На самом западе Техаса

Сталь

Аэропорт в Москве — судорожный, громкий и быстрый. Арсений оглядывается потерянно и вздыхает — за притворной усталостью скрывая разочарование. Антон идет рядом, в первые же минуты натягивая на голову привычный капюшон — у него тяжелая дорожная сумка в руках и вечно сползающий с плеча рюкзак. Антон не смотрит по сторонам — только себе под ноги. Они не разговаривают ровно до выхода с аэропорта. Потом Арс бросает тихое «Я вызову такси». А вызывает одну машину, уже свыкшись с тем, что им всегда по пути. Они живут далеко друг от друга, им в Москве — в разные стороны, по пустым неприветливым квартирам, к привычным жизням. И все слова, подсказанные шепотом дороги, уносятся птицами со следующим рейсом. Антон руку протягивает — почти хватает Арсения за запястье, но одергивает себя буквально в последний момент — и только идет рядом, изредка касаясь своими пальцами его руки. Антон вызывает себе такси сам — и потом еще долго топчутся в ожидании. — У тебя когда отпуск заканчивается? — спрашивает Антон. — Неделя еще. — Ясно. Машина приезжает быстро — серебристый Фольксваген, небольшой и уютный, водитель закидывает чемодан Арса в багажник и уже тянется за большой дорожной сумкой Антона. Шаст лишь качает головой с легкой грустной улыбкой говоря короткое: — Я не еду. Они улыбаются друг другу — осторожно, ласково, извиняясь. Арсений протягивает ему руку — Антон жмет ее крепко, а потом плюет на всё, притягивает к себе, обнимая, а Арсений сжимает его худое тело в своих руках — и теперь прощаться становится действительно больно. Арс обнимает его — и рукой скидывает с головы Антона капюшон черной куртки. Он напоминает — не прячься, глупый, у тебя волосы — песок в Техасе, где берет свое начало новый путь. Арс отстраняется первым и на Антона смотрит — где каждый изгиб улыбки выучен до потрескавшихся в отчаянии ребер. — Звони, — говорит Арсений. — Обязательно. И Антон кивает несколько раз, натягивая вымученную улыбку. Арсений еще не успевает сесть в машину, когда Шастун уже разворачивается, уходя в другую сторону. У Антона что-то сжимается в груди, давит беспомощным грузом, когда Арс уезжает. Он потерянно оглядывается, лезет за сигаретами, закуривая те, еще купленные в Америке. Москва все такая же холодная и несчастная, и Антону не хочется сюда возвращаться. Еще больше не хочется возвращаться домой. У его дома — у того места, в которое он вынужден приходить после каждого тяжелого дня — у его дома нет лица. Там тяжело. Там прячется по углам отчаяние, там тишина разрывает барабанные перепонки, там в шкафу, за одеждой, стоят бутылки с вискарем, водкой и чем-то еще — и Антон всей душой не хочет занимать этот вечер ими. Антону возвращаться не хочется, и осознание бьет плетью исподишка — по спине, лопатками, позвоночнику. Он в Москве — без Арса, и все, что они говорили в дороге, обесценивается. Не обесценивается только взращенная в пути вера, потому что она слишком сильная, слишком упрямая, чтобы быть задушенной безразличием города. Не обесценивается и обещание, данное самому себе посреди пыльной трассы, всегда уходящей куда-то вперед, — не отказываться от жизни, не отрекаться от удовольствия, от общения, от того медленно тлеющего все два года желания сделать хоть шаг навстречу другу. Потому что за последние пару лет как-то незаметно остался лишь один человек, время от времени пытавшийся его вытащить, — чтобы потом смириться, но так и не бросить. У Антона — яркое, бешеным змеем бьющееся от неистовства желание начать что-то делать, восстанавливать свою жизнь — потому что дорога раз и навсегда показала цену времени. Потому что страшно прийти в собственный дом и упасть в бесполезность. Страшно остановиться посреди комнаты и не знать, куда пойти в собственной квартире, куда деть свое существование, если в городе так и не нашлось для него места. Антон думает о том, что нужно будет позвонить Диме. Нужно будет встретиться, рассказать ему о поездке, обсудить хоть что-нибудь, потому Антону больше не хочется одному. Таксист попадается хороший — молчит всю дорогу, и Шаст падает в тяжелую гущу собственных мыслей, не в состоянии выцепить что-то одно, конкретное, для себя. К концу поездки Антон ставит своему состоянию невеселый диагноз — хреново. Просто хреново. И черт его знает, из-за чего. Хочется сказать — из-за всего и сразу, но нет. Просто Москва — дом. А дома нет романтики. Нет воли, нет огромной пустой дороги, нет громких разговоров, нет раздирающего всё его существование чувства, будто что-то в этой жизни не зря. В Москве прохладно, ветрено и одиноко. Антон вздыхает громко, устало — и таксист кидает на него взгляд через зеркало заднего — смотрит он безразлично, так же, как и Антон, задолбанно, так же, как и он, разочарованно. Шастун встречается глазами с водителем, держит взгляд ничтожную долю секунды, и кажется, что они друг друга поняли. Легче не становится, но молчание теперь приобретает еле заметный оттенок единения — он тусклый, невзрачный, но слегка успокаивающий. Такой, после которого не хочется прятаться. До конца дороги так и не говорят. Антон тащит тяжелую сумку в руках, возится с ключами, мельком оглядывает площадку около дома, невысокие кусты, только начавшие цвести, неровный асфальт, до нелепого яркие лавки рядом с подъездом, и абсолютно всё, что его окружает, безлико. Антон губы облизывает нервно, быстро поднимается на свой этаж, в глупом желании убежать, спрятаться, не видеть ничего, сделать хоть что-нибудь, чтобы съебалось это паническое состояние. А квартира тихая и пустая. И первые несколько часов, пока он занимает свое время рутиной — типа того, чтобы разложить вещи, отправить что-то в стирку, поесть нормально, сходить в душ, — это не чувствуется так сильно. Просто на автомате повторяет заученные действия, словно заводная игрушка, у которой вот-вот перегорит механизм. А когда дела заканчиваются — становится действительно тошно. Потому что вот оно — все, что от тебя остается. Застывает где-то в обычных, необходимых для того, чтобы почувствовать собственное существование, действиях, застывает в шуме стиральной машины и гуле закипающего чайника — время идет, а жизнь стоит на месте, и Антон не имеет ни малейшего понятия, что с этим делать. Хочется — как говорил Ян — наполнить, выбить собственный силуэт на тени этого мира, бороться, стоять на своем, идти вперед — не сдаваться, не смотреть на чертовы бутылки потерянным взглядом — потому что затягивает и душит. Потому что хочется бежать. Москве наплевать на чужие желания — она безразлична. Антон беспомощно ложится на диван, расстилая постель, так и не найдя для своего желания бороться применение — Куда его, когда никто не стоит напротив? Когда противника нет, и получится разве что гоняться за собственным хвостом, как собака, ловя зубами часть себя и отгрызая с беспомощностью. После приезда все наваливается вместе с усталостью, и Антон не находит для себя лучшего занятия, кроме как лечь спать.

***

Таксист спрашивает у Арса про поездку. Куда, как отдохнули, почему в такое время… Арсений отвечает максимально односложно, но все равно умудряется заинтересовать водителя, и тот не унимается — расспрашивает про менталитет, про привычки, про черных и излишнюю толерантность — он напоминает Арсу ребенка, только прочитавшего о сексе, — когда хочется узнать все подробности, досконально разучить что и как. Арсению говорить не хочется — перелет утомляет дико, глаза слипаются и голова беспомощно клонится к окну — а мысли уставшим загнанным зверем мечутся, ударяясь о черепную коробку. Что делать с работой. Что делать с жизнью. Дорога лишь открыла ужас повседневности — но не дала решительности. Арс выдыхает, вспоминая поездку. Ему нужно отвлечься хоть немного — хоть на время вспомнить увиденное и с улыбкой рассказать о случившемся. А дома находиться страшно. Вещи сиротливо лежат в коридоре, пока Арсений так же сиротливо стоит посреди своей комнаты и пытается не обращать внимание на тишину. А она настолько отчетливая — что каждый шаг слышен, даже если идешь босиком. Арс тянется рукой к волосам, зачесывает челку, натягивает домашнюю — как будто чужую — майку и включает музыку — на полную, чтобы не чувствовать себя одиноко. Чтобы не мешалось это одиночество под ногами — резкое, неприятное, раздражающее. В квартире тепло и пусто, собственный дом вдруг кажется таким бестолково огромным, каждая притащенная когда-то вещь покрывается пылью и бесполезностью, каждая комната — привычная до зубного скрежета и досады. Не хочется находиться здесь одному. Он просидел в Америке всего лишь неделю — и так бестолково привык к жизни с кем-то. Не с кем-то — с Антоном, с тем парнем, у которого улыбка весенним солнцем расцветает на губах, стоит только сказать какую-то нелепицу, с тем Антоном, у которого в волосах запутался песок Техаса, у которого сил хватает на каждый новый день жизни, отчаянно пытающегося прожить его не впустую. С тем Антоном, который терпеть не может вставать рано, пьет преступно сладкий чай и курит за троих. Но Антона рядом нет — и это нормально, черт возьми, с этим теперь тоже свыкаться придется — а Арсений устал привыкать к тому, что не принимает. На самом деле, всё не так плохо. Просто они оба привезли из этой поездки слишком много — как дети перед отъездом набивают карманы камнями — они доверху забили рюкзаки надеждой и желанием действовать, а теперь мечутся в отчаянном, слепом желании реализовать как-то это всё в Москве. Надо найти подходящую полку для привезенных камней. Песни сменяют одна другую, Арсений, тихо подпевая себе под нос, раскладывает привезенные вещи, пропуская юркую тонкую мысль: вот эта песня, которая играет прямо сейчас, — она бы точно Антону понравилась. А предыдущая — нет. Это все абсолютно не важно, не имеет значения, некуда пристроить эти мысли, эти догадки свои глупые, эту нежность — в Москве Арсений не находит места для них, и это жжется обидным разочарованием, как по случайности испорченная новая вещь, которую теперь — да выкидывать только. Арсению почти тридцать пять и, стоит признать, сейчас он чувствует себя абсолютно одиноким. Сережа просил отписаться, как прилетят, пока Арс безбожно врал, соглашаясь. Не хочется его видеть. Хочется — лишь избавиться от одиночества, но не заполнять его кем-то просто так. Хочется — осознанно. Хочется — с теми, кого выберет сам. Арсений не находит в себе силы даже поговорить с Матвиенко. Думает о нем долго, об их дружбе, о том, сколько раз выручали друг друга, и как оно все обесценилось за последний месяц. Думает о том, что Серый не виноват. На себя злится. Вспоминает, как тот говорил ему, что привыкнет, пока Арс лишь хуже сделал — загнал себя в угол желанием бороться, разделенным на двоих с Шастом, и теперь черт его знает, куда это все девать. Москва вбивает обыденность в горло так сильно, что не вздохнуть, забивается назойливым чувством под лопатки — не достать, скребется где-то внутри, тяжелая и душная. Вымотанный прошедшим днем, спать Арсений ложится с привычной усталостью, и засыпает быстро — только теперь без предвкушения, когда следующий день сиротливо отметит лишь забытая на полу чашка с холодным чаем. Наутро все-таки звонит Сереже. Хочется — потому что нечего делать одному. Звонит и говорит, изо всех сил придав голосу бодрость: — Я приехал! Живой, шрамов не прибавилось, привез тебе бутылку чего-то очень крепкого и хорошего, если меня не наебали. Приезжай. Матвиенко стоит под дверью спустя пару часов, пока Арс успевает окончательно переделать все возможные дела по дому. Серый влетает в квартиру каким-то мелким ураганом, бодростью и предвкушением — он улыбается без конца, заросший и небритый, так что его усы все время чуть приподняты. Они обнимаются, и инициатор — Арс. И все становится на свои места. Та поездка не забывается — но перестает значить так много, потому что вот оно — то, с чем он сталкивается каждый день, привычное, знакомое, выученное — Матвиенко заваливается к нему в квартиру, они смеются, обсуждая какие-то тупорылые темы, завтра на работу, потом домой, а на выходные — стандартная вылазка в любое место, где доступны алкоголь, секс и веселье. Все привычно. Он возвращается. Затягивает. — Если ты не привез оттуда кучу фоток — считай не ездил, ты же так думаешь, да? — улыбается Серый. — Показывай. Арс показывает. Говорит дохрена. Наслаждается любым вниманием, кайфует от чужой заинтересованности — и вопрос о ценности дружбы отпадает сам собой — потому что нет времени думать об этом, когда вот она, дружба как таковая, движется рядом с его жизнью, обыденная и привычная — но не до зубного скрежета — просто предсказуемо-приятная. Когда истории заканчиваются, кофе остывает, а вопрос о приготовлении еды превращается в необходимость — Сережа замечает почти осторожно: — Ты таким потерянным уезжал, пиздец просто. Арсений только пожимает плечами. Они стоят посреди кухни, на плите варятся макароны и шипит масло на сковородке, сквозняк гуляется по полу, подхватывая занавески и бросая их внутрь комнаты, и все идет своим чередом. Арсений спрашивает: — А приехал каким? — Я еще не понял. — Я тоже. — Что? — Матвиенко чуть наклоняет голову на бок. — Не понял, говорю, — Арсений зачесывает волосы. Чайник закипает, и на кухне становится слишком много звуков — так громко, что не слышно собственных слов. — Мы столько всего с Антоном обсуждали, ты бы знал. Всё было как на ладони — проще некуда — а теперь я приезжаю сюда, думаю обо всем и как-то… хер знает. Там ведь казалось, что нужно просто вернуться и начать что-то делать. С работой разобраться, с жизнью своей, с тем, что я нихрена не знаю, — Арсений хмурится, подбирает слова — и не находит. — А здесь, ну… к земле припечатывает. Слишком привычно — и я без понятия, что поменять, чтобы не начало рушиться всё вокруг. Антон говорил, что нужно отпускать — уходить нужно, и для начала быть готовым потерять все, а не сразу пытаться обрести, — Арс сглатывает и снова зарывается пальцами в волосы каким-то отчаянно-нервным жестом. — Я не могу так. Я ведь даже не знаю, чего хочу, нахрен мне терять? Оно попросту может того не стоить. Серый непонимающе смотрит на него. В голове у Матвиенко каша из обрывочных и непонятных предположений Арса и его спокойного голоса. Арсений вдруг подбирается, чуть усмехаясь уголками губ: — А, я же тебе не говорил. Я работу бросить хочу. — Ты вообще, блять, ебанулся? Ты… — Отстань, — отмахивается Арсений. — Я ни в чем уже не уверен. — Хорошо. Вода закипела, смотри. Арс возвращается к плите. Сережа смотрит ему в спину, чуть расслабленный из-за того, что разговор продолжать не пришлось, — потому что Арсений говорит непривычные вещи, говорит слишком уверенно и уже с какой-то неумолимой определенностью во взгляде, но не в словах. Матвиенко не хочется слушать его такого — потому что он перестает понимать Арса, не просто не успевает за ним, а движется в другую сторону — и это негласно становится той темой, которую они отказываются обсуждать между собой. Сережа собирается, задает какой-то вопрос про Америку, потом еще один, и еще — Матвиенко возвращает их к ни к чему не обязывающему, безлико-интересному разговору, в котором много смешных и странных историй, природы, городов, незнакомых людей — и совсем нет самого Арса. Матвиенко не хочет снова заводить ту тему, которая касается их самих, — потому что ему нечего ответить Арсению. Он перестает понимать его как друга. Думает, не смертельно. Думает, пройдет со временем. Или привыкнут, в конце концов. Сережа смотрит на Арса слишком долго и слишком пристально, пока тот не бросает свое лениво-шутливое «Ты меня в чем-то подозреваешь?» Матвиенко хочется ответить что-то типа «Подозреваю, что ты дурак, и что хер мы с тобой не проебемся, пробуя снова сблизиться». Чувствует — Арс далеко. Видит — изменился все-таки. Взгляд поменялся: он все еще потерянный, но уже не обреченный, что-то внутри его поддерживает, что-то дает ему силы, не позволяя забиться в угол собственного существования — что-то, взращенное им самим, выталкивает его на поверхность, заставляя дышать. Арсу почти тридцать пять, Серому вот-вот стукнет тридцать четыре — и Матвиенко думает, что они уже всего добились. Им дальше только по карьерной лестнице и вверх, пока Арс эту самую лестницу хочет сжечь нахрен, карабкаясь в другую сторону. Сережа не понимает, что ему, Арсению, надо. Куда он хочет идти, от чего пытается избавиться, чем хочет дышать, просыпаясь каждый день, — что он пробует понять, сваливая с еле знакомым человеком хрен знает куда. Они говорят о простых вещах. Матвиенко не удерживается, балансируя на терпком, вязнущем желании пустить все на самотек и не заводить больше эту тему, или все-таки попытаться снова. Потому что кажется — что вот сейчас они сойдутся. Разберутся во всем, и снова станет легко. Потому что однажды все-таки позволил определить для себя Арсения как друга, и теперь отказаться от его проблем не получается, как бы ни хотелось порой. Поэтому и спрашивает — в лоб, уже ни на что не надеясь: — Чего ты хочешь? Помнится, он задавал подобный вопрос почти месяц назад, и тогда они чуть не поругались — потому что Арс был панически неопределен. И сейчас он застывает на долю секунды, плечи напрягаются, дыхание замирает — сидит себе на подоконнике, смотря на Серого сверху вниз. Не отвечает долго, словно подбирает нужные слова, цепляется в голове своей за самое важное. — Работу поменять хочу — это точно. — Серый порывается что-то сказать, пока Арсений просит: — Не говори. Не хочу это обсуждать. С жизнью своей что-то сделать хочется. То есть… я понимаю, кто я, и мне это не нравится. Я себе не нравлюсь, понимаешь? Я не хочу, чтобы все, что я делаю, было зря. — Это дохуя расплывчато, Арс. — Знаю, — Арсений пожимает плечами. — В том-то и дело — у меня нет четких целей, Сереж. Поэтому с работой медлю — боюсь. Страшно, что потом куда-то идти надо, искать что-то новое, и вот появляются эти блядские «а вдруг…» Арсений отворачивается к окну, словно там, смотря на неприметный двор, найдет-таки ответ. Смотрит туда долго, почти развернувшись всем корпусом, словно видит там что-то очень важное, что-то правильное, будто ему маяк светит, прося идти вперед и наконец показывая нужную дорогу. У Арсения за окном — всё обычное. Выученное до шершавого раздражения, но не родное. Арсений вздыхает, проводит руками от бедра и до колен, смотрит на Сережу растерянно. Что-то заставляет с ним говорить. Душное, вечно трепещущее под языком осознание, что он все-таки друг. Вбитое самому себе в голову чувство обязанности поделиться. Это — привычка. Это — безысходность. Арс снова пожимает плечами. — Отношения себе хочу, — говорит наконец. — Нормальные, а не перепихон на пару ночей. Заебался один — невозможно уже. Знаешь, как вот мы с Аленой вечером приходили с работы, сидели вдвоем, разговаривали там… мелочь, Сереж. А хорошая. Мне это вспоминать приятно: даже когда срались, всяко лучше, чем заваливаться в квартиру и смотреть в потолок. Сережа еле заметно улыбается, смотря на Арсения в упор. Ногой покачивает под столом постоянно, и Попов уже задолбался на это отвлекаться. — А-а-а-рс, — тянет Матвиенко. — Давай между нами, мужик не хочет осознанные отношения из воздуха, с кем-то абстрактным и идеальным — разве что после того, как появляется кто-то конкретный. — Не начинай… — Колись, дурачина. Есть кто-то? Арс отрицательно качает головой. Об Антоне он Серому не скажет — не хочет, не видит смысла, не думает, что это обязательно. С этим парнем, который раньше бухал при каждом удобном случае, нужно сначала разобраться самому, именно здесь, в Москве, где все воодушевляющие слова разбиваются о тяжелое серое небо, где ветер ломает крылья веры и оставляет только взращенный самостоятельно стальной позвоночник — пусть он поддерживает то, что от тебя осталось. Арсений об Антоне вспоминает с улыбкой — такой теплой и осторожной, мгновенно освещающей этот непонятный вечер, наполненный резкостью, желанием сблизиться и вынужденным ответом на это желание — возведенными с отчаянной нелепостью стенами. Арсений еле улыбается, возвращаясь куда-то в воспоминания, и Сережа не трогает его еще долгие несколько секунд. Он не настаивает — пусть Арс не говорит, это его выбор, — не настаивает, но вспарывает себе внутренности тонкой иглой обиды. Арсений этого не замечает — слишком занят тем, что вызывает у него на лице эту глупую улыбку. Арсений этого не замечает — и хорошо.

***

У Антона — всего лишь три дня выходных. С ними надо что-то сделать — не сидеть, залипая в телевизор, а хотя бы поискать работу — сервисы посмотреть там, всякие подработки; может, вообще постараться найти кого-то с бывших знакомых — менять надо все, что окружало его долгих два года. Антон спит долго — выходит почти четырнадцать часов — и состояние его еще хуже, чем сразу после прилета. Разбитый, потерявшийся, он долго стоит под холодной водой в душе, пока кожа не покрывается мурашками и кончики пальцев не начинают мелко подрагивать. Бодрит слабо, лишь холодок крадется по позвоночнику, стекая крупными каплями вниз. Зато окно на кухне наконец-то закрывает. Потому что холодно — пиздец, Шаст натягивает какую-то поношенную застиранную толстовку и растянутые спортивные штаны, тащится на кухню босиком, постоянно поджимая пальцы на ногах от холода. Чай себе заваривает, притаскивает ноутбук и еще долго пялится на рабочий стол, не зная, что делать дальше. Смотреть сервисы? Или сначала пробежаться по банальной литературе, мало ли позабывал половину? В итоге смотрит какой-то обзор на старенькую Ямаху, потом перебирается к BMW, Кавасаки — и оно все вспоминается. Всплывает в голове наконец проявленной фотопленкой — отчетливое, яркое, понятное. И осознается в который раз: хочет работать с этим. Хочет, черт возьми. И дышать легче становится, холод отступает, вкус ненастоящего дешевого чая чувствуется отчетливей — и ведь хорошо. Антон просыпается. Хочет действовать — не может больше разглядывать внутренности собственной квартиры в бесполезной попытке задержать на чем-нибудь взгляд. С Димой встретиться хочет. Думает: ему нужен кто-то, кто будет поддерживать здесь, в Москве, человек, выбивший себе абсолютное доверие по прошествии нескольких лет — опора, плечо, подсказка — Позов. Это понимается слишком отчетливо и как-то абсолютно легко — он здесь один загнется, не сможет попросту, не сейчас, когда впереди еще ничего не ясно, а хочется слишком много всего и слишком мало чего-то конкретного. Да и желание встретиться с другом жжется где-то внутри еще с самых первых дней в Америке, найденное сразу же после осознания, что нет смысла убегать. Потому что Дима — единственный, позвонив которому, Антон точно знает, что его примут. Шаст лезет за телефоном и быстро пролистывает недолгий список контактов. Гудки медленные и раздражающие. Поднимают после шестого – в тот момент, когда сердце Антона пропускает удар, и дыхание задерживается абсолютно непроизвольно – выбитый волнением воздух, застрявший в клетке легких. — Ты приехал уже? — слышится радостный голос Позова. — Рассказывай! — Приехал, — на выдохе отвечает Антон. — Дим, ты дома? — Да, с малой сидим. — Можно я приеду? — Эм… Конечно, Антон, — его легкое, еле слышимое замешательство почти не напрягает, и в следующую секунду голос Позова уже радостный: — Конечно, приезжай. Мы с Савиной тебя ждем. Катя такой пирог приготовила, не представляешь! Раза с четвертого получился, правда, а испорченным тестом мы разве что бомжей не кормили… Дима делает лучшее, на что способен в этой ситуации, — он ведет себя так, будто эта просьба Антона приехать — обыденная. Он не акцентирует на ней внимание, словно бы не придает ей значения — Шаст звонит ему и предлагает затусить вместе, как и несколько лет назад. — Хах, окей, — Антон кивает. — До встречи. В итоге, все оказывается намного легче. Антон волновался, не готовый еще принять свое возвращение в промозглой московской реальности, а Поз просто сделал вид, будто ничего сверх не произошло. Отнесся к этому возвращению как к неизбежной данности. Антон улыбается, идя одеваться. Адрес Позова он помнит отлично, скороговоркой называя его водителю, а вот перед домофоном позорно останавливается, не зная, в какую квартиру звонить. Он у Димы полтора года не был, и с год не видел его малую, Савину. Антону почти стыдно. И поэтому глупо жмурится, слушая мерзковатые длинные гудки. Но Дима на Шаста не обижается — посмеивается в трубку тихонько, невнятно называет номер квартиры и бросает короткое «ждем». Савина Антона не узнает. Застенчиво прячет лицо в шею папы и вынужденно улыбается. Дима кое-как жмет Шасту руку, бросая что-то типа «Обнимемся потом». Антон улыбается, соскучившийся по семье Позовых. Именно по семье — не только по Диме — по всей этой легкой, но почти-праздничной атмосфере, когда тебя встречают желанным гостем — хорошим другом. Антон замечает: Дима ремонт сделал. Обои поменял. Антон столько всего замечает, и змея легкой покалывающей вины кусается где-то под кожей — потому что не помнит, рассказывал ли Поз про изменения, про ремонт, про рабочих, про жизнь их с Катей — не помнит, черт возьми. Дима не обижается. Зовет пить чай и просит смотреть под ноги, чтобы не наебнуться об игрушки. Дима ведет себя как обычно, но Антон видит: он рад. Он, блять, радуется, потому что провожал уже похороненного друга в дорогу безнадежно, уныло кивая еще одному шансу что-то изменить — в тот момент, когда борьба уже окончена. Дима видит его сейчас — и глазам не верит. Дима по нему чертовски скучал. Кухня Позовых тоже поменялась, и Антон оглядывается по сторонам, медленно проходя к стулу. — Плитку неровно положили, — начинает Димка. — Вон там, сбоку. Катя выкрутилась: эту хренотень повесила, чтоб незаметно было. — Так действительно не видно, — замечает Антон, прищуриваясь. Дима смотрит на него серьезно, пока Савина, всё еще сидя у отца на руках, не начинает проситься на пол. — Иди поиграй в комнате, — говорит Поз. Он ставит малую, и Антон впервые замечает: боже, она так выросла. Он улыбается девочке, машет рукой, и Савина машет ему в ответ, а потом Шаст вспоминает про выигранного в тире медведя — лезет в рюкзак, выискивая игрушку, а когда отдает ее ребенку — Савина улыбается так, будто он теперь лучший друг семьи. Дима ставит две чашки чая на стол, пододвигает к Антону сахарницу и спрашивает, чуть склоняя голову набок: — Как ты съездил? — Хорошо, — сразу же говорит Антон. Он делает небольшой глоток чая и хмурится, оглядывая Диму. Друг сидит напротив, крутит кольцо на безымянном и смотрит на руки Антона. Друг ведь. Антон пропускает на лицо тень легкой улыбки. Дима — друг его, они столько прошли вместе, они столько пережили, Антон его столько раз прогонял, отстранялся — а Поз не сваливал даже тогда, когда у других, пытавшихся вытянуть Шаста из этой кривой лужи мрака, не оставалось сил. Димка остался. Единственный. Уже потеряв веру в Антона, смирившись тоже — он оставил попытки спасти, но остался сам. Дима не заслуживает этого безликого «хорошо». У Антона все еще нет сил сказать ему «спасибо» в той мере, в какой Поз этого заслуживает, но Антон доверяет ему — одному из первых. Шаст выдыхает, делая еще один глоток — чай горьковатый, сахара он так и не положил. Позов переводит взгляд от своей чашки к столешнице и обратно. — Охуенно съездил, — начинает Антон. — Охуенно, Поз. Дима смотрит на него — и в глазах друга с трудом сдерживаемая надежда. Антон улыбается. Он рассказывает о Вашингтоне, о Питтсбурге, Чикаго, о том, что негде покурить, что просторы вокруг — не миф, что в Арканзасе от природы замирает дыхание, что они не встретили никаких звезд, познакомились с девчонкой, Рутой, у нее польские корни, что он сел за руль спустя столько времени, и снова азарт по коже, знаешь, Поз, как когда мы тот Кавасаки Вулкан чинили, а потом гоняли на нем, пока хозяина ждали. Он говорит много, долго, красиво — сбиваясь периодически, запинаясь, перескакивая — он говорит неидеально, но захватывающе, и слова его наполняются той особенной силой, какая есть у каждого, говорящего о чем-то с любовью. У него глаза горят. Дима его слушает — с тем теплым и тихим восхищением, с каким слушал его пару лет назад — Антон умеет приковывать к себе внимание, потому что у него огонь внутри — под кожей, в венах — у него жизнь струится в каждом вздохе и вырывается наружу с каждым словом. Спустя два года — Дима уже не верил в него. Дима перестал протягивать ему руку, перестал говорить что-то ободряющее — смирился и принял Антона, в то время как Антон так и не смог принять себя. Дима глазам не верит, у него губы растягиваются в бесконечной улыбке, его трепещущая громкая радость переполняет, как когда Савина в первый раз пошла. Антон тоже идет — в первый раз идет к жизни, не прячась, не отстраняясь, не убегая. Антон рассказывает о поездке. У него снова куча колец на пальцах и горящий взгляд. Он снова тот Тоха, почти-брат, родной до одури, до самых сокровенных секретов, до бесконечного доверия — он тот самый парень, который заряжал всех вокруг своей неуемной жаждой жить, который поражал своим необъяснимым умением находить кайф везде, где касался мира его взгляд. Дима не сентиментальный ни капли, но у него в глазах стоят предательские слезы. Антон. Черт возьми. Тоха. Он руками своими длиннющими размахивает, у него браслеты гоняются по запястью туда-сюда, у него новая, почти незаметная сначала привычка — он волосы зачесывает быстрым и ловким движением руки. Но у Антона волосы — короткие, вряд ли они ему на самом деле мешают. Дима смотрит на него с заботой, с нежностью — как и всегда, и с гордостью — теперь. Дима за него так рад. У него радость — осторожная, робкая, неуверенная, трепетная и хрупкая — он боится спугнуть это желание Антона говорить, боится сказать что-то, от чего тот снова закроется, от чего пропадет этот горящий взгляд. Дима аккуратно касается оправы своих очков. У него чувство такое, будто они с Антоном несколько лет не виделись. — Я растратил все твои деньги, серьезно, — говорит Шаст с улыбкой. — Я тебе их для этого и одалживал, — улыбается Дима. — Мы думали, что будет чуть дешевле, — делится Антон. — На бензин дохрена уходило, еще нам тачку подсунули, которая прям неоправданно много жрала. — Да? А сама аренда как? Состояние машины? — Поз поднимается со своего стула. — Чай еще будешь? — Давай, — Антон кивает головой несколько раз. — Состояние очень хорошее, я проверил, — Шаст улыбается. — Нам вообще тачку практически новую дали. А она белая, знаешь — такая грязная была в конце! Мы с Арсом ее отмыть попытались, прежде чем сдавать, сделали еще хуже в итоге, а потом по всему Далласу искали нормальную мойку. Дима замечает: Антон говорит об Арсении так, будто это их общий давний друг. Дима видит: путешествие их сроднило. Позов последние страхи отбрасывает — он по Антону скучал непозволительно сильно, ему столько всего хочется обсудить, столько всего ему надо рассказать — поделиться произошедшим, выговориться за эти два года — потому что Антон всегда был и остается тем человеком, которому Поз доверяет больше, чем кому-либо вообще. Шаст ведь — его друг. Их дружба — вполне прошедшая испытание временем и нервами, доверием и ссорами, в конечном итоге осталась голой помощью — железной поддержкой, не дающей упасть на крутых поворотах жизни. Дима Шасту доверяет, Дима ему расскажет то, что никогда не скажет родителям, любимой жене, брату, коллеге — потому что у него есть друг. Потому что у них с Антоном — та мощнейшая дружеская связь, самостоятельно выстроенный мост к чужому доверию, огромный и прочный железобетонный мост к жизням друг друга. От таких друзей не отказываются, не отрекаются со временем и сложностями, потому что они — часть тебя, огромная часть взращенной тобой личности. Дима последние страхи отбрасывает. Дима отбрасывает последнюю жалость к этому улыбающемуся парню. Ну его нахер. Это же Тоха. И Димка начинает говорить, спрашивать то, что его интересовало об Америке, просит показать фотки, слушает, слушает, слушает — а потом начинает рассказывать сам, и Антон уже заинтересованно кивает, спрашивает, уточняет, смеется, матерится, предлагает свою помощь — они снова друг с другом встретились. Невзрачным апрельским вечером, когда смеркаться уже начинает по-настоящему и робко зажигаются первые огни — они вдвоем достают полотно своей дружбы с полки забытых жизнью предметов, отряхивают с нее пыль — и разворачивают прекрасное яркое покрывало общих моментов, вплетая туда еще один — этот громкий откровенный вечер. Катя приходит поздно и обнимает Антона крепко, виснет на нем, сжимает, целует в щеку, и сам Шаст зарывается носом в ее вкусные волосы, осторожно касаясь пальцами мягкой ткани ее пальто. Она ведет себя так, будто Антон всего лишь вернулся после долгого отсутствия в родные места, и ей радостно видеть его в своем доме — как старого друга, который не забывается, даже когда пропадает слишком надолго. Катя делает им нормальную еду, пока Дима кормил Антона только чаем с печеньем, а потом идет кормить Савину и смотреть с ней мультики, оставляя мужа с давним другом наедине. Антон в этом доме — всегда желанный гость. Шаст это чувствует. Это селит в его груди теплый светлячок уюта. Они с Димой до четырех утра говорят, сидя на кухне. Обо всем говорят. О музыке, о политике, о культуре, нравах, архитектуре и последних чудесах медицины — они обсуждают целый мир снаружи и человеческую вселенную внутри. Антону стелят на диване, не пуская его домой. Дима на цыпочках проходит в спальню, чтобы не разбудить жену, и засыпает мгновенно, ложась рядом с ней — с легкой улыбкой и свободной грудной клеткой — когда тяжелый, давящий все время булыжник скидывают легкой рукой огромного радостного события. Антон еще долго не может заснуть — вертится на своем диване, переваривая события сегодняшнего дня, и сердце гулко бьется в груди, танцует в бешеном ритме, перекатываясь о дуги ребер и везде встречая радость. Шасту хорошо до перехватывающего дыхания — и всё, абсолютно всё в этом доме вызывает у него легкое, летящее чувство праздного волнения — и шум за окном, и еле доносящееся шевеление с комнаты Позовых, и шуршание одеяла, когда Антон в который раз поворачивается на другой бок.

***

Арсений просыпается поздно и впервые за долгое время без будильника. Долгожданной бодрости он так и не чувствует, но теперь ему просто нормально. Неплохо, как и в каждый ничего не предвещающий выходной. Первым делом он проверяет телефон — неизбежная привычка почти каждого современного человека, смотрит на отсутствие пропущенных и свой грустный одинокий звонок Антону — не удержался вчера, позвонил спросить, как он доехал, как вообще, узнать одну лишь колкую важную подробность — не одиноко ли. Не остается ли вязкий привкус одиночества на языке после каждого глотка отвратительно-горького чая. Не напрягает ли тишина в собственной квартире. Антон не поднял. Арсений не обижается, в конце концов, у Шаста действительно могут быть дела, — он просто остается без таблетки обезболивающего разговора — и обещает себе справиться с этим как-нибудь сам. Он справляется на протяжении целого дня — тащится в магазин, покупая еды, звонит-таки родителям, рассказывает о поездке, находит какие-то въебистые кулинарные рецепты и пытается приготовить что-то самостоятельно. Готовить Арс не любит — но убить время нужно. Убить время — вот оно, самое страшное, чем можно заняться в жизни. Арсению душно. Окна нараспашку, а погода плохая, ветер сильный и пол на кухне чертовски холодный — такой, что поджимаешь пальцы на ногах, чтобы согреться. Арсений хмурится еле заметно, не зная, за что взяться в собственной квартире. Какое дело себе придумать, чтобы оно не тащило за собой грязное «убить время», выбросить минуты в глотку бесполезности, чем заняться, чтобы не потерять себя в Москве. Арсений выброшен на берег работой, и теперь умирающе жаждет прилива — окончания отпуска и хоть какого-то обязательного занятия, потому что один он — без понятия, что делать. Куда себя деть. В какой-то момент ему кажется, что было бы лучше — выйди он на работу уже завтра, а так придется просиживать дома еще одну неделю, в бесполезной попытке занять себя чем-то ненужным. Антон перезванивает ближе к четырем дня, как раз в тот момент, когда погода медленно улучшается и несчастное мясное рагу Арса начинает подгорать. Антон звучит знакомо и радостно. Он срывает однообразие дня одним быстрым движением. Здоровается лишь — и что-то меняется вокруг. — Привет, — начинает он. — Ты звонил? Прости, я не слышал. — Ничего, — Арсений невольно улыбается. — Как ты? — Хорошо, — слышится по ту сторону. — Я вчера к Диме поехал. Мы, знаешь… мы поговорили нормально. Впервые за долгое время. Это так круто, Арс, так заряжает. Антон замолкает, позволяя себе расслабленную улыбку — он привык делиться с Арсением практически всем, что чувствует, — и поэтому начинает рассказывать про Диму сразу, с места в карьер, пока Арс облегченно вздыхает по ту сторону. Антон по нему скучает. Не то чтобы прям сильно, до изнеможения, не то чтобы ему на стену лезть хочется — просто тоскует немного. И тоска эта навязчивая, неприятная, мелкая. Такая зудит где-то под лопатками — не достать, покалывает слегка и жжется, когда засыпаешь в тишине. Масло со сковороды попадает Арсению на руку — он шипит и чертыхается, делая шаг назад. — Что такое? — спрашивает Антон. — Готовлю, — небрежно бросает Арс. — А умеешь? — Не особо. Арсений переворачивает лопаткой неприятного вида кашу из овощей и мяса, пока Антон выдыхает. Арсений представляет, как он курит – как кольца дыма стелются по воздуху, отравляя чистую весну. — Арс, — зовет Антон. — У меня в книжном еще два выходных. — Поздравляю. И что ты собираешься с ними делать? — Не знаю, — Шаст смеется. — Думал к тебе напроситься. Я со скуки подохну, серьезно. Давай встретимся? — Я уж думал не предложишь, — Арсений улыбается. — Когда? — Дай-ка сверюсь с расписанием… ммм, в моем списке дел блаженное ничего. — Приезжай, — кидает Арс. — Я совсем не знаю, что делать с этим рагу. — Серьезно? У Антона голос становится чуть тоньше, и Арсений улыбается, жмурясь, – Антон, дурачье, не думал, что на его предложение отреагируют так быстро. Его удивление в голосе какое-то кристально чистое, искреннее, первой капе́лью ложится вместе с выдохом Арсу на сердце, весной бьется в окна, громкой взбалмошной птицей наполняет легкие радостным дыханием. Арсений кивает сам себе, и вся скука дня тяжелым меховым покрывалом сваливается с плеч – не одному ему одиноко в Москве. Арсений ему адрес диктует, отмечая про себя — Антон у него ни разу не был, сегодня им двоим — всё впервой будет. И эта непринужденность в разговоре по телефону, и скорый визит Шаста — всё по-новому, с еле сквозящим запахом хорошей неизвестности. — Угу, всё, записал, — Антон шелестит какой-то бумажкой, громко выдыхая в трубку. — А мне до тебя… — На метро и потом на автобус пересаживаешься, либо такси возьми. — Я после нашей поездки даже проездной отыскал, а ты про такси говоришь… — Антон смеется, и Арсений абсолютно инстинктивно, непроизвольно подхватывает его смех. — Звони, если заблудишься. Там дворами попетлять нужно будет. — Чу́дно, у меня топографический кретинизм, не забыл? К утру буду. — Я тебя встречу если что. Разговор становится абсолютно бессмысленным уже после того, как Арсений диктует свой адрес. Но им прощаться не хочется — так и получается глупо, что цепляются пустыми фразами друг за друга, не в силах нажать на красную кнопку, сбросить чертов вызов перед встречей — всего-то. Арс решается первым, говорит улыбчивое и спокойное «до встречи», а потом кидается к сковородке — а там овощи шипят и с трудом отдираются от дна, так что всю его затею с готовкой можно считать безнадежно испорченной. Он Антона не ждет — не наматывает круги по квартире, не смотрит в окно каждые пять минут, не кидает потерянный взгляд на молчащий телефон — ничего. Антон приедет — Арсений знает это, и теперь ему не о чем волноваться. Он успокаивается, включает музыку, продолжает тщетные попытки заново приготовить рагу. Арсений во времени теряется, потому что его время — река спокойствия, словно все идет своим чередом, и ждать Шаста — это настолько естественно и правильно, как сделать вдох. Когда телефон звонит — он не подскакивает, но контакт с этим так и не переписанным «Антон.» весело горит на экране, и Арс поднимает, сразу же слыша обреченный вздох: — Я заблудился. Арсений усмехается. — Опиши, где ты. — Девятиэтажки со стремными желтыми полосами… М? Узнаешь? Арс все-таки подходит к окну и, взглянув лишь мельком, закатывает глаза. — Придурок, налево посмотри, — беззлобно говорит он. — Еще левее. Все, хватит крутиться, стоп. Машину мою видишь? — Неа… Арс, я не… а, всё, вижу… А! Фух, наконец-то. Антон идет к подъезду, а потом поднимает голову и машет рукой всему дому — он Арса не видит, просто поднимает свою ладонь в открытом забавном жесте и машет, улыбаясь, — Арсений уверен, что он лыбится, он знает это так же хорошо, как и то, что тишина его квартиры медленно убирает свои щупальца с лодыжек и прячется по углам комнат. Антон беспечный и беззаботный — и временами он напоминает Арсению о детстве. Когда Шастун заваливается к нему в квартиру — он приносит с собой тот неизменный запах леса. Они не думают, как здороваться, — обнимаются сразу, и руки привычно ложатся на чужое тело — у Антона куртка холодная, у Арсения — мятая майка. Арс обнимает его, почти вешается Шасту на шею, и тот по привычке слегка лишь нагибается к Арсению. Антон утыкается носом ему куда-то в ключицы, потому что он тоже скучал. Без надрыва, они всего ничего не виделись, — но тоска уже мягко касалась шеи своими липкими пальцами. Антон отстраняется первым, потому что стоять в одежде — жарко. Принюхивается и морщит нос. — Арс, у тебя там ничего не сгорело? — Нет, уже всё потушено. Я надеюсь, ты есть не хочешь? — Не получилось с готовкой все-таки? — ухмыляется Шастун. — Не хочу. — Куртку в шкаф повесь, — кидает Арсений, уходя на кухню. Антон приставляет обувь к стенке и действительно вешает куртку в шкаф — с трудом отыскав свободную вешалку. Он оглядывается мельком — у Арса квартира прикольная, поприятней чем у него будет. Она какая-то ухоженная, но в меру — видно, что женской руки нет, а еще она светлая и уютная — ненавязчивое тепло стен. Это круто, у Антона такое ощущение создать так и не получилось, сколько бы ни старался и не тащил всякие безделушки в комнату, в итоге выбросив их все. У Арсения в квартире — каждая незаметная херня на своем месте, и из-за этого комнаты не выглядят как сувенирная лавка, мелочи даже не бросаются в глаза — наоборот, создают впечатление цельного дизайнерского образа. — Ты сам себе хату украшал? — спрашивает Антон заходя на кухню. — Пытался сделать ее хоть немного уютней, — пожимает плечами Арсений. — А что? — У тебя талант. Арс усмехается. — Нет, серьезно. Я всю херню, которую накупил для уюта, убрал, потому что оно бесило страшно. — Если не убирать — потом привыкаешь, — Арс пожимает плечами, незаметно улыбаясь. — Я серьезно, даже к самой неудачной покупке привыкаешь со временем. — Поэтому, ее надо заменить еще до, пока она бесит. — Это точно. Антон подходит ближе, заглядывает Арсению за плечо, чуть наваливаясь на него грудью. — Так вот откуда здесь этот чудный запах, — с издевкой говорит Шаст. — Это выбрасывать теперь только. — Да ну, — Антон качает головой. — Ты вообще студентом был? Всё, что не сгорело окончательно, можно есть. Дай мне. Антон забирает у него лопатку, убавляет огонь и начинает что-то там перемешивать, просит масло, пока Арс опирается о столешницу рядом с плитой. У Антона на пальцах — кольца, купленные в Арканзасе. Крутые, они ему чертовски идут. Антон как-то вписывается в будни Арсения, мгновенно становится привычной частью, чем-то таким, что замечаешь каждый день и каждый раз улыбаешься, заметив. Антон просто заваливается в его квартиру, ходит по кухне, стоит у плиты, мешает уже очевидно несъедобное рагу и Арсению кажется, будто он был здесь всегда. Словно у него что-то забрали давным-давно, и все стремительно полетело во мрак, а теперь вот возвращают — и хорошо. Арсений садится на подоконник — Антон скашивает глаза в его сторону и вдруг улыбается так довольно, так свободно, беспечно — морщинки светятся возле глаза, он излучает радость сам по себе, все тот же выученный Антон с кучей колец, браслетов, в широких вещах и с вот этой вот улыбкой. Арсений видит его глаза – и каждый раз, смотря в них, не может найти оправдания для своего страха – потому что каждое его оправдание тащит за собой слова слабости, и он чувствует свои опущенные руки еще до того, как начнет себе что-то говорить. Антон вытягивает. Просто из-за того, что он такой есть. Арсений спрашивает: — Как ты? Антон понимает его правильно.  — Непривычно, — отвечает он. — Не знаю, чем заняться. — Я тоже. — Тебе вообще на следующей неделе на работу. — Какой кошмар. Антон улыбается. — Я уйду с книжного, — говорит он. — Сейчас? — А зачем ждать? Арсений молча соглашается. Волосы свои зачесывает, поправляет челку одними лишь кончиками пальцев. Смотрит на Антона чуть наклонив голову и — спокойно. — Сервисы смотреть буду, — говорит Шаст. — Я по этому скучаю. Арсению бы тоже хотелось скучать хоть по какому-то делу в своей жизни. Антон выключает огонь, отставляет сковородку и Арс сразу же протягивает ему две тарелки. Еда не выглядит вкусно, даже Шаст слегка морщится, раскладывая ее. Арсений наблюдает за ним долю секунды, а потом снова отворачивается к окну — выискивает что-то на улице, хоть какую-то мелочь, за которую зацепится взгляд. Не находит. Поворачивается, чуть вздрогнув, потому что Шаст подходит почти вплотную и еле заметно, ненавязчиво касается пальцами колена Арса — забирая все его внимание себе. И Арсений пытается отыскать что-то в его глазах. Они зеленые, травяные — предвестник лета, Арсений смотрит в них долго, пристально разглядывает еле заметные вкрапления карего. И впервые замечает с нежностью — у Антона глаза — отражение его запаха. Они как лес, как деревья с могучими вековыми стволами и огромными пышными кронами, и ему почти слышен шелест листьев, потревоженных ласковым ветром. И — сходится. От Антона пахнет сигаретами, потому что он это выбрал, от Антона пахнет лесом и глаза у него лесные — потому что он такой есть. Антон еле заметно хмурится. Руку свою с колена Арса не убирает — словно забывает о ней вовсе, и его ладонь мягким теплом лежит на коже. — Мне легче, — осторожно говорит Шаст. И голос у него такой, будто Арсения ему действительно жалко. — Я знаю, чем хочу заниматься. А тебе еще только предстоит с этим определиться. — Я как-нибудь справлюсь. — Ну уж постарайся. — Мне стремно с работы уходить, — делится Арсений. — Когда зверя загоняют в угол — он начинает нападать, — говорит Антон. — Мы все через это проходим поначалу, когда не остается выбора. А со временем учишься бороться до того, пока окажешься в западне. Антон ему улыбается — слегка, успокаивающе. — Ты уже в углу, Арс. — В углу, — глупо повторяет Арсений. — Давай попробуем, что получилось. Он не рассчитывает, спрыгивает с подоконника в тот момент, когда Шаст еще не успевает отступить — они оказываются чертовски близко друг другу — носами ударяются, и Антон неосознанно поддерживает Арсения за локоть. И снова слишком близко. Пробивающе. Арсений коротко целует его в губы, не задумываясь. Движение почти механическое, в нем нет нежности, тем более — нет страсти. Поцелуй этот живет сам по себе и заполняет собой ту дыру, в которой еще оставались сомнения. Антон протягивает Арсу еле спасенное рагу, пока тот достает им вилки. Садятся за стол напротив друг друга, как раньше, и Шаст изо всех сил пытается определить это новое, слегка душное чувство, от которого почти нет воздуха, но и задохнуться полностью не получается — у них есть «раньше». И есть неопределенное сейчас. Они пробуют несчастное рагу одновременно, но гримаса отвращения на лице Арса появляется чуть раньше. — Я же говорил, оно было безнадежно. — Ты чертовски прав… дай воды, Арс. Рагу выбрасывают, испорченное окончательно. И все, что они делают на этой кухне — до сквозящего духа неизвестности непривычно. И до мелких теплых лампочек, развешанных внутри собственного тела, чтобы создать уют, — спокойно. Даже привыкать ни к чему не нужно. Потому что приходит Антон, и всё, что он делает на кухне Арсения — да даже просто существует, — идеально вписывается в Арсову жизнь. Антон и сам — идеально вписывается, с первого своего появления, с того момента, как полез обниматься, как помахал рукой всему дому, заручаясь доверием безразличной холодной многоэтажки. Арсению тихо. И это хорошо. У Антона глаза под цвет леса, и пахнет от него так же. Все становится на свои места. Арс спрашивает, протягивая Шасту стакан воды из-под крана, как-то незаметно перескочив тот момент, когда подаешь гостю кипяченую. — Ты сервисы не смотрел еще никакие? — Неа, — Антон качает головой, сразу же присасываясь к стакану. Пьет он жадно, быстро, до мелких капель, стекающих к подбородку, и судорожно ходящего туда-сюда кадыка. Выпив все, отдает стакан обратно. — Спасибо. — Хочешь, сейчас посмотрим? — Хочу. Конец апреля отпускает солнце нехотя — темнеет не раньше девяти, и день наконец кажется по праву длинным. Всё вокруг оживает — сбрасывает ледяную броню отрешенности природа, ветер приносит долгожданное тепло. Дышится — легче. Они перемещаются в комнату Арсения, тот устраивается на кровати с ноутбуком на коленях, пока Антон осторожно садится рядом. У Попова в квартиру забираются первые лучи, согревая стены, пробиваясь сквозь тонкие занавески и лаская ноги. Шасту не особо хочется это признавать, но у Арса дома ему чертовски нравится. Он бы с удовольствием зависал здесь время от времени, потому что эта квартира настолько отличается от того, что он видит у себя дома каждый день — что хочется поселиться тут, день за днем изучая каждую мелочь, навсегда нашедшую свое место. Арсений сидит рядом — он такой расслабленно-домашний, особенный, Антону хочется прижаться к нему, обнимая вокруг торса рукой, уложив башку на плечо — как в тех милых романтических фильмах, которые он всегда переключал. Они не говорили еще о том, как собираются вести себя в Москве, поэтому Антон душит в себе каждое новое желание пройтись с поцелуями по линии подбородка, а там к кадыку, чтобы Арс сглатывал, как сейчас, и подвижность его тела — под губами Антона. Шастун знает, каково с ним, и это добавляет еще одну искру неразгоревшегося желания. — Иди сюда. Арс кивает головой, вроде бы для того, чтобы Антон просто придвинулся ближе, но Шастун пользуется моментом и ослабляет поводок своих желаний — потому что ему хочется. Он придвигается, облокачивается на Арса, кладет голову тому чуть выше груди, так что башка Шаста закрывает ему полклавиатуры, и Арсению надо вытягивать шею, чтобы видеть, что он там нажимает. Арсений дышит ему куда-то в макушку, и Шаст жмурится — потому что щекотно. Вот так просто, не говоря ни слова, избежав тяжелых взглядов и серьезных слов — так Антон предлагает не отрекаться от всего, что было в той поездке, что связало их, стало триггером привязанности. Арсений соглашается. Когда он говорит — Антону чертовски щекотно, и его волосы лезут Арсу в рот. — Тебе видно? — спрашивает Арс. — Смотри, они ищут. — Удачно ты вышел… первая ссылка, Арсений, боже… Антон смеется тихонько. — Что такое? — Эти ребята были нашими конкурентами в свое время. Мы друг друга чуть ли не взглядом убивали при встрече. — Окей, ищем дальше… Смотри, здесь недалеко как раз. — Ага, это от тебя недалеко, а мне ехать в другой конец города. — Не утрируй, не в другой. — Три пересадки минимум, — говорит Антон, — и больше часа в пути. — А эти? — Стремные какие-то, — Антон морщится. — Посмотри, как у них грязно, какого хера за этим никто не следит. — А ты дохуя привередливый, я смотрю. — Есть такое, — улыбается Антон. Арсений гладит Шаста по спине одной рукой. Расслаблено ведет кончиками пальцев по лопаткам, пока Антон чуть ли не котом урчит, трется щекой о его грудь. Зря они боялись на самом деле. Зря допускали ужасную мысль, что в столице может все как-то измениться, потому что город не меняет отношение к человеку. Потому что Арсений к Антону привык, не в силах отпустить его на растерзание холодных ветров Москвы. Они выписывают несколько сервисов, которым нужен автомеханик, отбрасывают те, где необходимо профильное образование, пока Антон не говорит, что хотел бы поработать с грузовыми автомобилями. — Слушай, — начинает Арс. — А ты образование получить не думал? — Предлагаешь закончить менеджмент? — Только если хочешь работать по специальности или убить время. Я говорю об автослесарном или что-то типа того. Будет неплохо расширить умения — больше возможностей. — А есть мне на что, Арс? — Антон улыбается. — Сначала поищу ремонт мотоциклов и легковых, потом посмотрим остальное. Щас работу искать надо, а не учебу. — Смотри сам, — пожимает плечами Арсений. — Пока однозначно поработать надо. Сейчас мото-сезон начнется — моя стихия. Антон улыбается. Ему нравится говорить о мотоциклах, нравится в них копаться — да ему даже думать о байках в кайф, черт возьми. Он усмехается сам себе: ведь нашел уже однажды если не работу мечты, то особенное дело, где усилия оправдываются результатом и кайфом от процесса и от сложностей. Арсений целует Антона в голову, говорит: — Черт, это действительно твое. — Подожди пока, — Антон усмехается, поводя лопатками, чтобы Арс снова начал его гладить. — Я вообще не уверен, что помню, как с байками обращаться. Практика нужна все-таки. Антон поднимает голову, садится рядом с Арсением, опираясь затылком на стену сзади. — Иди сюда, — шепотом говорит Арс — и тянется к Шасту сам, касается его подбородка, скулы, ловит последний самостоятельный выдох губами — и целует — медленно, с оттяжкой, глаза закрывая, обхватывая пальцами чужое плечо в слепой попытке чувствовать. И теперь Антон понимает со всей ясностью — скучал. Чертовски по нему скучал. — Оставайся до завтра, — просит Арсений, едва оторвавшись от чужих губ. Антон тянется рукой к челке Арса — зачесывает излюбленным движением черные волосы, кайфуя от того, как пряди касаются ладони. Москва не виновата в серости их жизней. Это всего лишь город — бетонная константа, а дорогу каждый выбирает сам. У Антона в голове бьется какое-то совсем уж глупое «Хрена себе как оно все получилось» — то, что они с Арсом лежат здесь, у него дома, обнимаясь, и его рука на спине, чуть выше лопаток, и взгляд его какой-то опустошенно-преданный — там, за аркой зрачков, нет ничего, кроме сосредоточенности на лице Антона. Антон чувствует: он Арса тоже ведь как-то вытягивает. Держит его, даже не понимая этого до конца, — и все существование Арсения откликается благодарностью. Антон ему улыбается одними лишь уголками губ — слегка совсем, еле заметно, почти неосознанно. Ноутбук тихо шумит у Арса на коленях. За окном орет сирена – где-то слишком далеко от них, в том месте, где полно суеты. Антон откидывает голову назад, с глухим стуком ударяясь затылком о стену. Смотрит в потолок. Арсений — на него. Теплеет. На улице, внутри — везде заглядывает солнце, ползет своими тонкими лучами к самому дальнему углу, выбив мрак из жизни, осветив серость, разбудив надежду. В Москве надежда переодевается в цвет этого города — она не бьется бешеным пламенем, кусая жаром сомнения — она вырастает за спиной железной опорой, и держит уставшее тело прямо, не позволяя упасть на штыри разочарования. У Арса с интуицией в жизни всегда было поразительно хреново, так что научился полагаться лишь на сухие знания — а теперь смотрит на Антона и что-то подсказывает бескомпромиссным голосом — справится. Это тихая стойкая вера и четкое осознание — справится, выберется, вон он какой, сильный. Лежит рядом, ноги свои на Арса закинул, в потолок смотрит. Обычный абсолютно, простой парень — в нем нет ничего такого, что невозможно было бы в себе воспитать, выковать из собственных раскаленных мыслей, выстругать из тонких костей, — его желание жить, его вера, его стремление, его сила — это ведь не исключение, но редкость, за которой кроется тяжелая работа над самим собой. И все же — нет в Антоне ничего невозможного. И это привлекает больше всего. Это дает надежду тем, кто думает, будто у них не осталось сил. Антон дохрена целеустремленный на самом деле, и общение с ним Арса заряжает той неизбежной мощью, которая всегда разливается, полноводной рекой затапливая чужие сомнения. Арсений привык оправдывать нерешительность страхом, а когда такой Антон рядом — призраки неуверенности забиваются внутрь и затыкают свою мерзкую пасть. Бояться по-настоящему не получается. Антон Арсу нужен. Арсений в этой жизни — новенький, еще не разобравшийся со своей ролью, никогда себя по-настоящему не находивший, он знает так мало и за Антона цепляется отчаянно, безнадежно, потому что стоит остаться одному — неизбежно вернется к тому, от чего бежит. Арс выбил себе место около его левого плеча, поддерживая каждый раз, когда хочется повернуть назад, — когда шаг срывается и опускается голова — в слепой попытке выбить отдых у дороги. Дорога не дает отдых — она не заканчивается, так что тормозить нужно самому — не ждать, пока кто-то вытащит и спасет. Антон засыпает у него на плече.