На самом западе Техаса

Красивый. Волосы свои — уже короткие — рукой зачесывает, и они стоят забавным ершиком буквально долю секунды — а потом медленно опускаются вниз. Прозрачные капли касаются груди, обнимают родинки, скатываются по телу, оставляя еле влажный след, — неровную дорогу вместо вен с обратной стороны кожи. У него ресницы мокрые, слипшиеся от воды, длинные — он моргает и смотрит куда-то вниз, пока Антон молча смотрит на него. У него красная нить на запястье тоже влажная — она прилипает к коже тонким обручем на руке — и мелкий, почти незаметный узел поселяется на костяшке — мокрая насквозь, она темнеет — уже не алая — темно-бордовая, насыщенная глубоким привлекательным цветом. Он смеется — у него напрягается каждая мышца пресса, капли скатываются по коже быстрее, в резвой гонке пересекают финишную прямую — там, где простое бежевое полотенце обвивает бедра. Он подхватывает пачку сигарет, брошенную на кровати, и кладет ее на стол. У него шрам на животе, с правой стороны — от аппендицита, наверное, и Антон уже столько раз натыкался на него пальцами, губами, взглядом — но никак не находил времени спросить. — Так ты теперь официально безработный? У него голос — чуть хриплый, негромкий, он говорит мягко, тянет гласные лишь слегка, почти незаметно. Антон сглатывает, пытаясь не пялиться слишком откровенно на его губы — и бесполезно опускает взгляд к животу — так что сразу чертыхается про себя. — Типа того, — отвечает Шаст. — Ты охуенный, знал? — Конечно. — Ли-и-с, — тянет Антон, улыбаясь. Он протягивает раскрытые руки — Арсений ложится к нему в объятия — у него кожа все еще мокрая, прохладная, — и Антон стирает капли ладонями. — Как думаешь, слишком жестко будет просить об увольнении в первый день работы? — спрашивает Арс. У Антона — одна из ладоней на его ключице и пальцы на шее, так что когда Арсений говорит — легкая вибрация щекочет кожу. — Пожалуй. Антон ушел с книжного. Думал, будет хуже — но хозяин магазина, мужик, которого Шаст никогда особо не любил, улыбнулся ему и пожелал удачи. Шастун охренел мягко говоря, но из магазина выходил с тем легким неуемным чувством, когда последние оковы падают с запястий и ветер касается старых ран, успокаивая боль и отбрасывая сомнения. И всё вдруг стало поразительно легким. Он первым делом — к Арсу, рассказать, поделиться, поговорить, увидеть. Быть рядом в тот момент, когда ему хорошо. А потом оно затягивается на неделю — они встречаются каждый день. У Арсения отпуск заканчивается вот-вот, завтра на работу, и Антон проводит почти каждый свой день у него дома. Антон к нему привыкает — к нему домашнему, к нему московскому, расслабленному и ленивому, утреннему, сонному и готовому горы сворачивать ближе к ночи. Арсений мало спит, просыпается рано, пока Антон валяется в кровати до двенадцати, Арс готовит на двоих — какую-нибудь отдаленно-съедобную херню, из которой он упорно старается сделать полноценный завтрак. Живя один, Арсений забивал на завтраки, перебивался кофе и пускался в вечную бесполезную гонку, только выйдя из подъезда. А теперь готовит на двоих — и привыкает к этому быстро, неумолимо, отыскивая особенный кайф есть на кухне по утрам — в молчании вдыхая воздух, пропитанным запахом кофе, кайф есть одной только вилкой и смотреть в окно, открытое, сквозящее утренней прохладой — бодрым колючим воздухом ласкающее ноги. Уходя домой, Антон забывает свою футболку. Потом — забывает кофту, и вот Арсений кладет его вещи в шкаф, не найдя ни одной причины, чтобы оставить ее валяться на спинке стула или на диване. Арс отдает ему нераскрытую зубную щетку, купленную когда-то на всякий случай. Антон пользуется его бритвой. Курить выходит на балкон, а потом они, гуляя по городу, заходят в магазин и покупают пепельницу. Арсений не курит, но пепельницу пристраивает на подоконнике, и Антон ей пользуется. У Арса в доме — еле-еле заметный запах сигарет, который раньше раздражал жутко, — теперь становится привычным, знакомым, таким, от которого каждый раз улыбаешься, случайно вдохнув где-то на улице и невольно провалившись в воспоминания. Проходит лишь неделя — а у них квартира Арса становится на двоих. Антон за эту неделю приходит ночевать к себе домой только один раз, когда они разъезжаются, уставшие после прогулки по Москве. И просыпается в непривычные девять утра, в одиночестве, хмуро оглядывая свою квартиру. Арсений говорит Сереже, что он занят. Скидывает, не поднимает, не отвечает на сообщения — молчит, потому что разговаривать с другом ему не хочется. Он все свободное время проводит с Антоном, закрываясь от остальных, сбегая, не желая видеть. Антон расстроенно качает головой — Сережа хороший парень, просто он однажды принял то, с чем Арсений предпочел бороться. Для Антона дружба — что-то сокровенное, искреннее, спасающее и родное. Для Антона дружба — последний якорь, когда открываешь новую бутылку и уговариваешь себя дойти до дома, чтобы не замерзнуть пьяным придурком на улице. Для Антона дружба — это такая мощнейшая связь между двумя людьми, заменяющая слова и откровения, порой оставляющая только бездонную преданность, в которой утопает абсолютно любая боль, — и когда Арс откладывает мобильник, в который раз перенеся встречу, Антон лишь поджимает губы, бросая тихое: — Не надо так, Арсений. — Я не уверен, что хочу его видеть. Он меня… сдерживает что ли, — Арс пожимает плечами, говоря так, будто ему стыдно. Арсению и правда стыдно — неприятно за самого себя, потому что они с Серым когда-то приняли друг друга в свою жизнь, и теперь страшно оставлять того, кто просто не может больше идти рядом. — Сдерживает? — Антон хмурится. — Херня это, Арс. Сережа уж точно не виноват в том, что происходит в твоей жизни. Он же, блять, твой друг, не оправдывай это, — Антон неясно взмахивает руками, — им. — Не дави. — Прости. Я просто реально не понимаю, как ты… — Антон запинается, в последний момент решая, что фраза «как ты можешь так с ним поступать» — слишком осуждающая для Арса. — Нахрена это все. — Ну я не могу по-другому, Тох, — Арсений опускает глаза, на Шаста совсем не смотрит, и в этот момент Антону обидно просто за то, что этот разговор вообще состоялся, что у него не хватило сил дать Арсу разобраться со всем самому. — Мы с ним восемь лет бок о бок. Не разлей вода и вся хуйня. А теперь — ну не по пути нам, Антон, я это уже вижу, я, блять, это знаю… Но вообще не ебу, как сформулировать, как… дать ему понять. Он мне не чужой человек, Тох. Такая дружба не заканчивается простым «Знаешь, нам не надо больше общаться, мне с тобой вообще-то неинтересно». Арсений выдыхает это быстро, будто боясь сбиться, сказать не то, лишнее, ненужное — говорит — и пытается поскорее избавиться от собственных слов — потому что зрело оно, давно уже, тяжелое, колючее, свербящее где-то в подреберье. Они столько раз за последние полгода начинали говорить с Сережей о чем-то, что его по-настоящему волновало, — и каждая из попыток проваливалась, проходила впустую, словно стрельба из бутафорского пистолета, такая же бессмысленная и глупая. Матвиенко повторял одно и то же — привыкнешь, Арс, все в порядке, все через это проходят, еще вот-вот — и ты наберешься сил не замечать собственную трагедию, сроднишься с горбом бесполезности своей жизни, постоянно тянущим к земле. Арсений находит Антона — и тому удается выбить из-под ног Арса отчаянное желание уже поскорей привыкнуть, чтобы оно все быстрей закончилось, оставило его апатию и дало бы отравляющих ядовитых сил подниматься с кровати утром, пряча ненависть к своему существованию за рутиной. Арсений находит Антона — и тот лишает его всех путей, которыми Арсений мог бы идти, заставляя протаптывать собственную дорогу на пересечении сотен других. Шасту это все принимать тяжело — он придает дружбе больше важности, чем Арс. У него есть Дима, у него был Ян, и вряд ли Антон когда-нибудь сталкивался с таким колоссальным непониманием, настолько рознящимися мнениями между друзьями, когда все еще есть возможность общаться, есть кучи тем для обсуждения, но не хватает чего-то самого важного. Дружба — это не секреты, не общие воспоминания, не знание абсолютно каждой ненужной мелочи, это даже не доверие — оно все рождается потом, вырастает само собой уже после того, когда есть понимание. Когда ты знаешь, почему. Когда известно, что делать. Когда понимаешь, что не так. Арсений пожимает плечами, словно бы извиняясь перед Антоном за весь этот разговор. В глаза не смотрит — как-то бестолково опускает взгляд на руки. Антон качает головой медленно, ловя Арса за подбородок, заставляя смотреть на него. — Ты из ничего драму делаешь. Я тебя вообще не понимаю сейчас, — Антон сглатывает. — Сам сказал — он тебе не чужой, какого хера ты так просто от него отказываешься? — Осуждаешь меня? — с горькой насмешкой спрашивает Арс. — Не об этом речь сейчас. — Он хочет узнать, почему, хочет поговорить… — И он имеет право знать, что случилось. — А у меня нет для него четкого ответа. — Попроси время, — говорит Антон. — Больше ты ничего не сможешь сделать. Тебе свою жизнь все равно одному менять, а он… пусть будет рядом, Арс. Не отрекайся от него так рано. Здесь нечего с плеча рубить, это больно. Арсений бесшумно чертыхается. — Ты о Яне? — Когда теряешь резко — да. — Но здесь же… Антон выдыхает. — Другое, я понимаю. Но все-таки. Иди в свою сторону — и если вам вообще никак рядом — разойдетесь, Арс, ничего страшного не произойдет — так хоть… по-человечески. Никто, блять, не заслуживает, чтобы близкий человек уходил так резко. — Прости, что напомнил, — тихо говорит Арс. — Все в порядке, правда… и, блять, посмотри ты на меня уже! — Антон почти встряхивает его за плечи. — Заебал глаза вниз опускать. Арсений улыбается, наклоняется головой к Шасту, прячет лицо у того где-то в шее, выдыхает, щекочет дыханием кожу — слепо ищет покой, просит спрятать, облегчить, помочь — и Антон обнимает его крепче. У Шаста что-то скребется под кожей, тихое противоречие от резкого, холодного непонимания — когда он видит, как легко Арсений отказывается от людей, — и трепетная легкая нежность, когда Арс утыкается ему в ключицы вот так — слабый, не знающий, что делать, снова споткнувшийся о камень, снова упавший, снова смотрящий вниз — выдохшись, устало вымаливает приют под его ладонями, доверяя свое дыхание. Антон касается губами его волос. Тема дружбы становится запретной.

***

— А я, оказывается, дохуя ценный работник, блять, — зло выдыхает Арс. — Что тебе сказали? — Антон садится на кровать, откладывая телефон и смотря на Арсения. — Что у меня контракт, и я иду нахуй. — Черт. А когда он закончится? — На четыре года подписал. Меня же повышали не так давно. Арсений падает на кровать, головой на колени Антона — и тот руку в волосах запутывает машинально, осторожными движениями массирует виски, снимая чужое напряжение и злость. Арс смотрит на него снизу и шумно выдыхает, прикрывая глаза. — Я сказал, что просто на работу ходить не буду, и им придется меня уволить. Антон усмехается. — Да, давай, крутая пометка в трудовой будет. Очень умно. — Мне ответили примерно так же. Арсений поднимает голову, а потом садится прямо напротив Шаста, смотря тому в глаза. — Знаешь что? Ну не смогут же они меня насильно там держать, правда? Завтра еще раз подойду. Хер с ним, можно же договориться, до лета поработать, квартальные закрыть — и в свободное плавание. Антон снова тянется к его волосам. Ничего не говорит — лишь касается губами щеки Арса, ведет своим теплым дыханием до губ — и выдыхает в тот момент, когда Арсений уже готов его поцеловать: — Все будет, Арс. Не говорит, как. Просто будет. Антон трется своим носом о его, Арсений морщится, смеется бесшумно, еле заметно. Шастун улыбается, легко целует его, тут же отстраняясь. — Можно не забирать трудовую, — предлагает Антон. — Ну это уже совсем на крайняк. — Не, херовенько все равно, — Арсений качает головой. — Надо с ними максимально по-дружески расстаться. Фирма-то у меня охуенная, оттуда бывшим сотрудникам во многие места зеленый свет. — Какой ты крутой. Антон смеется, падает на кровать, утягивая за собой Арса. Думает только о том, как же чертовски ему идут рубашки, как пиздато смотрятся на нем первые расстегнутые пуговицы и как он ржет, сморщив нос, зажмурившись, какой-то полностью домашний, уже абсолютно свой — легкий, радостный, красивый. Антон наконец-то целует по-настоящему, впервые за сегодняшний вечер не начав говорить в самый последний момент. А Арсений будто только этого и ждал. Он сегодня свалил на работу, оставив Антона в квартире, даже не разбудив, наготовив, черт возьми, еще с вечера одежду и повесив ее в другой комнате. Накарябал записку о том, что запасные ключи на кухонном столе и завтрак пусть готовит себе сам, потому что он опаздывает. А Антону просыпаться одному уже непривычно. В чужой квартире — и подавно, так что первые пару часов пришлось тупо слоняться по дому Арса, боясь ко всему прикасаться, безуспешно пытаясь чем-то себя развлечь, — чтобы в итоге свалить на прогулку, на ходу отписываясь Диме, что сегодняшний обеденный перерыв целиком и полностью придется освободить для друга. Постоянно сидеть дома — нудно. Ничего не делать — страшно. Это чешется где-то под кожей, скребется скука, пробираясь под кости ломаными движениями — это брошенная в лицо бесполезность, раздражающе вязнущая на пальцах. Антон больше не может убивать время, занимаясь херней. Ему хочется работать, хочется делать что-то, — и когда Дима выгоняет его из своего офиса, мол, Тох, меня сейчас расстреляют, если увидят, что я с тобой пизжу вместо того, чтобы разбирать эту симпатичную кипу бумаг, вали давай, потом встретимся, звони мне вечером, Арсу привет — когда Дима выгоняет его, Антон снова плетется к Арсению домой, нутром понимая, что тот еще не вернулся. А там до вечера залипает в ноутбуке, читая про ремонт мотоциклов и машин, смотрит видео — освежая в памяти детали, последовательность, особенности. Когда приходит Арсений — злой, раздраженный, — Антон уже может смело сказать, что никуда, кроме автосервиса, он не хочет. Он вспоминает свои двадцать, свой первый мотоцикл, свой разговор с Яном, сказавшим тогда такое правильное «Давай попробуем, Тох» — и ведь попробовали, и получилось ведь, через пот и кровь, крики и ругань, где на первых порах каждый день переступали через натянутые до предела нервы — чтобы снова сесть за работу, привлечь больше посетителей, нормальную рекламу себе сделать, выбить хорошее имя на рынке и с каждым починенным байком или тачкой доказывать, что они здесь не зря. Пару дней назад они с Арсом засиделись у него на кухне до полуночи, болтая, — Антон тогда в первый раз закурил в квартире, потому что Арсению вроде как не хотелось отпускать его на балкон. У них на двоих — одна огромная чашка с чаем — сладким жутко, больше для него, Шастуна, Арс тогда почти не пил, — и вот они сидят ночью, переговариваясь тихо, осторожно, слова-хрусталь, а Арсений уже сонный — прислоняет голову к стене, смотрит из-под полуопущенных век, и Антон выдыхает дым от сигареты в другую сторону, чтобы ничто не мешало смотреть в глаза. Они говорили о жизни, неловко строя планы, постоянно напоминая себе и друг другу, что еще ничего не полу́чится, может, что у них полным-полно неуверенности и никто не знает, что будет дальше, а после Арс улыбнулся так, как умеет улыбаться только он. Арс сказал «Давай попробуем, Тох», и потом Антон еще долго благодарил весь мир за то, что они встретились. Антон садится снова, одергивает простую белую майку и облизывает алеющие губы, пока Арсений ложится к нему на колени. Шаст не удерживается — треплет его по волосам, ерошит их, довольный, сглаживает эту идеальность Арса растрепанностью, неаккуратностью, смахивает его строгий образ беспорядком и любуется им таким, в который раз понимая — не испортил. Арсений смеется, ловит руку Антона за запястье, поворачивает голову осторожно, касаясь губами внутренней стороны ладони Шаста — и у того дыхание перехватывает, обрубленное теплотой момента. Арсений лежит у него на коленях. — У одного знакомого мотоцикл в гараже стоит, с прошлого сезона где-то, — говорит Арс. — Он там поцарапанный, полуразбитый и заводящийся через раз. Хочешь посмотреть? — Антон чувствует его дыхание, бьющееся о ладонь с каждым словом. — Попрактикуешься как раз, я уже договорился — там мужик, в принципе, себе другой купил, так что даже если раздолбаешь — он не обидится. — Правда? — Антон убирает руку от его лица, неосознанным жестом кладет ее Арсу на грудь. — А когда подъехать можно будет? — На выходных вместе поедем. Я к нему уже несколько месяцев обещал забежать. Антон кивает, довольный. Мысль о том, что скоро ему предстоит заняться настоящим делом, приятно греет сердце изнутри, обвиваясь вокруг мягкой шерстью. Ничего не делать тоскливо. Это убивает жизненные силы, затягивает их в воронку бесполезной траты времени, это давит тяжелым, но мягким одеялом, — душно, сложно, но неизменно привыкаешь, если не шевелиться. Антону шевелиться нужно — а потому брыкается, пытаясь выползти из этого кокона. Ему вроде как позарез надо заняться тем, что он любит, а то всё его существование застывает каменным изваянием посреди дороги — объезжать только тем, кто стремится вперед. А Арс молодец все-таки. Антон им гордится как-то. Тот уже ступает сам — осторожно, с упорством идет вперед, и плевать, что пока безрезультатно — потому что уже с борьбой. Антон мог бы сколько угодно закрываться, говорить, что ему никто не нужен, что плевать он на всех хотел — но вот появляется Арсений — тот, кто ему по душе, — и Антону сказать нечего, херня это всё, человек — существо абсолютно социальное, обвязывающее себя связями с теми, кто пытается понять, кто оказывается рядом, кто по душе, за душой, рядом, около, кто подбирается ближе всего — и все-таки заставляет идти вперед. Арс поднимает руку, касается губ Антона, и тот парень, когда-то предложивший ему бухать дома, потому что обещал своему лучшему другу не бухать в клубе, — тот парень улыбается Арсению, и теплое-теплое дыхание касается самых кончиков пальцев — простреливает мелким электричеством. Это не станет моментом. Это не запомнится. Но это есть — и это самое важное на пути к чему-то хорошему. Потому что именно из-за таких мгновений всё не становится бессмысленным. Это держит на плаву человеческое существование.

***

Сережа выдыхает, проходя мимо стола Арса. Он привлекает его внимание каким-то бестолковым шумом, словно бы не найдя смелости заговорить в открытую, и Арс поднимает на него усталый взгляд, откладывая синюю папку на край стола. — Ты как по часам мимо меня ходишь, — тихо говорит Арсений. — Что такое? Матвиенко все-таки останавливается, уже почти пройдя мимо — будто передумав в самый последний момент, решив все-таки поговорить с другом, а не болтаться по офису в бесполезной попытке чем-то себя занять. Сережа останавливается, оглядывается на Арса через плечо — и не знает, что ему сказать. Кажется, будто все будет зря. Словно бы его слова, еще даже не сказанные, уже заранее обречены. Взгляд Арсения давит: он смотрит как строгий педантичный родитель, которому абсолютно нет дела до того, что его несчастный ребенок всего лишь хочет внимания. Сережа чувствует себя этим ребенком — таким же несчастным, таким же брошенным — не всеми, лишь одним, кто вроде как заслужил право называться лучшим. Лучшим чертовым другом. Сережа каждый раз смеется про себя — лучший друг это из детского сада, ну максимум — со школы, а потом ты обрастаешь людьми, компаниями, группами — где появляются хорошие друзья, знакомые товарищи, лучший друг — это что-то мифическое, что-то совершенно ненужное во взрослой жизни — притащенное из детских книжек идеализированное представление человека. Матвиенко лишь молча смотрит на Арса, и в глазах его жалость. К самому себе, потому что не умеет выбирать друзей. К Арсению, потому что отдаляется, отгораживается, замыкается. И снова к себе — потому что не может сломать эту стену Арса, еще хлипкую, неровную, с пробоинами, неидеальную, возведенную с какой-то панической и отчаянной быстротой. — Пойдем в клуб сегодня? — спрашивает просто так, уже видя отказ в глазах Арсения. — Пить посреди недели? — Ну на выходных же ты сто пудов занят, — почти обиженно бросает Матвиенко. — Занят, — пожимает плечами Арс. — Я не… — Не могу, я понял, — договаривает за него Сережа. — Ладно, конечно, в следующий раз. — Я не хочу, Сереж. А это бьет. То, что не хочет — херня, мало ли что человек может не хотеть. А то, как говорит, — как устало, задолбавшись, как спокойно и безразлично выбрасывает это свое «я не хочу» в их дружеский разговор — словно оглушенную рыбу кидают на берег, смертельно далеко от воды, безнадежно — он не просто идти не хочет, он не хочет, чтобы Сережа предлагал. Матвиенко — ребенок, слепо ищущий внимания там, где его обещают каноны жизни. Примеряет правильные книжки на реальность — и ничего не сходится. Сережа улыбается — не как может, а как обычно, не выдавливает из себя улыбку — а вкладывает в нее настоящее дружелюбие. Дружелюбие — прекрасный синоним вежливой отстраненности. — Хорошо, Арсений. Как-нибудь в другой раз. Арс кивает с благодарностью и еле заметным «прости» во взгляде. Арсению душно. У Арса внутри — жалость. К Сереже, потому что вынужден быть первой жертвой его изменений. К себе — потому что теряет, теряет их дружбу, душит ее своими руками, сбрасывает с высоты своей робкой, трепетной любви к жизни. И снова к Сереже — потому что тот не заслуживает такого отношения. Матвиенко кивает — словно бы договорившись с самим собой, разворачивается почти, уходит, не просто задушив в себе надежду, что Арс окликнет в последний момент, — а впервые действительно перестав этого хотеть. Злится, бьется внутри какое-то громкое и отчаянное «не хочет — не надо, хер с ним», тянет что-то, а потом обрывается, с каждым новым шагом трещит по швам, не рушится разом, в один момент, а медленно обваливается с таким оглушающим грохотом, что закладывает уши. Сейчас — можно было бы расстаться с тихой злостью, но Арсений проебывает все в ту секунду, когда зовет его — негромко, почти неслышно, так, что Матвиенко еще до последнего надеется, будто ему показалось. — Сереж, — повторяет Арс. Приходится оглянуться. Все перестает падать в одну секунду, когда видит Арсения снова — с этими огромными мешками под глазами, с наскоро зачесанными волосами, с губами тонкими, совсем не яркими, перебирающего серую ручку в пальцах — каким-то слишком бросающимся в глаза неуверенным жестом. Все перестает падать, застывает, и Матвиенко тоже ждет, не отыскав в себе силы ни надеяться, ни уйти. — Сереж, — уже в третий раз повторяет Арсений. — Мне нужно время. Ничего нового Матвиенко не услышал. Но все, что не разрушилось, пока он пытался уйти, выстраивается заново, скрепляясь обидой. Сережа — ребенок, наконец получивший внимание в тот момент, когда ему на ничтожную долю секунды начало казаться, будто оно не нужно. Матвиенко тихо улыбается, думая про себя — они с Арсом настолько друг друга не чувствуют, что даже смешно. Сейчас Сережа говорит — просто потому, что ему кажется важным это сказать: — Никому время в одиночестве еще не помогало. Выговорись, Арс. Я выслушаю. И снова протягивает руку, совсем забыв, что лучших друзей желательно оставить в детском саду, максимум — в школе. — Мне вроде как есть, кому. Читай как: «Ты мне не нужен». — Хорошо, — Сережа кивает, снова собираясь уходить. — Рад за тебя. Это такая взрослая, такая бесполезная ложь — Сережа не рад за него ни капли, ему как-то отчаянно обидно за себя и за эту отстраненность Арса, за свои жалкие попытки что-то сделать, выровнять сложившуюся ситуацию, сгладить, вернуть ту их простую, абсолютно наивную дружбу, когда Арсений — очевиден, предсказуем, он прозрачный и знакомый, и встречаясь, вы точно знаете, что хорошо проведете день. Арс просит времени, и Сережа, все еще зная его хорошо, понимает: это не время на какое-то осознание, на одиночество, на выстраивание чего-то нового — это время на то, чтобы они отвыкли друг от друга, не сближались снова. Сережа впервые думает, что вся их восьмилетняя дружба — такой бред, такая глупая, совершенно абсурдная авантюра двух полностью чужих друг другу людей. Это ошибка, какое-то бессмысленное действие, затянувшееся на много лет, часть жизни, что оказалась прожитой впустую, и за это обидней сильнее всего. Арсений откладывает ручку, тянется за той синей папкой, открывая ее и не видя ни одной буквы, — он закрывается всеми способами от несуществующей угрозы, от взгляда Сережи закрывается, от звука его удаляющихся шагов, от собственных громких мыслей и своего тянущего протяжной болью нахождения на работе. Арсений жалеет об этом разговоре. Кажется, будто он налажал везде, где мог, — все сделал неправильно, все не так — слишком резко, слишком грубо, слишком отчаянно — как отпрыгивают от прокаженного, только узнав о его болезни. Разговор вышел корявый, отстраненный, обидный, почти прощальный, какой-то бестолковый — совершенно не подходящий их дружбе. Это не как с работой — здесь все однозначно, она не для него, ему неинтересно, скучно, осточертело, он не хочет заниматься этим. Здесь все по-другому, сложнее, такой огромный клубок непонимания, где можно хвататься за любую нитку — и все равно резать руки. Арсений снова откладывает чертову синюю папку, опять берется за ручку, не в состоянии придумать себе дело, которое бы отвлекало. Он даже не знает, чего хочет: то ли нырнуть так глубоко в собственные мысли, чтобы наконец разобраться, то ли просто перестать думать обо всем. Неопределенность раздражает, бесят метания, скребется под лопатками непонимание того, что он делает, — но вместе с ним вязкое чувство правильности, холодной волной накрывающее все его тело — мечущееся от потерянности усталое тело, вяло бьющееся о рифы и не находящее сил выплыть из этой ситуации. Арс думает о Сереже. Беспомощно крутит уже приевшуюся серую ручку — щелкает громко, раздражающе, включая и выключая ее раз за разом. Временами, Арсению его не хватает. Не хватает друга, которому можно всё рассказать, прийти к нему уставшим и получить ответы. Не хватает того веселого парня, с которым они подружились когда-то, лет восемь назад зайдя в захудалый бар по дороге с работы. Матвиенко тогда смеялся громко и искренне и строил планы на будущее — те планы, где они вместе выбираются из-под гнета начальников и устраивают свою жизнь. А потом глупые мечты вдруг перестали звучать — сначала в общих разговорах, а позже и в мыслях. Затухает искра надежды, опускаясь в холодные воды рутины, — и у них остаются воспоминания и время, проведенное вместе — вроде как привычка. Вроде как. Вся их дружба — это всего лишь привычка, так удобней, когда человека знаешь и когда на него можно положиться, но вроде как нельзя доверить мысли, потому что в той картине мира, которую вы выстраиваете у себя в головах, ваши взгляды кардинально не совпадают. А теперь вот, когда надо уходить, Арсений оглядывается назад, лелея тихую грусть в самом центре груди, рядом с сердцем — она бьется мелкими импульсами, так осторожно, — еще не слишком больно, но уже умирающе. Арсений откладывает ручку, снова возвращаясь к работе. Напоследок вспоминает только, как они с Сережей шли по парковке колючей зимой, и Матвиенко в который раз говорил Арсению, что ему нужно время, чтобы привыкнуть. Говорил, что все проходит. Арс тогда впервые поставил под вопрос ценность дружбы, потому что оглянулся мельком — и не увидел в их знакомстве взаимного спасения, лишь неплохие моменты, проведенные вместе, и в контексте всей заебавшей его реальности эти моменты оказались ничтожными. Они с Сережей не пережили ничего грандиозного, но они пережили так много. Арсений улыбается, и улыбка у него — отчаянно грустная. С такой улыбкой прощаются с хорошими, но ничего не значащими вещами. Арсений зачесывает волосы бесполезно-привычным жестом, открывает синюю папку и смотрит куда-то поверх нее, расслабившись и не думая ни о чем. Только немного о том, что уходить без сожалений не всегда получается. Расходясь по домам в конце рабочего дня, они с Сережей прощаются как обычно. Бросают друг другу привычное «до завтра», Арсений улыбается дружелюбно и ласково, и Матвиенко лишь кивает ему, спеша поскорей распрощаться. Арсений тоже спешит домой. Он последние несколько часов уже не на работе, уже в собственной квартире с «Реальными упырями» потому что, блять, Арс, как ты мог его не смотреть, он же пиздец ржачный, я его раз пять пересматривал и с тобой сегодня пересмотрю, это не обсуждается, я за чипсами. Антон смеется, и Арсений слушает его смех и ветер, забившийся в трубку, и так хорошо становится, сглаживается оно все, поправляется, выздоравливает его существование. Легче. Лег-че. С каждым шагом — легче. А когда наконец доходит до Антона — когда обнимает его все тем же отчаянно-грустным, порывистым движением, зарывается пальцами в его короткие волосы, прижимается к нему — высокому, смеющемуся, теплому — понимается все с той же трепетной нежностью и тихой ласковой грустью — это панацея от усталости, от тянущего разочарования из-за неудач — от всего, обо что бьется за дверями квартиры, принося новые раны домой. Арсений смотрит на Антона — на улыбку его, такую прозрачно-искреннюю, открытую, на морщинки возле глаз, расходящиеся, как трещины на стекле, на зубы его ровные, с щербинками, на родинку на носу, какую-то совсем нелепую, выбивающуюся, и все равно — открывающую в груди нежность, теплым летним костром согревающую что-то внутри. Искренность Антона кажется хрупкой, ненадежной, слабой, беспомощно гнущейся от сильного ветра, но нет. Арсений это уже знает: он видел Шаста в самом низу, встретив его разбитым и покалеченным — и каждый шаг, пройденный вместе, стоил того, чтобы Антон так улыбался. Арс коротко целует его в губы, и уже ночью, когда они достаточно поржали с фильма, когда наступает время ложиться спать, потому что завтра снова на работу — уже мрачной тихой ночью Арсений вдыхает прохладное спокойствие и смотрит на курящего Антона, отделенного от него балконной дверью. Открывает ее осторожно, ежится от холода, ступая босыми ногами по ледяному полу — и подходит к Шасту ближе, облокачивается на окно, высунувшись и вдыхая морозный ночной воздух. — Иди отсюда, — тихо, почти шепотом говорит Антон, — холодно. — Но ты же здесь. Шаст выдыхает, становится чуть ближе — так, чтобы прижиматься к Арсу плечом — ничтожно мало, чтобы согреться, но с безудержной заботой, такой же ласковой и ненавязчивой, как и эта ночь. Арсений замечает: Антон начинает делать затяжки больше, только выдыхает дым — и сразу же затягивается снова, он так нелепо, так быстро пытается поскорей докурить, что Арс смеется, утыкаясь лбом в его плечо. Говорит: — Мне здесь хорошо. — Не замерз? — Неа, — врет Арсений. Антон снова начинает курить медленно. У него сигареты тонкие, как-то по-особенному смотрящиеся в его пальцах — не до конца правильно, но и не плохо. Он без колец — те лежат у Арса в комнате, на столе. Он красивый. Арсений смотрит на его профиль, и вдруг понимается: он уже давно не находит во внешности Антона чего-то нового, они столько времени проводят вместе, что тот откладывается в памяти и цельным образом, вот такой вот — расслабленный и чуть-чуть сонный — и мельчайшими деталями, замеченными еще так давно и запомненными так надолго. Ночь холодная — но без отголосков зимы. Антону с Арсом спокойно. Хочется взяться за вторую сигарету, чтобы постоять вот так рядом чуть дольше — в молчании, не посмев нарушить шепот города, но совершенно не вслушиваясь в него до конца. Ветер приносит холодную свежесть — бьется в лицо, стучится в легкие, вылетает из груди, согревшись вздохом, и вдаль смотрится спокойней — в ту даль, где через сотню метров расцветают московскими приземленными звездами зажженные окна — далекие жизни по ту сторону их представления. Антон щурится от дыма, неосознанно добавляет вечеру нереальности, закрывает их с Арсом несотканным прозрачным полотном. Арс не с ним — думает о чем-то, смотря вниз с балкона, перевесившись почти опасно и хмурясь, будто никак не может разглядеть что-то на земле. Антон смотрит на него мельком — и молчит, не позволяя себе его отвлекать. Кажется, будто шумит везде, весь мир движется, кричит, скулит, шипит, рвется — а они застывают одни, на балконном острове безмолвия, поджимая босые ноги и неосознанно прижимаясь ближе. Шаст видит: Арсений заговорит сам, когда захочет, а пока пусть молчит тоже, смотря вниз, — Антон отпускает его и дает покой. Сигарета у Антона светится мелким робким огоньком, зажатая между пальцев, принесшая только одну затяжку — теперь догорающая, ненужная, зажженная просто потому, что для спасения необходимо было продлить молчание, отсчитывая его тлеющей сигаретой. Она светится мелким огоньком, и Арсений переводит на него взгляд, цепляется за жалкое тепло, задерживается на нем, перенося такое же внутрь собственного замерзшего тела — на душе у Арса тихо, молчаливо, тянуще. Сигарета Антона маяком светит окнам напротив. Вряд ли ее замечает кто-то, кроме них двоих. Арсений вздыхает, в один момент разбивая тишину. Говорит, смотря на Антона: — Хреново, знаешь. Антон не знает, потому что ему хорошо, — но подбирается весь, готовясь слушать. А Арсений больше ничего не призносит — молчит себе, смотря на догорающий огонек — сигарета истлела больше чем на половину, и времени у них мало. Антон не знает, что у него спросить. Как вывести на разговор, как заставить его рассказать обо всем, что гложет, но при этом не быть навязчивым, не выбивать из Арса правду, а принимать ее по его воле — и с его добровольных слов. — Ты точно справишься, — так же тихо говорит Антон. — Еще немного, Арс. — Еще много, Шаст. Арсений редко его так зовет. Чаще — Антон, Тоха, но Шаст — это что-то другое, немного не их, непривычное. Антон смотрит на него — огонек от сигареты ничтожный, но в вязнущей темноте сегодняшней ночи он как-то идеально освещает лицо Арса, бросаясь бликами на его лоб. Догорает — сигарета и желание Антона его ободрить. Это все так же ничтожно, как и мелкий свет от тонкого Кента, потому что никто, заглянувший на улицу с домашнего тепла, не заметит разбросанную по ветру трепетную неосторожность огня. Арса не надо ободрять, его не обязательно даже поддерживать — он уже прекрасно видит тот кошмар, в который превратилась его жизнь, — и теперь пойдет дальше, самостоятельно режась об острые мелкие камни, которые можно было бы обойти, не будь он так быстр, не беги он так отчаянно. Арсений радикален, Арсений напуган собственной жизнью, и теперь в панике, не замечая ничего вокруг, стремится от нее избавиться, рушит все за своей спиной, даже хорошее, даже то, что можно было бы оставить — он не умеет уходить, и Антон смотрит на него ласково, зная, что это неизбежно. Никто не умеет прощаться. Антон думает: это из-за Сережи, но они с Арсом как-то безмолвно решили, что тему дружбы затрагивать не будут. Антон молчит, вертит в пальцах сигарету — той осталось гореть еще около двадцати секунд. Антон сглатывает, прижимается ближе к Арсу плечом, — тоже замерзший, он возвращает Арсения сюда, к ним — на балкон собственной квартиры, к голосу Антона, к их вечеру, к теплу. — Я тоже не умею уходить так, чтоб не болело, — тихо говорит Шаст. Говорит — я тоже, но Арсений слышит — ты не один. Антон отдает ему свою сигарету — той осталось гореть совсем немного. Арс зажимает фильтр пальцами, сразу же сминая его с непривычки, пока Антон лезет за следующей. Арсений подносит ее, уже почти догоревшую, к губам — и затягивается, и огонек, все время позабытый, бестолково умирающий на ветру, вдруг вспыхивает последним вздохом, догорая с необъяснимым торжеством. Арсений тушит его в пепельнице, которую они купили, гуляя по Москве. Антон поджигает очередную, находя предлог остаться на балконе подольше. Затягивается один раз и снова опускает руку, чтобы уже следующий призрак ветра трепал мелкий огонь, пока они крадут у ночи время, проведенное в тишине. Антон улыбается: прошлую сигарету он не скурил — лишь сделал первую затяжку, отпустив ее в объятия ночи, а потом отдал Арсению — просто подержать, сохранить время, сберечь тепло, пока он сам зажигает новое. Арс затянулся — до конца разделяя эту ночь на двоих. Сигарета тлеет медленно — а это значит, что у них еще есть время, чтобы ничего не говорить. Друг на друга не смотрят. Вглядываются в очертания двора, в уродливые изгибы детской площадки, затянутые весенним сумраком. Каждый думает о своем, но молчат — вместе. Никто не спасается идеально. Всегда теряют, не научившись выбираться из безоружной войны, не пролив собственной крови. Арсений ее льет — сразу же делая один из самых больших надрезов — а потом приходит к тому, кто безоговорочно принимает его спасение, и лечит свои ноющие раны рядом с ним. Антон принимает его — и молча отдает почти догоревшую сигарету. Все так же в молчании лезет за следующей. Арсений выдыхает последнюю затяжку и улыбается.