На самом западе Техаса

Май то разбрасывается дождями, то радует солнцем. Антон успевает подхватить насморк, вымокнув до нитки по дороге к Арсу домой. Шаст жалуется, что погода сейчас — ну чисто питерская, и Арсений улыбается ему с таким счастливым, радостным выражением лица, что светит на всю комнату и почти греет несуществующим теплом. Так Антон узнает, что Арс обожает Питер, — и уже вечером, когда Шастун, закутавшись в плед, обхватывает чашку с чаем, Арсений бросает, как бы невзначай: — Можно в начале лета съездить. На выходные. Антон пригревшийся, разомлевший, расслабленный — соглашается, совсем забыв о том, что ему по душе тепло. На самом деле, ему по душе Арс, а куда они в итоге поедут — уже не особо важно. Антон делает небольшой глоток чая, чуть ли не закатывая глаза от удовольствия — чай этот он наконец-то купил сам, потому что пить ту бурду, что всегда находилась у Арсения дома, ему надоело. Антон пару дней назад притащился с большущей железной банкой к Арсению домой, сказав, что ему вовсе не обязательно травить гостей, если они не пьют кофе. У Арсения в доме теперь находится что-то чисто шастуновское, то, чем он никогда бы не пользовался, — как пепельница на подоконнике, новый чай в кухонном шкафчике, парфюм его, приятный, но какой-то совсем не подходящий для Арса, вторая зубная щетка и бальзам после бритья в ванной, который Арсений в жизни бы не купил. Антон живет у Арса уже вторую неделю — и вещей Шаста в чужом доме становится все больше. Арсению настолько в кайф, что с каждым днем приходить домой с работы хочется все сильней. Его квартира наполняется другим человеком, Антон оставляет свои отпечатки везде — в брошенной кофте на кровати, в майке, какого-то хрена лежащей среди вещей Арсения, в пачке сигарет, оставленной на балконе, в целом блоке, который Антон покупает и просит Арса пристроить его куда-нибудь. Арсений кладет сигаретный блок к себе в первую полку комода, отыскивая ему место среди собственного барахла. Антон забивает себе чашку. Просто вот начинает каждый день пить именно из нее — абсолютно обычной, черно-оранжевой, с какими-то надписями, в которые Арсений никогда не вчитывался. Шастун выбирает именно ее — несколько раз подряд, и на четвертый, когда Арс готовит ему чай сам — он отыскивает ту кружку среди остальных и протягивает Антону. Шастун вздрагивает, смотрит на нее, на чай, вдыхает как-то резко, то ли пытаясь уловить запах, то ли забыв дышать на пару секунд — потрясенный слегка, приятно, до дрожи удивленный этим фактом — Арсений запомнил. На самом деле, Арсений запоминает многое. Мелочи какие-то, которые Антон бросает невзначай. Про то, сколько ложек сахара класть, что конфеты лучше кислые, что в детстве Шаст занимался футболом, что аллергия на крупы, так что каши вообще не ест — Арсений запоминает, цепляется в голове своей за это, находит мягкое пристанище этим знаниям, дает им приют на полке рядом с сердцем. Вчера Антон пришел к нему домой с пакетом наперевес — он часто покупал что-то на ужин либо просто так — Арсений всегда качал головой с улыбкой, когда разбирал продукты — вся вылазка Антона в магазин походила на то, что десятилетнему ребенку дали денег и список покупок, который он благополучно потерял: Шастун притаскивал хлеб вперемешку с чипсами, молоко со сникерсами, пельмени с шоколадом. Вчера Антон тоже пришел с пакетом — но без еды. Достал простую черно-белую ветровку, расправил ее, посмотрел на Арса — так легко, слегка голову наклонив. — Слушай, пусть у тебя будет? А то мне вчера надеть нечего было, когда дождь шел. — Конечно, щас вешалку дам, — кивает Арс. Арсений просто вешает в шкаф его куртку — не ту, в которой Антон ходит все время, а запасную, на разные случаи — эта вещь, которую Антон добровольно приносит в дом Арсения для себя, но отдает ему. Арсений берется за эту куртку с какой-то трепетной осторожностью, мягко проводя пальцами по молнии — та на ощупь абсолютно обычная, но практически не пропахшая сигаретами, Арс цепляется пальцами за воротник с необъяснимой нежностью, глуша вырывающуюся из груди улыбку. Это всего лишь ветровка, как еще одно подтверждение того, что Антон не уйдет. Что он надолго. Уже сегодня, идя домой с работы, он вспоминает об этой куртке в своем шкафу — и тлеющий огонь, разожженный в камине грудной клетки, наконец дарит телу свое тепло. Арсений покупает второй зонт. Говорит Антону, чтобы брал его. Шаст кивает — и почему-то лезет обниматься, сжав ребра как-то отчаянно, почти до боли, зарывшись в плечо, выдыхает, ведет носом по шее. Шепчет «спасибо» так, будто Арсений ему жизнь спас. Арсений всего лишь принес зонт. Он бы оставил Антону свой, но с двумя как-то удобней. Арс не знает, чем Антон занимается, пока он на работе — но у Шаста есть ключи, все та же запасная связка, без брелка. Когда Арсений выходит из дома — Антон только-только просыпается, и то не всегда, завтракает у Арса, потому что в собственном холодильнике за последнюю неделю как-то незаметно исчезли все скоропортящиеся продукты — его холодильник вообще опустел в последнее время, потому что ему уже не для кого хранить еду. Шаст к себе домой заезжает редко — бывает, забегает туда, пока Арс на работе, и то только для того, чтобы взять еще пару вещей. Антон даже притаскивает к Арсению свой ноутбук — и уже оставляет его там. У Арса дохрена офигенных футболок с разными принтами, он носит их постоянно, натягивает под куртку, ходит в них по дому, выбегает вместе с Антоном в магазин, когда они оба понимают, что уже почти полночь и больше всего хочется каких-нибудь фруктов. Антон спрашивает, где Арс покупал ту или иную майку, и Арсений просто бросает: — Бери, если нравятся. Мне многие большие, тебе как раз будут. Антон улыбается, согретый этой интонацией Арса и тем, как легко он отдает Шасту что-то свое. Футболки он так и не надевает — не набирается смелости, решает, что на Арсении они смотрятся лучше, ему все равно короткие будут, но на самом деле — просто замирает перед этим простым «бери» — забирай, забирай что-то чисто мое, я не против, тебе можно — для Антона это знак того самого доверия, которое появляется, когда уже рассказано главное. Временами, Антона так сильно ебашит одним существованием Арсения, что ему самому становится страшно. Этот страх — ничтожный, Антон ему не поддается, он за всю жизнь научился глушить в себе боязнь чего-то нового и слишком искреннего, распахивающего грудную клетку чувства, отданного на растерзание ветрам. Антон боится — но свои страхи душит крепкой рукой, потяжелевшей от вновь накинутых на запястье браслетов, как знак того, что он вернулся. За Арсом — спокойствие, и Шаст чувствует его в каждом движении, слове или касании — и каждое утро, когда они просыпаются вместе, Антон еще пару секунд смотрит в потолок, оглушенный осознанием того, сколько же в нем сил. Шастун курит на балконе и там же оставляет пачку сигарет. Вскоре Арсений понимает, что у Антона две раскрытые пачки и две зажигалки: один комплект в кармане куртки, всегда с собой, второй — у Арсения на балконе. Арс часто вспоминает, как Антон, только однажды, еще в Америке, сказал, что терпеть не может свою квартиру, свой дом не любит и возвращаться ему туда не в кайф. Арсений в своем доме не любил только собственное одинокое существование, а потом у него появляется Антон — и они как-то идеально сходятся. Шаст бросает то место, которое не принимает, к которому так и не привык за несколько лет, в то время как Арсений начинает кайфовать от своей квартиры. На выходных выбираются к Стасу — другу Арса, живущему в прикольном частном доме — до него ехать почти два часа с пробками, и они заведомо опаздывают, еще не выйдя из дома. У Стаса стоит тот мотоцикл, и Антону просто не терпится. Он ерзает на переднем пассажирском, перебирает ремень безопасности. — Какой у него байк? — спрашивает Антон. Арсений качает головой, хмурясь — в столице наконец-то начинаются постоянные солнечные деньки, и Арс практически не снимает солнцезащитные. — Я абсолютно в этом не разбираюсь, — отвечает Арсений, поправляя дужку. — «Кава» — тебе о чем-нибудь говорит? — Ага, — Антон кивает. — Кавасаки. Только этого мало. — Больше ничем помочь не могу. — Ладно, — Шастун пожимает плечами, отрываясь наконец от ремня и начиная вертеть кольца. — А если я… — То ничего страшного не произойдет. Он мой хороший друг, и у него есть новый байк, а этот все равно продавать хочет, только говорит, мол, пока не на ходу — бесполезно. — Да, но всё-таки… — Антон. — Арсений смотрит на него серьезно и слегка устало. Шастун дохрена мнительный, на самом деле, и когда он начинает волноваться — раздражает всех вокруг, но Арса это вроде как не напрягает слишком сильно — Арсений с этим примиряется, понимая только, что ему ничего не остается, кроме как пытаться Антона успокоить или отвлечь. — Ты действительно думаешь, что можешь сломать чужой мотоцикл? — Нет, но… — Ну вот и всё. Скоро приедем. Арсений все-таки тянется к нему — треплет по волосам каким-то отеческим жестом, и Антон жмурится, смеется, яркий и весенний. Арс касается его руки — сжимает пальцы, ведет по линии колец — у Антона ладони теплые, потные, Арсений улыбается, одними губами произнося «не волнуйся» — и Шастун кивает ему в ответ. Когда они подъезжают к дому Стаса — Арс бросает, спохватившись: — Об Америке — ни слова, потому что я ему даже вшивого магнитика не привез. Антон кивает со всей серьезностью. — Я могила. У Стаса прикольный дом, безумная и по-хорошему смешная жена и милый сын. Антон знакомится с ребенком, Арсений достает с заднего сидения шоколадку, протягивая ему. — Балуешь, да? — интересуется Стас. — Как всегда. Арсений улыбается другу — а потом все-таки обнимает его, как-то совсем без нежности, но с негасимой радостью от встречи — обхватывает Стаса, хлопает по спине, смеется. Антон в это время знакомится с женой — Дарина протягивает Шастуну руку — и тот пожимает ее, тонкую и хрупкую, с красивым легким браслетом на запястье. Дарине Антон как-то сразу приглядывается, цепляет, радует — она сходу проникается доверием к этому высоченному парню, потому что вдруг отмечает про себя — у него улыбка какая-то открытая, наполненная обезоруживающей добротой. Антон такой — он сходу производит впечатление хорошего человека, ему доверяешь практически сразу же, только наткнувшись на него взглядом. Стас улыбается Антону так же приветливо, как и Арсу — словно сразу ставя их на один уровень в своем списке друзей. Антон не чувствует скованности — лишь легкое волнение, когда хозяин дома не ведет их в гараж, а бросает почти обиженно: — О чем речь, сначала за стол, мужики. Познакомимся. Арсений улыбается, подмигивает Шасту незаметно, целует Дарину в щеку, наклонившись и приобняв за талию — пока она бросает ему спокойное и нежное: — Хорошо выглядишь, Арс. — Я всегда хорошо выгляжу, просто ты забыла, — смеется Арсений. — Давно не виделись, Дар. Дарина шутливо бьет его кулаком, а потом обнимает — Антон не знает, как на это реагировать, отворачивается слегка, словно бы не желая подслушивать чужой разговор. Ловит взгляд Стаса — тот кивает Антону еле заметно, приглашая в дом. — Они хорошо дружат, — тихо говорит Шеминов, уводя Антона от разговаривающих о чем-то Дарины и Арсения. — О, только не смотри на меня так, будто я должен ревновать свою жену к Арсу! — Нет конечно, — быстро качает головой Антон. — Ты что. Стас кивает, растягивая губы в улыбке. Говорит, смотря на своего сына: — Представляешь, как в сад не поведем — каждый раз упирается. Чуть ли не с истерикой собираемся. Даринка придумала такую фигню, что по дороге домой заезжаем в магаз и покупаем что-то сладкое, а по-другому — никак. Антон кивает, слушая. Стас прекрасно знает, что его новому знакомому вообще до фонаря, что там их ребенок не любит, но Антон этот расслабляется слегка, и неуверенность от первого знакомства проходит, растворяется в непринужденном разговоре. Стас сразу начинает рассказывать ему о семье, как бы приглашая за ширму простого знакомого, с которым обсуждаешь курс валют, погоду и последние новости. Арс заходит в тот момент, когда Стас с Антоном только садятся за стол, и Арсений улыбается — Антон понимает каким-то шестым чувством: Арсу эта семья нравится до дрожи, ему кайфово здесь находиться, ему в радость такие встречи, Дарина крутая, и Стас этот — с ним Арсений общается, как с давним хорошим другом, с которым прошли огонь, воду и медные трубы. Антон по одной только его улыбке понимает, насколько Арс любит эту семью, и пропадает вообще все, любое стеснение, неудобство, нерешительность первого знакомства — Антон отпускает себя, доверяя улыбке Арса. Говорят — обо всем и ни о чем одновременно. Антон замечает спустя какое-то время: Арсений не просто втягивает его в разговор постоянно, он мгновенно переводит темы, в которых фигурируют общие знакомые Стаса и Арса, которых Шаст не знает — он делает все, чтобы каждый мог поддержать беседу, и это — это дорогого стоит. Антон втягивается, смеется, Стас как-то сразу поддерживает, пока Арсений смотрит на них — и кивает чему-то своему. Говорят — больше часа, наверное, и в какой-то момент каждый из них забывает, зачем вообще сюда приехали. Стас интересуется, смотря на Арсения: — Как Сережа? Мы с ним сто лет не виделись, — пожимает плечами совсем без жалости. — Я о нем только от тебя узнаю. Арсений продолжает улыбаться. Отвечает как обычно, рассказывает что-то про работу, никчемные факты, которые знает слишком хорошо, и в первое время даже Антон не может понять, сложно ли ему говорить о друге — Арсений непрошибаем в своем дружелюбии, и Стас ничего не замечает. Зато Шастун — да. Этого действительно не видно — ни опущенного на долю секунды взгляда, ни резкого выдоха — быстрого, незаметного, чуть отрешенного, — ни слишком порывистого, бессмысленного движения рук, когда кладет ладони на столешницу и напрягает пальцы, чтобы не сжать кулаки ненароком. Этого нельзя увидеть, если вслушиваться только в слова Арса, но Антон проводит с ним слишком много времени, добровольно запертым в их городе, в его квартире, в его руках — Антон постоянно за ним наблюдает и уже — знает многое, намного большее, чем те люди, которым Арсений непринужденно улыбается. Антон переводит тему. Вклинивается в разговор, может, чуть коряво, невпопад, не так мягко, как получалось у Арса, — он отвлекает всеобщее внимание, перенимая его на себя, встречая с легкостью, дав Арсению немного времени на спокойствие. Арс встречается с ним взглядом при первой же возможности — и молча, благодарно кивает. Так Антон учится его защищать. Арсений зачесывает волосы, нечитаемым взглядом смотря в стену напротив — у него что-то расцветает в груди, бьется там с отчаянной радостью, взлетает, закручивается — и мягко ложится на пол, оседает на ребрах удовольствие от проведенного времени — такое стойкое, зрелое удовольствие от того, что они сидят здесь, все вместе, и смеются. Его накрывает ощущением принадлежности к чему-то прекрасному. Он не наблюдает через прозрачные окна за жизнью — он в эпицентре, и его подхватывает и уносит вперед — к чему-то новому и яркому. Это чувство появляется мгновенно, касается холодной бодрящей рукой сердца и не отпускает его еще долгое время — Антон что-то рассказывает, и его морщинки возле глаз светятся. Дарина заправляет волосы за ухо, и ее кольцо на ничтожное мгновение ловит солнце. Стас смеется, забавно откинув голову. Арсений любит их всех. Не надо пытаться почувствовать жизнь, не надо искать ее, шатаясь по закоулкам незнакомого города — она находит тебя сама, когда ты робко позволяешь радости пробиться сквозь пласт вынужденного страдания, когда посреди дня отвлекаешься на удовольствие, окружая себя тем, что по душе. Арсений смеется. Ему легко. До встречи он предупреждал Стаса — только, блять, не спрашивай, почему Антон с сервиса ушел, не лезь с вопросами о прошлом, ладно? У Арсения в голове тоже выстраивается, формируется четкое понятие того, что Антона надо оберегать — не бегать за ним наседкой, но предупреждать, предотвращать нежелательные разговоры и вопросы. Однако Антон удивляет — начинает говорить первым, как только речь заходит о более близком знакомстве: — Я два года назад в сервисе работал. С мотоциклами в основном и легковыми периодически. Сейчас снова попробовать хочу. — Мой гараж к твоим услугам, — кивает Стас. — Я вообще придурок, знаешь? Антон усмехается, подняв брови, а улыбка у него искренняя — всегда искренняя. — Купил Каву первую, типа круто же, на байке, а мне еще жена говорила, мол, ты на нем далеко не уедешь — и права была, — Стас прикрывает глаза, бесшумно смеясь, ударяясь в воспоминания. — Я один сезон поездил, ни с кем с байкеров не познакомился, ни в какой клуб не вступил, потом за кольцевой раздолбал мотоцикл и чинить его руки не дошли. Потом купил другой и… знаете, мужики, я когда настоящих байкеров вижу — они ведь живут этим. Типа как — это образ жизни такой, не просто сесть на мотоцикл и поехать. А мне он так, для понта нужен был. Антон смотрит на него внимательно, понимающе, проникаясь этой простейшей историей, и у Арса что-то щемит в груди, что-то тянет там грустно-ласковым чувством. — Пойдем в гараж? — Пойдем, — улыбается Шаст. Идут все вместе, и Арсений с Антона глаз не сводит, а потом тычет его легонько под ребра — мол, готов? Ты же так этого ждал. Арсений ни хрена не разбирается в мотоциклах, так что его симпатичный черный байк, накрытый брезентовой тканью, совсем не удивляет. А вот Антон подходит быстро, губы облизывает нетерпеливо и начинает спрашивать — намного уверенней, чем Арс представлял. — Стартер работает же? — Угу, — кивает Стас. — С толчка заводить пробовал? — Первым делом. Стас дает Антону ключи, и тот лезет проверять топливо, смотрит заряд на аккумуляторе, топливный кран проверяет — он начинает с малого, чтобы отбросить простейшие проблемы. — Свечи проверял? — спрашивает Антон. — Неа. Стас двигает инструменты на всякий случай, Антон лишь бросает на них быстрый взгляд, коротко кивая. Шаст достает свечи — они сухие, всё в порядке. Пытается завести мотоцикл — стартер крутится, но двигатель вообще не схватывает. — Искры нет, — говорит Антон. — Под дождь попадал? — Было, наверное… Антон все еще возится со свечами, катушками, проводами от них. Потом все-таки смотрит фильтр — но мельком, тот не забит. И снова возвращается к свечам и проводам — здесь двигатель не схватывает, все стертое уже, старое, изношенное. Это одна из проблем. Антон говорит об этом Стасу, и тот кивает со всё знающим видом, пока Арсений не замечает: у них с Шеминовым знания о мотоциклах примерно на одном уровне, только из них двоих он тут единственный, кто выебывается. Антон усмехается и зовет Стаса ближе. А потом на пальцах начинает объяснять, в чем причина. Он в прямом смысле указывает на проблему, тыча грязной рукой в соединения и катушки, в отходящий от свечи провод. Арсению хочется сказать ему что-то одобряющее, поддерживающее, потому что, черт возьми, он горд. Ему до ужаса приятно, когда у Антона что-то получается. Ему до удушающей радости нравится взгляд Антона, его движения, его голос, его спокойная манера объяснять. Шаст на своем месте, в своей тарелке, в родной стихии — он себя как дома чувствует, измазавши руки. Антон начинает осматривать всю проводку. В электрической цепи нет соединения, и скорее всего, стертые провода — не единственная причина. Он проверяет все клеммы и контакты, дотошно осматривает места соединения — и те окислились в некоторых местах. Проблем много, каждая могла стать последней каплей, и Антон уже в голове держит четко выстроенный план, с чего надо начинать. — Это всё заменять надо, — говорит Шаст. — Вот это, это и это, — он снова показывает грязными пальцами на соединения. — В сервисе тебе новые закажут, либо можешь на рынке детали нужные купить, я напишу какие. Он не вписывает в дальнейшую схему починки мотоцикла себя, и Стас только медленно качает головой, растягивая губы в улыбке. — Антон, — мягко зовет Шеминов, и Арс первым понимает, что значит этот тон. — Мне нужен мотоцикл на ходу, а тебе нужна практика. Не хочешь и дальше им заниматься? По времени состыкуем, мой гараж к твоим услугам, как я и говорил. — Правда? Слушай, офигенно, я тогда завтра съезжу и куплю все необходимое, ладно? — Антон поднимается, и у него в глазах — та искренняя робкая благодарность, рождающая ласковое солнце в зрачках, — первый долгожданный рассвет. Антон просит лист бумаги и ручку, Стас приносит ему целую тетрадку, и Антон начинает писать кривыми буквами, пачкая листы. Список набирается нехилый, Шеминов кивает, спрашивая, во сколько это все обойдется, и Арсений в который раз поражается, когда Шаст начинает объяснять: где действительно нужны хорошие, где цена — понты, он, оказывается, знает, где купить дешевле и выгодней, где найти лучшее — он настолько хорошо разбирается во всем этом, что Арсений лишь качает головой потрясенно — он не знает, так ли горел Ян, когда они создавали этот сервис, но иногда ему кажется, будто Ян предложил открыть его только ради Антона. Потому что человек этот — настолько на своем месте, что Арсений просто не может представить его по-другому. Антону повезло — он, только вступив во взрослую жизнь, сразу же нашел для себя что-то такое, что успокаивает вечные человеческие терзания, сделал пару шагов — и сразу оказался на своем месте, а потом потерял собственное пристанище. И теперь пытается обрести его снова — и что-то свыше принимает его любовь к делу, открывая двери блудному сыну и прося навести в покосившемся доме порядок.

***

Когда они выходят от Стаса — наступает время провожать солнце за горизонт. Его последние лучи прощально машут земле — это те прекрасные моменты, когда солнце не яростно, не слепит любого отчаянного своей яркостью — позволяет смотреть на себя в упор, нагое солнце, мягко тянущее полотно ночи, чтобы прикрыть свою красоту. У Антона в глазах — тоже солнце, которое катится вечным двигателем за горизонт, падая на краю земли. Арсений не любит эти старые как мир фразы типа «все будет хорошо». Не будет хорошо. Будет по-разному. А весна наступила сегодня. Сейчас. В тот день, когда ветер впервые не принес с собой далекое дыхание мороза, когда всё начало цвести, наконец обретя силы, когда первая молодая трава преданно протянула свои тонкие руки к уходящему солнцу — эту ночь природа переживет в полностью оправданном ожидании завтрашнего дня. Антон садится в машину, пристегивается, не прекращая о чем-то говорить. У Антона голос — весеннее предвкушение. Арсений обещает ему, что завтра они поедут за нужными деталями вместе. У Арса в голове — летние сверчки, поющие свою песню для каждого, кто случайно вслушивается в их голоса посреди ночи. Антон сидит рядом, Арсений бросает на него быстрый взгляд — и путается в его волосах. Начальник Арсения принципиально его не отпускает. Арс говорит с ним практически каждый день, и тот бросает что-то типа «После квартальных отчетов, Арсений» или «Посмотрим, но сейчас ты нужен здесь, я не могу отпустить тебя в убыток фирме». Арс злится, сжимает кулаки и почти не разговаривает с Сережей, но Матвиенко всегда находится рядом, а однажды все-таки говорит ему «Продолжай просить, ты его заебешь в конце концов. Не сдавайся, ага». Матвиенко всегда находится рядом, и это абсолютно не вяжется с их последним нормальным разговором. Он будто прощает Арса — и сам протягивает ему руку, забив на собственные обиды. Арсений не замечает его руки. Арсений не замечает его медленного принятия — Сережа переступает через многое, чтобы прийти к другу снова — и снова попытаться понять. Матвиенко всегда находится рядом — но почти никогда ничего не говорит. Арсений ловит его веселый взгляд, когда уходит домой, встречается с грустным пониманием в глазах, когда выходит от начальника, проебав очередную попытку уволиться — хватается за его улыбку утром, только приступив к работе. Сережа — рядом, как и всегда, как и все прошлые восемь лет их дружбы. Натыкаясь на него взглядом, у Арсения в груди все прочнее закрадывается сомнение из-за своей поспешности. Кажется, будто он упускает что-то очень важное, но никак не может за это ухватиться. Сережа пытается его понять. Прокручивает в голове своей прошедший разговор, последний месяц, два, полгода, год — пытается осознать, в какой момент все пошло не так, что могло случиться, что повлияло на эту арсову отстраненность. Матвиенко вздыхает, перебарывает собственную злость в одиночестве, перемалывает кости обиде и все-таки пробует понять — потому что не может так просто отказаться от Арсения, потому что восемь лет дружбы — это дохуя. Сережа не верит, что Арсу просто неинтересно, не может себе объяснить, как человек мог просто взять и заебаться, это все бред, пустое, если Арсений ведет себя так — у него должны быть причины. Матвиенко в который раз пытается бороться — и каждый — абсолютно каждый чертов раз — он находит в себе силы, даже когда их не откуда достать, выковыривает из своей груди, из уставших мышц, из-под кожи тащит тонкий слой, понимая, что это все может чего-то стоить. Что где-то все-таки есть оно, понимание. Что ему осталось немного — еще одно усилие, чтобы добраться до него наконец, пробиться. Арсений работает — начальник думает, что он хочет уйти из-за усталости, и как-то незаметно сокращает загруженность Арса. Это все не помогает, Арсений на работе нудится. Когда нечем заняться, все чаще думает о собственном бессмысленном, душащем нахождении здесь — ему так отчаянно хочется сбежать, что сдерживающие его стены в середине рабочего дня начинают сдвигаться, оставляя все меньше и меньше свободы. Сережа будто угадывает момент, когда находиться в офисе для Арсения становится невыносимо, и подходит — улыбаясь, спасая, вновь протягивая руку: — Пойдем в курилку, Арс. Проветримся. Арсений смотрит на него непонимающе, словно спросить хочет «Нахрена тебе, глупый? Не лезь, ты от меня сейчас ничего не получишь, мне нечего дать нашей дружбе», — он смотрит на Сережу — знакомого, чуть взъерошенного, грубоватого, с кичкой этой смешной на голове — смотрит — и замечает наконец протянутую руку. Арсений сдается. Временами, ему тоже не хватает понимания. Идут в молчании. Матвиенко — первый, и всю дорогу Арс смотрит куда-то за его левое плечо. Никто из них не курит. Тянет что-то внутри у обоих. И затянуться сейчас тоже хочется двоим. Сережа оглядывает пустующую курилку — дверь с черного входа, где открывается нерадостный вид на угол парковки, клок неба и аварийное здание сбоку. Матвиенко бросает как-то мечтательно: — Щас бы… — Не у кого стрельнуть даже, — заканчивает за него Арс, безошибочно догадавшись, о чем он. — Их здесь обычно, как мух. — И половина таких же, как мы, халявщиков. Они встречаются глазами, пряча руки в карманах и ежась от холода — и что-то проскальзывает, отмирает какая-то тихая, застывшая на морозе часть понимания, которую так давно не находили, стоя бок о бок. Ветер прохладный, но солнце бьется в лицо, стучится весной на улице — они застывают, останавливаются в середине дня, вдохнув слишком свободно. Облака на небе огромные и медленные, ползут себе вдаль, небесные исполины — Арсений как-то совсем наивно, по-детски задирает голову, щурясь. И Сережа понимает: не надо спрашивать. Не надо даже пытаться. У него есть кто-то, кому Арс может многое рассказать. Арсению есть, куда идти — и пусть. Сережа его отпускает. Им не надо знать всё друг о друге. Не надо делиться всем. Доверие в том, чтобы принять нежелание говорить и не лезть туда, где заранее знаешь, что не дашь смысла. Понимание там, где добровольно уходишь в тень в момент осознания своего бессилья — и отдаешь его, потерянного друга, кому-то другому. Тому, кто вытаскивает. Сережа без понятия, с кем встречается Арс. Ему и неинтересно. Когда тот разговаривает с кем-то по телефону — у него глаза горят. Сережа за него рад — и это все, что ему надо знать. Матвиенко больше от него ничего не требует — он понимает смысл дружбы, стоя посреди курилки и вглядываясь в асфальт. Их с Арсением ни черта не связывает — у них так и не нашлось каких-то секретов, которые бы страшно было кому-то рассказать, деньги, которые они занимали друг у друга, уже давно возвращены — у них остается лишь понимание: они не связаны сексом, как любовники, они не связаны родством, детьми, квартирой — у них из материального — нет ничего общего, ничего совместного, у них из морального даже — ни одного плаксивого обещания друг другу, чтобы можно было бросить его в лицо перед уходом, обвиняя в предательстве. Они встретились восемь лет назад, зайдя в захудалый бар по дороге с работы. Они в этом баре теперь — такие же, независимые. Только с эмоциональной привязанностью, рожденной хрен знает из-за чего: они ведь даже ни разу друг друга не вытаскивали из каких-нибудь серьезных проблем — потому что таких не находилось. Они не пережили ничего сверх, чем можно было бы ознаменовать настоящую дружбу. Сережа улыбается еле заметно. Арсению кажется, что он должен что-то сказать, но слов у него не находится. Матвиенко кутается в пиджак, сжимаясь, пытаясь сохранить тепло, сиротливо оглядываясь на закрытую дверь. Говорит: — Если надо — уходи, Арс. Не объясняй почему. Арсений его настрой не подхватывает, не цепляется за эту попытку, а пытается — наоборот — объясниться. — Это не спонтанное решение, Серый, — говорит Арс, выдыхая. Руку в волосах запутывает привычным движением — чтобы отвлечься, чтобы выкроить себе паузу, собраться с мыслями. — Я давно об этом думал. Последние полгода, наверное. — Но ты же ничего… — начинает Матвиенко и вдруг запинается, вспоминая. Приходил ведь. Пытался поговорить. Они тогда списали всё на кризис среднего, решили, что нужно время — а на что время-то, если время в ожидании убивает, потому что ждать нечего? А Арсений пытался рассказать, пока Сережа оставался непрошибаемым конформистом, чтобы попробовать понять или помочь найти выход, а не советовать смириться. Арс больше не злится. Не бесится, не кричит, не опускает взгляд потерянно и пристыженно — он вроде как спокоен и уверен. Серый понимает: он уже всё для себя решил, и Матвиенко тоже со всем определился, кроме одного — что делать с ними. Арсению проще разрушить, Сереже — хочется сохранить. Он это в одиночку не потянет, но и поверить, что Арс так просто уходит, у него не получается. Матвиенко отпускает последние желания помочь другу. Арсений не просит совета — ему советы Сережи не подходят. Они как-то не сговариваясь определяются: разрыв их дружбы — не трагедия, наполненная печальной грандиозностью, в нем не найдется ничего особенного, не будет даже разъедающей кожу ядовитой горечи — в конце они останутся с самым простым прощанием на руках, словно бы не было того обветшалого бара и последних восьми лет. И именно поэтому — из-за простоты их дружбы, которую так легко разрушить, им и хочется ее сохранить. Обоим. Они кардинально не сходятся в некоторых взглядах — и пусть. Потому что они могут это не обсуждать — могут говорить о чем-то другом, и не нужно, оказывается, бежать оттуда, откуда не хочешь уходить. Они разные. Матвиенко его жизнь вполне устраивает: он не страдает, не нудится — он занимает время делами и переживает всё в спокойствии. Сережа не хочет стать великим. Не хочет начинать с мелких стартов. Он уже в середине пути, с ворохом упущенных возможностей за плечами и ровной стабильной дорогой перед глазами. Ему не плохо. Ему вполне нравится. У него есть опыт и есть сколоченная за столько лет карьера. У него есть неплохие субботние вечера и крутые истории из отпуска. Он не думает о том, насколько его работа полезна и мог ли бы он стать кем-то еще. Сереже — достаточно. А Арсения тошнит. Ему хочется большего. Ему хочется другого. Его «неплохо» не устраивает — ему до посинения хочется этого «интересно» — и пусть оно включает бессонные ночи, усталость, отчаяние, задолбанность, свободу — пусть. Ему здесь делать нечего, ему не нравится то, что его окружает — и вот он находит смелости что-то поменять. Они друг друга не поймут, пытаясь вытащить, обернуть ненужной заботой, перетащить на свою сторону — идеальную для одного и совсем неподходящую для второго. — Арс… — Матвиенко тянет его имя как-то ласково. — Что? — спрашивает Арсений. Сережа не отвечает. Они смотрят друг на друга: у Матвиенко — руки в карманах и еле заметная улыбка на губах, у Арса — растрепанные весенним ветром волосы. В курилку начинают подтягиваться люди. Выходят три парня, громко о чем-то споря. Одна девушка в темно-синей юбке. Еще одна — с длинными осветленными волосами: она пытается закурить — и чудом не подпаливает челку. Сережа с Арсением молчат, обрастая шумом. Все понимается. Матвиенко говорит: — Обходись сам, Арс. Я тебе больше ни слова не скажу. Арсений кивает — и тоже еле заметно улыбается: — Спасибо, Серый. — Я могу за тебя не волноваться? — интересуется Сережа, оглядывая стоящую рядом компанию — достаточно близко, чтобы на них отвлекаться, но недостаточно — чтобы подслушать их разговор. — Можешь, — все еще храня улыбку, отвечает Арс. — Не беспокойся — я не один. Сережа хлопает его по плечу — с оттяжкой, задерживает руку, сминая рубашку Арса теплыми пальцами. В дружбе нужно уметь остаться вторым. Отпустить друга к семье, к родным, любимым, к необязательным развлечениям и опустошающим путешествиям, дать человеку свободу, дать возможность уйти и принять тех, кого он выберет. Суть хорошей дружбы, чтобы быть вторым: иметь свою жизнь, не вашу общую, — помогать, поддерживать, принимать помощь самому, а потом прощаться и уходить к любимым. Дружба не становится первой в человеческих отношениях — ей там не место. Она — запасной трос, страховка, скала за спиной, поддержка в молчании, откровение в тишине, где ваши дороги переплетаются, но никогда не соединяются в одну. Арсений ему ничего не должен. Сережа не просит его внимания, Арс — сережиного понимания. Матвиенко улыбается, кивком головы указывая на выход — уже достаточно замерзшие, они оба молча признают, что ни пиджак, ни руки в карманах не могут удержать мягкое тепло, отданное на растерзание ветру. В офис заходят вместе, и прежде чем разойтись по своим рабочим местам, храня в груди необъяснимую легкость, Сережа спрашивает: — Она красивая? Арсений отвечает, улыбаясь: — Модель. И смеется.