одинокой звезды.