На самом западе Техаса

А просыпаются вместе — как в хорошие дни в Штатах. Только у Арса кровать — большая, на ней наконец-то не тесно. Антон впервые, кажется, встает первым. Топчется в ванную, стоит долго под струей теплой воды, незаметно изучая плитку. Переводит взгляд к зеркалу, к полке под ним — где расставлены зубная щетка, паста и пена для бритья. Антон невидящим взглядом смотрит на всё это, пытаясь справиться с ненавязчивым новым чувством в груди. Оно раздражающе тоскливое и теплое одновременно. Ехать домой не хочется. С другой стороны, Дима пообещал освободиться с работы пораньше, чтобы встретиться с ним. Они договорились пойти в какое-нибудь кафе или бар — куда угодно, где можно посидеть и поговорить — им еще столько тем обсудить надо. Антон натягивает свои шмотки на мокрое тело и идет обратно в комнату. Арсений уже проснулся — смотрит на него из-под полуопущенных век — лениво, расслабленно. — Освоился? — спрашивает Арс. Антон только кивает ему, садясь на кровать. — Ты давно встал? — интересуется Арсений. У него хриплый голос и все еще сонный взгляд, растрепанные волосы, челка, которую он тут же убирает с глаз, и немного красная щека с еле заметным следом от подушки. — Не очень, полчаса назад может. Какие планы на сегодня? Арсений приподнимается на локте. Щурится, смотря на Антона, и самому Шасту от этого взгляда хорошо. Тихое томное удовольствие мягкими струями течет по венам. — Я вообще думал подстричься, — будто в подтверждение своих слов Арс зачесывает уже достаточно длинную челку назад. — Но можно и отложить. Куда хочешь? — Гулять, — без раздумий отвечает Антон. — Просто гулять хочу. Совместное утро выходит обычным. Таким, от которого в воспоминаниях не останется ничего, смоется оно все рекой времени, смешается с буднями, сотрется, как разводы со стекла, — они готовят незамысловатый завтрак, лениво переговариваются и слушают музыку. И рутина превращается в жизнь. В ту жизнь, которая не идет бок о бок с болью и разочарованием. Счастья тоже нет — но есть спокойствие. Есть уверенность и желание действовать, есть просыпающиеся амбиции — есть они. Счастья нет априори — того счастья, за которым в бешеной попытке гонятся многие, тратя все силы на бесполезную борьбу. Безоблачное счастье ненадежно — оно прахом рассыпается с первыми же неудачами, другого не дано — Арсений говорит это Антону — и тот слушает его, сжимая руками чашку с чаем. Антон видит: Арсений теперь может идти сам. Шаст вытягивает ногу под столом, благодаря все силы свыше, что Арс сейчас не сидит на подоконнике — дотягивается до его ступни, ведет по щиколотке, до середины голени — и обратно. В этом жесте нет интимности, нет флирта — лишь какая-то заторможенная утренняя нежность, которую словно бы надо отдать до двенадцати, а иначе — поздно. Арсений ловит его взгляд, смотрит из-под полуопущенных ресниц — длинные они у него, мечта многих девчонок, — смотрит и еле-еле заметно улыбается. Он утренний, расслабленный, с тенью лени на глазах и мягким взглядом — ему наконец-то не надо рваться, не надо никуда спешить, он останавливается рядом с Антоном и вдыхает полной грудью это утро. Арс тихий. Спокойный. Антон облизывает губы, тянется к чашке, делает один мелкий глоток и не может на него не смотреть. Шасту хочется сказать ему какое-нибудь глупое «ты мне нравишься — в принципе, а такой — особенно», но молчит лишь, не думая ни о чем. Только о том, что Арсений классный, что хорошо все-таки проводить свою жизнь так — когда не хочется, чтобы день закончился сразу после подъема, когда не брезгуешь реальностью, вдыхая утро. Арсений говорит о счастье. Смеется над ним — и Антон улыбается просто потому, что не может не зеркалить эмоции людей, с которыми он близок. Антон сглатывает, пьет свой чай, соглашается и кивает, схватывая эмоции Арса — одну за другой, все в ладонь, на память, спрятать и запомнить, услышать и выбить у себя на ладонях, не оставив там живого места — занять все им, смеясь над скорбью, которая не найдет на нем пространства для своих рубцов — куда там, когда у Антона на теле — жизнь. Отпустить попытки добиться пресловутого счастья — тоже выбор, и Арсений делает его осознанно, надеясь, что хотя бы здесь он не проебался. — Это топчет многие идеалы, знаешь ли, — говорит Арс. — Но ты же справляешься. — Я еще не начал. — На-а-ачал, — тянет Антон. — Давно уже. Ты теперь не думаешь о том, чтобы найти работу мечты или типа того. Ты не… — Антон запинается, подбирая слова, — ты осваиваешься в этой жизни, друг мой, — Шаст улыбается. — Вы-би-ра-ешь. С кем быть в итоге, когда уходить и где появляться. — В итоге, ты выбираешь сам, — тихо повторяет Антон. — Делаешь неправильный выбор — проебываешься, потом делаешь череду правильных, встаешь с колен и снова падаешь из-за одной оплошности. Ты учишься делать то, что не умеешь, — а потом делаешь это, и это в радость. Ты кайфуешь. Ты скучаешь. Ты страдаешь, смеешься, нудишься, психуешь, падаешь снова — и снова встаешь. Находишь тех, кто в тебя верит — и разочаровываешь их, а потом берешь у своих неудач реванш и выигрываешь. Повышаешь ставки, остерегаешься чувств, несешься в пропасть, чтобы свернуть к горизонту — и нет вечного счастья в итоге, потому что оно беззаботно, а значит, в нем нет силы. Ты не воспитаешь себя в зоне комфорта. Никто не достигает целей, не борясь. Арсений садится с ним рядом, чуть наклоняя голову набок. — Ты сравниваешь жизнь с полосой препятствий, Тох, — говорит он. — Поднимаешься, падаешь — это круто, но в полной мере этого достигают единицы ведь, — Арсений пожимает плечами. — Мало кто спускается в самый низ, еще меньше добираются до вершины. Мы по жизни… мы идем, Антон. По прямой. Шаст кивает, молча прося продолжать. Арсений сглатывает. — Невозможно цепляться за одни лишь хорошие моменты, а наши реалии не оставляют пространства для опасного — действительно опасного — риска. У Антона — еще сохранившееся с подросткового возраста идеалистически чистое желание бороться, и оно не плохое, оно заставляет его идти вперед. Шаст благодаря этому желанию ведь из мрака и выбрался, а теперь в нем слишком много надежды, но он вроде как пытается не делать ее главной — не основной двигатель, но незаменимая часть. Антон хочет жить крайностями, но Арсений улыбается ему ласково — так улыбаются детям, верящим в мир во всем мире, и мягко говорит, что полоса возможностей в жизни размытая и неясная, и наша реальность — это вполне себе неплохое, интересное существование, выцепленные из окружающего прекрасные моменты и череда не ожидания — но спокойного времяпрепровождения между ними. У взросления свой оттенок реальности. Он не серый — он все такой же разноцветный и яркий, просто тона там не мешаются, не перескакивают в бешеном хороводе, меняясь цветами — лишь один цвет мягко перетекает во второй, если у тебя всё неплохо. — Мне нравится тебя слушать, — так же тихо говорит Антон. Арсений опускает голову, прячет взгляд в тарелку, помешивая вилкой почти остывший завтрак — а потом говорит Антону, что без желаний нельзя. Страшно ничего не хотеть. Антон не спрашивает, чего он хочет. Антон интересуется, готов ли Арс за это бороться. Арсений отвечает, что теперь — абсолютно точно, теперь — однозначно готов, и так они решают, что живя, всегда надо чего-то хотеть и что-то для этого делать. А счастье там — к черту. Оно само по себе абстрактно, его нельзя хотеть — в разочаровании потеряешь цели, а уже потом — катишься в бесполезность, проваливаешься в туман потерянности, не находишь себя на страницах жизни, отмеченных глупым «хорошо». Арсению просто хотелось невозможно. Антон просто ничего не хотел. Они встречаются утром на кухне, Шаст катает на языке привкус чая в пакетиках — он у Арса как-то невкусный, купленный на отъебись, потому что все его знакомые пьют кофе. Арсений выдыхает горечь нового дня и с трепетным чувством вдыхает его красоту. Сегодня — воскресенье, и они оба находят в себе силы не искать в нем что-то необычное. Встретить вместе самое простое утро — с уже знакомой, лениво приятной улыбкой, с вот этой вот ногой Шаста под столом, с легким прищуром от нового весеннего солнца. Не надо никуда спешить. Завтракают медленно, растягивая утреннюю тишину, и вот Арсений говорит, что идет там какой-то фильм прикольный, и Антон соглашается, еще даже не получив приглашения пойти. Смеются — оба. Антон спрашивает, где можно покурить. Арсений молча указывает ему на окно, Шаст тащится к куртке, за сигаретами, открывает шкаф Арса и ударяется о его запах. Он сильный, приятный, горьковатый какой-то — Антон сразу вспоминает о стоявшей на столе квадратной бутылке туалетной воды, тщетно выискивая в голове своей название. Арсений моет посуду, и Шаст подходит к нему со спины, делая один глубокий вдох почти рядом с затылком, проходится носом по линии роста волос. Все намешано — гель для душа, шампунь, какая-то свежесть, Антон делает еще один вдох, пока Арсений чуть вздрагивает плечами, зажмуриваясь, — и говорит со смешком: — Ты вот сейчас прям реально меня нюхаешь? — Ага, — Антон усмехается и — находит. Еле-еле, настолько призрачно, что кажется нереальным, но есть он — горьковатый запах, вкусный, пиздец. — У тебя в шкафу так шмотье твое парфюмом провоняло — я словно ебнулся в чан с волшебным зельем. — Нравится? — Очень. Антон кладет руки Арсу на бедра, прижимается сзади, ведет губами по затылку. Чувствуется запах этот, пока Арсений откидывает голову Шасту на плечо — тот высокий, и получается как-то на удивление удобно. Антон мягко царапает зубами по его щеке, ведет сильными цепкими пальцами по бедру, Арс обнимает его одной рукой за шею, почти закинув ее себе за спину, и руки у него мокрые, провонявшие чистящим средством, Антон фыркает, тихо касаясь губами тыльной стороны ладони Арса. Шаст вдыхает снова. Тот запах туалетной воды Арсения теряется, зато появляется новый, когда Арс целует в губы. От Арсения пахнет утренним кофе — тоже горьким, не разбавленным молоком, такой остается на губах еще долго, как бесспорный знак утра, проведенного в спокойствии. На улицу выбираются ближе к двум часам дня, и Москве на них все равно. Она загружена сотнями тысяч таких же, идущих куда-то вдаль. Они — одни. А под ногами все такой же асфальт — дорога на всех сторонах света одинаковая, она вечная и стойкая — петляет ужом по земле, обнимает своим телом каждый континент — символ непрекращающейся жизни. В Москве солнечно. Небо мягкое и лазурное — накрывает безразличие города облачной периной, просыпается свет — весна просыпается, и теплеет не только под курткой, но и где-то внутри. Антон закуривает снова, тащится с сигаретой и щурится от солнца — он без очков, ему ярко и щекотно от легкого ветра. Арс рядом идет, невидящим взглядом смотря куда-то на дорогу. Они не говорят. Зимы больше нет — весенняя слякоть радует глаз и пачкает обувь, вся природа — предвкушение. Город не враждебный, не серый, не отталкивающий — он просто такой, какой есть, где лето рождается поздно и умирает в пожухлых листьях слишком рано. Арсений на Москву по-новому смотрит. Антон идет рядом — и они соприкасаются плечами, как в старые добрые. Шаст дым выдыхает привычно, в сторону, так, чтобы на Арса ничего не попало, чтобы не дышал этим дымом даже — и это та самая забота, как-то незаметно появившаяся у Антона еще с самых первых их встреч — когда всего лишь отворачивается, выдыхая дым, а потом, снова смотря на Арса, — ловит призрак почти успешно сокрытой улыбки. Говорить начинает Антон. Про маркетинг, про рекламу, рассказывает о цветах, о надписях, даже про шрифт что-то вспоминает — и после этого уже идут, разглядывая каждый билборд или витрину — оценивая с гротескной придирчивостью и смеясь. Привычка просто гулять рождается посреди пыльной дороги и медом липнет к сердцу — не отодрать, все равно ее сладкий привкус остается на пальцах. Просто бродить по городу — без цели, думая и наблюдая, разговаривая, выплевывая истину на асфальт — там, где ее истопчут сотни ног. Просто гулять — это тоже момент, это тоже часть жизни — тот огромный кусок, посвященный удовольствию и отдыху. В конечном счете, конечно, заходят в какую-то захудалую парикмахерскую, Арс с железной решимостью идет состригать заебавшую челку, пока Антон терпеливо ждет его в холле, листая скучные женские журналы. Антон с ним в любое место согласен. Поплетется уставший, преданный, злой — потому что желание быть рядом цепью вьется от ребер — застегнутое на двадцать замков, на дуге каждого. А Арсений слишком уважает его, чтобы просить сделать что-то неприятное — из них вроде как получился бы офигительный тандем, только вот быть в Москве — не так-то просто, ведь даже на банальное «встречаемся» претендовать страшно. — Нормально? — спрашивает Арс, стоит им только выйти из парикмахерской. Антон наклоняет голову набок, рассматривая его. — Отлично, — говорит наконец, быстро проводя ладонью по волосам Арса — а те колются, едва соприкасаясь с кожей. Антону хочется поговорить об отношениях, но терпит упорно — понимает, что не время еще. Всё закрутилось слишком быстро, стремительно — он Арса торопить не хочет — сам заведет эту тему, когда решится. Из них и так уже что-то получается — как по-отдельности, так и вместе. Гулять идут дальше. Доходят до незнакомых районов, путаясь в однообразных домах. Разговаривают медленно, лениво, разморенные неожиданным теплом. Антон говорит: — Слушай, Арс. Пойдем с нами с Димой сегодня посидим, ты как? Арсений пожимает плечами. Их с Позовым дружба — слишком сокровенная для него. Что-то слишком личное между Антоном и Димой, что-то, что не пускает в свои объятия третьего — потому что тому суждено будет затеряться в их доверии друг к другу. Антон рассказывал, как они с Позом сразу после перелета встретились — им еще столько всего обсудить надо, Арс лишним будет, он знает это слишком хорошо, и поэтому лишь качает головой с едва извиняющейся улыбкой. — Поговорите вдвоем, — отвечает Арс. — Я же вижу — тебе это нужно. Антон пожимает плечами. — Я ему когда про Штаты рассказывал — мне так стыдно стало, знаешь. То есть, он ведь… он со мной все это время был. Он меня принял первым. Забил на ободряющие слова и эти жалкие попытки вытащить — он мне время дал, поддерживая.  — Ты много для него значишь, — говорит Арс. — И это взаимно, — Антон сглатывает. — Мне его отблагодарить хочется, а не знаю, как. — Будь собой. Он тебя так долго ждал. — Посиди с нами, — все-таки просит Антон. — Хоть немного. Антону хочется Арсения рядом. Хочется, чтобы тот видел, как он справляется. Арс ему не отказывает. Не может, язык не поворачивается сказать «нет». Если для Антона его присутствие что-то значит — пусть. К черту вежливость, к черту слабый внутренний голос, говорящий оставить их двоих в покое, — если Антон хочет, чтобы он пошел, — Арсений не находит достойной причины для отказа. На самом деле, только в отношениях с врагом не нужно идти на компромисс. Остальное же — пусть. Так Арсений учится ему уступать.

***

Дима приходит первым, занимает столик в углу и заказывает себе пиво. Вначале думает взять три бокала, но потом бросает эту затею — Антон-то пьет светлое, а вот какое пьет Арсений — Поз не знает. Антон предупреждает его об Арсе за пару часов — мол, мы гуляем, а потом зайдем вместе, Арс ненадолго, ему позже уйти надо будет. Дима не против — Даже больше. Ведь то, каким Антон вернулся из этой поездки, — заслуга и Арсения тоже. Дима ему благодарен — когда-то они говорили об их теперь общем друге после футбольного матча, пока Антон затягивался на балконе, — и Арсению уже тогда было на него не плевать. Черт его знает, что было в этой поездке — Дима слишком уважает Антона, чтобы дотошно расспрашивать обо всех их разговорах и осознаниях — расскажет сам, когда захочет, — но Арсений ему друга вернул. Они заходят вместе — одетые похоже, смеющиеся с чего-то, расслабленные. Девушка-официантка предлагает провести их к свободному столику, Антон говорит ей что-то, а та смотрит на него, кивает и перед тем, как уйти, бросает слегка смущенный взгляд на Арсения. Понравился, думает Дима. Он салютует им со своего места, и когда Антон подходит — у него на губах та же улыбка. Позов сглатывает, все еще не в состоянии поверить, что это реальность. Что не смотрит он с затравленной злостью, пряча всё в себе. Что это не секундное — не внезапное хорошее настроение, где после получаса он снова уткнется невидящим взглядом в пол, пытаясь сбросить с опущенных плеч когти печали. Антон себя на поверхности держит, и за Арса Дима поручиться не может — но сам он будет стоять с протянутой рукой помощи столько, сколько понадобится. А Арсений выглядит уверенней, чем в их прошлую встречу — потому что каждый раз, когда Дима видел Арса — Позову всегда казалось, будто его что-то сдерживает — несуществующие веревки словно связывали его тело и его язык — потому что Арсений за всем следил. За словами, за жестами, улыбался одинаково приветливо, он был хорошим для всех и для всех чужим. Вряд ли Арсений это замечал, но Дима — постоянно. Сейчас он улыбается и расслабленно пожимает плечами, заказывает себе бокал светлого — Дима запоминает, уже подсознательно понимая, что это далеко не последняя их встреча. — Ну что, путешественники, — подначивает Позов. — Теперь Москву изучаем? — А что еще остается, когда на работу не надо? — легко интересуется Арс. — Скоро в тур по России поедем, — говорит Антон. — Только петь не начните, — качает головой Дима и, подмигивая, обращается к Арсу: — Он отвратительно поет. — Я знаю, — Арсений смеется. Они переглядываются — кидают друг на друга быстрый мимолетный взгляд, и в эту долю секунды Поз чувствует себя лишним, но виду упорно не подает. Это что-то интимное, но у всех навиду — откровение всему миру, но понятное только двоим — Антон цепляется глазами за глаза Арсения и улыбается просто так — потому что сидит рядом этот мужик и смотрит на него в ответ. А потом всё забывается — падает в коробку с ненужными вещами осторожность первого знакомства — и они начинают болтать. Все вместе, Арс все-таки в их компанию вписывается — может, чуть странно вписывается, по-особенному, но он их с Антоном общению не мешает, дополняет его — наоборот. Арс дохрена знает — кучу каких-то бестолковых фактов, научных исследований — он один из тех людей, которые всегда заполнят неловкую паузу, и с ним не бывает чересчур неуютно — Диме такие импонируют, в принципе. Ему нравится, как Антон ведет себя рядом с Арсением. Нравится, как тот свободно открывается во время диалога — он не парится совершенно, не задумывается — не боится сказать лишнего, он в разговоре легкий и непринужденный, открытый и солнечный, смешной и громкий. Ему нравится, как Арсений на Шаста смотрит. Поддерживающе как-то, но ненавязчиво, с обезоруживающим доверием — Арсу тоже в кайф, когда Антон что-то рассказывает, — увлеченно, заряжающе. Арс им гордится, черт возьми. У Арсения во взгляде — та чистая, неприкрытая светлая гордость за другого человека — без тени сомнения или недовольства. А Шаст смеется. Господи, как он смеется. Отвыкший от этого Позов еще долго не может оторвать от Антона взгляд — тот раньше ржал с любой тупорылой шутки так, будто это был лучший стенд ап в его жизни, и теперь вот оно возвращается, отдает полузастывшая скорбь вместе с прежним Антоном его необоснованное, но всегда чистое и заряжающее веселье. Смех его напоминает о беспечности. О том, что не надо никуда бежать. Так всегда было: когда Антон смеется, все вещи в мире становятся поразительно простыми. Он улыбается — и всем своим существованием напоминает Диме о чем-то очень важном. Когда Позов смотрит на Арсения — понимается вдруг с поразительной четкостью: он тоже это видит. Еще не объяснив себе до конца это чувство, еще не приняв его так же радостно и бескомпромиссно, как принимает Дима, — он смотрит на Антона, когда тот смеется, и его морские глаза зеркалят радость. Антон делает эту жизнь легче. Дима все еще Арсению не доверяет слишком сильно — доверие появляется спустя много лет и десятки сложнейших ситуаций, пройденных вместе, — но Дима видит: он теперь не один Антона на плаву держит. Арсений выпивает единственный бокал пива, он растягивает свое светлое непозволительно долго, словно бы постоянно забывая о его существовании, а потом, когда Дима с Антоном заказывают второй — Арс начинает прощаться. Позов невольно улыбается: этот Арсений прекрасно чувствует еле заметную, тонкую черту, после которой нужно уходить — когда Антон с Димой то и дело начинают переходить грань обычного дружеского разговора, периодически скатываясь в собственные внутряки, понятные только им двоим. Арсений замечает этот момент точно в то время, когда вся встреча еще не успевает перетечь в неловкость — он прощается без жалости, но с абсолютно спокойным чувством выполненного долга. Арсений жмет Диме руку на прощание — уверенным и крепким рукопожатием, в который раз закрепляя хорошее представление о себе, а потом Антон делает кое-что неожиданное. Шаст коротко обнимает его — даже не встав толком со своего места, обхватывает Арсения за шею, нагибая к себе слегка, хлопает по спине пару раз, пока Арс привычным спокойным движением смыкает ладони где-то за его спиной. Все происходит настолько быстро и естественно, но в то же время чертовски необычно — Дима теряется в ощущениях, хмурится почти незаметно, стараясь не пялиться слишком сильно. А потом Дима понимает — по одному короткому взгляду Шаста, брошенному на Арсения, когда тот уходит, — чисто случайно, интуитивно, но Дима всё понимает. Антон продолжает что-то рассказывать. Позов перебивает: — Слушай, Тох, — он ловит взгляд друга. — Вы с Арсом… — Заметил? Антон не отрицает. Улыбается так, будто ему говорить об этом в кайф. — Охуеть. — Ну как-то так… — Шаст чуть пожимает плечами, — закрутилось всё. — Оставил друга на неделю, называется. Дима смеется, расслабляя Антона, показывая — я тебя не осуждаю, я рад, дружище, я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Позов делает еще один глоток. Пиво у него в бокале холодное, только принесенное, вкусное. — А по нему и не скажешь, — говорит Дима с улыбкой. — А по мне, значит, скажешь, — полуобиженно отзывается Антон. — Ну тебя-то я знаю. Это правда. Антона Дима знает, так же как знает и то, что Шаст с парнями встречается — тот всегда отнекивался, мол, и девушки нравятся тоже, но Дима не слепой — видел, как Шаст относится к мужчинам и женщинам — и разница там все-таки была колоссальная. Димка кивает, принимая этот факт, — они с Арсом теперь вместе, его лучший друг наконец-то нашел кого-то, кто не побоялся принять Антона со всеми тараканами, кому понадобилось чуть больше недели, чтобы принести с собой весну. Арсений его вытаскивает — и это самое главное сейчас. Дима все-таки уверен — это не только заслуга Арса, на самом деле, просто Шаст созрел, понял, захотел наконец — а Арсений ему подвернулся. Появись Попов год назад — вряд ли бы у него хватило сил. — Так значит вы… встречаетесь теперь? — спрашивает Дима. Антон качает головой, поджимая губы. — Рано еще об этом говорить, — отвечает Шаст. — Мне хорошо с ним, Дим, да и я бы хотел, но, блять… мы же в Москве. Типа как — здесь, даже если мы и будем вместе — то только для самых близких. Однополая пара — это куча сомнений и ебаная осторожность, сам знаешь. — Знаю, — кивает головой Позов. Он помнит, как Антон рассказывал ему про первое типа-свидание с парнем из универа — простая легкая прогулка, заполненная шуршанием листьев и разговорами. Антон тогда рассказал об этом Яну — открылся осторожно, еще боясь, — и Ян его принял одним из первых, пожелал удачи и ударил по плечу, поддерживая. Второму Антон рассказал обо всем Диме — и тот лишь промолчал, а через пару часов собрался с мыслями и сказал, что в этом нет ничего плохого, и Антон может прийти к нему в любое время — если понадобится поговорить или помощь нужна будет, потому что Поз никогда не станет его осуждать. С тех пор Антон привык рассказывать им практически всё. Ян показал ему, этого нельзя стыдиться, живи с этим, учись наслаждаться, лови кайф, ты что, другой какой-то, что ли? Тебя другим не ориентация делает — лишь отношение к жизни. Забей на придурков, тебе достанется самый охуенный парень, Тох, — вот как Ян говорил. Антон откидывается на сидения, вспоминая. Он смотрит на Диму пристально, чуть прищурившись, потому что Поз — один из первых. Один из тех, кому Антон обо всём расскажет. — Пусть у него будет время подумать — я не хочу Арса торопить. — Не забывай и про свои желания, Антон. Шаст кивает, пропуская последние слова Позова мимо ушей. Дима видит: ему уже все равно на свои желания касаемо Арса — потому что он хочет его — всего и полностью. Антон уже, в общем-то, со всем определился, и теперь выбор только за Арсением. Черт знает, какой он. Хочет ли этого тоже, что думает о самом Антоне и нахрена ему Шаст вообще — Дима ничего не знает, заставляет себя не лезть, Антон уже взрослый мальчик и сам во всем разберется — но эта дружеская, почти братская придирчивость ко всему, что окружает Шаста, — она у Димы прорывается время от времени, заставляя его со всей строгостью относиться даже к самым простым вещам. И к Арсению тоже относится недоверчиво, но каждый чертов раз спотыкается об одно и то же, никак не вяжущееся в его голове: Антон смотрит на Арсения так, будто тому уже не надо ничего доказывать, он уже свой. Дима смотрит на Антона: тот хохочет, рассказывая что-то, и в его глазах весеннее солнце, смех у него звонкий, яркий, запоминающийся — он снова видит друга тем, с кем уже навсегда распрощался после смерти Яна. Шасту нужен был толчок — нужен был кто-то, кого тоже придется вытаскивать, такой же потерянный, чтобы встретились они, два безразличия, и вспомнили бы вместе, из-за чего все пошло не так, в какой момент, оглянувшись на прошлое, не увидели за собой следов. Антон пиво почти не пьет. Размахивает руками своими длинными с кучей браслетов — те цепляются застежками за волосы на руке и Шаст тихо шипит, встряхивая ладони, — Дима замечает на правом запястье один — с коричнево-бирюзовыми камнями, Шаст носил его еще с самых первых дней открытия их сервиса, тот гоняется по коже вместе со вторым — толстым, серебряным, который кто-то из давних друзей дарил Антону на день рождения. Позов его выучил вплоть до малейшей интонации в голосе и проблеска грусти во взгляде. Когда Антон говорит об Арсе — Дима замечает в нем что-то необычное. Во всем человеке, которого он знает столько лет, проскальзывает новая чистая эмоция, от которой тепло становится всем вокруг: младенческое весеннее солнце прорывается сквозь городское безразличие и своим безотчетным светом глушит любую боль. Дима шутит, и Антон смеется. Господи, как он смеется.

***

На улице вечереет, и холод забирается под куртку сразу же, стоит только сделать пару быстрых шагов от выхода из бара. Арсений оглядывается — ловит глазами веселую канитель огней — фар машин, фонарей, вывесок, все мешается яркими красками, и становится как-то по-детски легко. Ни одна из проблем в его жизни не кажется серьезной. Разве что холодно сейчас. Хорошо становится от этой бодрящей ночной прохлады, от того, что до метро идти еще долго, что никто из проходящих мимо не обращает на него внимание, что ему самому не хочется разглядывать кого-то слишком пристально — хорошо становится просто от вечера, самого по себе, как-то неожиданно появившегося у Арсения в жизни. У Арса в теле — столько нерастраченной бодрости, столько желания действовать, что пальцы подрагивают в нетерпеливом предвкушении чего-то неизвестного и дыхание замирает в тот ошарашивающий момент, когда удается сделать слишком глубокий вдох. Радостно. Просто так. От того, что на работу завтра не надо, от того, что Антон улыбается и друг его этот, Дима Позов, оказался хорошим парнем. От того, что одежда удобная и обувь не жмет, что воздух посреди города какой-то отчаянно-свежий, от того, что он выпил пива и не взял с собой машину, и теперь придется идти пешком и слушать Москву, впервые перестав ее нелюбить. Радостно из-за мелочей. От простоты момента, ворвавшегося стаей хрупких бабочек в жизнь. Арсению хочется улыбаться — просто так. И это то, чего он никогда наедине с собой не чувствовал, чего не мог достать из собственного тела, выковырять из-под кожи, вытянуть из сплетений нервов и мышц — когда сам, без чьей-либо помощи, он чувствует радость. Когда начинает в голове все постепенно устаканиваться, устраиваются вещи по своим полкам, становится всё на свои места, понимается, принимается, живется. К черту желание быть счастливым — сегодня Арсений променял его на это громкое, радостное чувство вечерней свободы, когда впереди долгожданная ночь и яркая россыпь звезд над головой. К черту проблемы — когда сейчас лишь фары машин в глаза светят и девушка, проходя мимо, чуть не врезается в него, а потом начинает быстро извиняться, пока он улыбается всему миру и ей. Арсений один. И впервые, одному, ему так хорошо. Он принимает не то, что в нем ничего нет, а то, что ему еще многое предстоит узнать. Он отказывается от отвращения к своей работе, осознав лишь, что она просто не для него. Он покорно соглашается с прошлым, потому что его уже не изменить. Он перестает отворачиваться от собственной жизни, в последний раз топчется на пепелище своих бессмысленно проебанных тридцати четырех и — уходит. Отпускает выжженное осознание упущенных моментов и на пустой дороге, там, где его власть безгранична, зажигает новый огонь. Апрельский вечер холодный. Машины с оглушающим грохотом проносятся мимо. Всё светится. Звезд еще нет. Дышится свободно. Арсений идет медленно, пока ветер ерошит его короткие волосы и забирается под куртку. Он точно знает, что любит свою жизнь.