На самом западе Техаса

Они друг друга узнают. Не так, как узнавали в поездке — через разговоры и осознанное откровение, а так, как никогда не расскажут сами — по привычкам, по мелким пристрастиям, по незначительным деталям. Наблюдают — и вот Антон уже наизусть знает, что Арс бесится, если в квартире прям срач, что воюет за парковочное место с соседом, забирает работу на дом и ночью пьет растворимый кофе — мол, самовнушение, что для бодрости, на самом же деле — ни черта не помогает, и спать хочется по-прежнему сильно. Арсений спит на левом боку, у стенки, закидывает на бедро Антона ногу и не любит, когда в квартире слишком жарко. Арсений обожает все планировать. Настолько сильно, что Шастун каждый раз поражается, как тот согласился на такую спонтанную поездку. Арсений заморачивается, если его просят что-то сделать. Ему нравится помогать людям, даже если они этого не просят, — ему нравится помогать в принципе, не ради благодарности, а ради самого́ смысла помощи другому человеку — ради мелкой нитки в полотне чужого спасения. Арсений обожает что-то новое. Когда Антон рассказывает какой-то забавный факт, прочитанный на просторах Интернета, найденнный чисто случайно, просто так, — Арс тащится, улыбается во все тридцать два — ему нравится узнавать этот мир. Он постоянно что-то находит, постоянно чем-то интересуется, Антон каждый день видит в нем все больше и больше энергии, та светится, придавая его коже какой-то удивительный оттенок, — Шастун уверяет себя, что это все надуманное, ненастоящее, он не опирается на это, когда думает об Арсе, но он каждый раз спотыкается об очевидное — Арсений улыбается почти все время, когда они вместе. Почти все время — и каждый раз искренне. Антон понимает, что Арс снова начал общаться с Сережей. Просто его взгляд перестает меняться, когда он рассказывает о работе, и в его рассказ каким-то боком затесывается Матвиенко. Антон не спрашивает, что случилось, ему этого не надо, Арсений и так доверяет ему слишком многое. Они начинают рассказывать друг другу о родных, словно бы открывая еще одну страницу собственной жизни, Арсений уже заочно знает маму с отчимом Антона, уже заранее любит бабушку Шастуна — они открывают друг другу многое, прекрасно понимая, что могли бы обойтись и без этих подробностей — но ведь хочется. Хочется рассказать — Арсений запинается, отчетливо понимая это, и новое яркое чувство бьется под горлом, заставляя говорить еще громче, откровенней, не сдерживаясь, не прячась, не сбегая от подробностей — узнавай, добро пожаловать в мою жизнь, тебе здесь рады. Антон откапывает себя каждый вечер, проведенный вместе. Учится идти вперед, учится отдыхать, учится радоваться, учится хотеть и пытается получить. У Антона столько чертовых сил — стержень под позвоночником, заставляющий протаптывать дорогу, выращенная из упорства и поддерживающая все его существование металлическая опора, сотканная из придушенной реальностью веры во что-то хорошее — и громкого, радостного доказательства чего-то лучшего, что еще можно вырвать из скорбных мыслей и сохранить. У Антона теперь не только оголтелая вера — у него есть и подтверждение. У него есть Арс — уже не такой запутавшийся, но все еще задолбанный собственной жизнью, сохранивший так мало за свои несчастные тридцать пять, — но находящий, каждый чертов солнечный день находящий последние силы, чтобы не остановиться, не поддаться мягкой рутинной патоке, идти вперед, не видя ни одного ориентира перед собой, пытаться вслепую, на ощупь, — пробуя каждый чертов день. Он в себя не верит — Антон понимает это однажды, когда курит на балконе у Арса дома и смотрит, как тот перепарковывает машину, только увидев, что хозяин синего Опеля свалил. Арсений кивает Шасту, лишь мельком взглянув на свои окна, и Антон не удерживается — машет ему рукой, наплевав на то, что они виделись меньше пяти минут назад и вот-вот увидятся снова — Антон зажимает губами сигарету и машет. Он понимает: Арсений в себя не верит, его прибивает к земле каждый рабочий день. Может быть там, в Америке, он и пытался, у него и получалось — а теперь точно нет. Путешествия изматывают физически и воодушевляют где-то внутри, дают силы на долгий путь и на короткий промежуток — веру, которую позже стирает время в привычных стенах. Их поездка расставила многое по своим местам, помогла определиться, обнажила тонкие хрупкие нервы новых чувств, поселила в груди искренность и вплела в волосы привязанность. Арсений теряет веру спустя несколько недель в Москве. Зато находит силы двигаться дальше. Мысли не материальны, материальны только действия — как результат. Арс каждый день разговаривает с начальником; Антон даже знает, что он уже ищет новую работу, но никак не решается оставить заявку, договориться о собеседовании — потому что со старой, задолбавшей, ничего не ясно. Арсений много времени проводит на сайтах нескольких молодых фирм, присматривает себе что-то, и Шастун лезет ему под руку каждый вечер, спрашивая, куда он хочет больше и чем он там будет заниматься. Арсений отчаянно боится загадывать, и за него это делает Антон. Вечер за вечером он показывает: я знаю, у тебя нет сил верить, они все уходят на попытки, я понимаю, Арс, отпускай, это буду делать я. У Антона столько сил — что хватает на обоих. Арсений далек от романтики спасения, от срывающего сомнения ветра перемен — ему тридцать пять, и он лишь хочет любить свою жизнь все время, а не в редкие моменты. Он в себя не верит, он просто делает — потому что ему ничего больше не остается. Загнанным в угол собственной жизни зверем он отбивается от того, что ненавидит, совсем не зная, что ждет его после борьбы. Арсений захлопывает дверь, шумит в коридоре, заходит в комнату — Антон слышит, как падают на стол ключи от машины и квартиры, как Арсений открывает балконную дверь, и вот уже всё замирает — лишь чувствуется его рука на талии, почти у бедра, интимно-низко. Антон жмурится, потому что ладонь Арса холодная, и кивает на улицу. — Ты вовремя, — говорит, пытаясь уловить любой звук со стороны Арсения, — щас дождь пойдет. С этой погодой и в Питер не надо. — А то ж там кроме дождей смотреть нечего. Ты давно там был? — Года три назад, что ли. Мы удачно попали, кстати, солнце почти все время светило — из недели, проведенной там, только два первых дня дожди постоянные шли — а потом вообще шикарно. — Ты прям на неделю ездил? Из Москвы? — Ага, а ты на сколько? — На выходные постоянно мотаюсь. — Рука Арса наконец согревается, забирая тепло чужой кожи, и Антон еле заметно расслабляется. — Я вообще стараюсь каждые месяца два-три ездить. Антон удивленно поднимает брови. — Ты никогда не думал туда переехать? — спрашивает Шастун. — Насовсем. — Не знаю. Меня много чего держит в Москве. — Например? — Работа. — Которую ты хочешь бросить. — Знакомые. — Ну ты же не на другой конец света уедешь. — Ты. — Я бы с тобой поехал. Антон говорит это резко, не подумав, и на балконе как-то незаметно повисает оглушающая тишина. Арсений тупит взгляд, и Шаст старается на него не смотреть — затягивается, всеми силами пытаясь сделать вид, что он не сказал ничего такого. Арсений молчит. А потом осторожно ведет своими пальцами по бедру Антона, гладит медленно, успокаивающе и нежно — и еле заметно улыбается. Антону есть, что сказать. Как оправдаться. Потому что в Москве его ничего не держит, у него теперь нет работы, а устроиться можно и в другом городе — почему нет, после пожара он растерял практически всех своих друзей, добровольно отказавшись от любого общения, разве что Димка остался — но четыре часа в пути — это же не смертельно ради встречи. Антона мало что держит в Москве, и уехать отсюда для него не проблема — но Шастун не оправдывается, не начинает принижать свое решение, потому что даже имей он здесь многое — все равно сказал бы так. Арсений все еще гладит его, ведет пальцами по коже, показывая, что он услышал и ему приятно это знать. Арсению это важно. Антон становится тем якорем, который врезается в ребра своими крюками, прорывает мясо, срастается с кожей — становится константой, постоянным, тем, кто всегда рядом, кто не собирается уходить. Арсений представляет свое ближайшее будущее в одних потерях и прощаниях, и ему чертовски важно знать, что кто-то останется. Арс говорит с улыбкой: — В конце концов, у меня ипотека. — Что же ты сразу не сказал, — Антон легко толкает его плечом, а потом тянется рукой к чужим волосам, взлохмачивая снова длинную челку — та уже отросла с последней стрижки, как только они приехали в Москву. — Пойдем в дом.

***

Арс, сука, злопамятный. Едкий, когда злится, резкий. Антон проебывается на какой-то херне, бросая: «Мог бы и поблагодарить, вообще-то», — и Арсений обижается, что-то в этой фразе его задевает, так что потом еще долго, почти каждый раз, когда Антон что-то для него делает, лезет со своим капризным «спасибо, Антон» или вообще «за это ведь я тоже должен благодарить тебя, да?» Шастуна это бесит просто невероятно, так что в конечном счете он кидает Арсу раздраженно-усталое «заебал», и Арсений успокаивается. Это становится первой их перепалкой, за которую потом стыдно обоим. Арсений приходит к Антону уже ночью, ластится, а после долго, протяжно смотрит в глаза. Бросает почти пренебрежительно: — Я долбоеб, ладно. Антон удивленно поднимает брови, а потом смеется, такой весь расслабленный и домашний, лохматит волосы Арса на затылке, отвечает почти шепотом: — Ты дурак. И целует. Коротко касается губами, сминает его сухие, тонкие, проводит языком по нижней, наваливается, кладет ладонь на колено Арса, опираясь, валит того на кровать, прижимая ногами, руками, своим весом — и продолжает целовать. Они оба учатся не ругаться из-за херни. Они уживаются. Потихоньку, медленно, принимая привычки друг друга, какие-то странности, Антон всегда уступает больше — потому что квартира-то Арса. Арсений просит его лишь не раскидывать вещи, не стирать свои толстовки с его рубашками, светлыми, Шаст, блять, просит мыть посуду и один раз — заплатить за квартиру. Арсений скидывает ему деньги на карту, и Антон говорит, что это было необязательно, потому что он же здесь тоже живет, мог и за свои. Антон все еще нигде не работает, но он уже закончил с мотоциклом Стаса и теперь помогает его продать. Они с Шеминовым подружились, и Арсений этому чертовски рад: Шастун видится со Стасом намного чаще, чем Арс, и постоянно тащит от него какую-нибудь еду, приготовленную Дариной. Он пишет Арсению что-то типа: «Я добыл нам пожрать, сегодня твой холодильник не понесет убытков», — и Арс улыбается каждый раз, когда выходит с заебавшей работы. Шеминов хочет платить за работу Антона, тот злится и почти на повышенных тонах повторяет, что брать оплату за это он не собирается, пока Арсений борется с желанием ответить, что, в принципе, он бы поступил точно так же, но с другой стороны — что работа должна приносить не только удовольствие, но и деньги, так что почему бы и нет. Арсений поступает подло — бросает, как бы невзначай, что если Антон хочет в следующий раз платить за квартиру сам — ему бы не помешало иметь для этого средства. Конечно, Арс от него этого в жизни не потребует, но на Шастуна такое все-таки влияет — он соглашается — нехотя, но соглашается. А потом Антон берет еще один заказ — черт знает, где он находит этого мужика, но Шаст едет в его гараж в другом районе и приезжает поздно вечером — с измазанными руками и запахом бензина. Открывает квартиру Арса запасными ключами, врывается в тихий майский вечер и улыбается, смотря в никуда. Арсений беспомощно застывает у стены, только выйдя из кухни, оглушенный осознанием того, какой же Антон красивый, как же он, блять, светится. Для Арсения это — откровение, самое сильное, найденное на коридоре своей квартиры: Шастун стоит в прихожей и еле заметно улыбается, думая, что его не видят. У Арсения замирает все: и сердце, и дыхание, и тело немеет, и мыслей в голове нет абсолютно, и только громкая радость, переполняющая Антона, дает силы не упасть, влюбленным в чужое счастье. Спокойным вечером, забившимся в середину цветущего мая, Антон врывается в жизнь Арсения солнцем. Арс бесшумно подходит к нему, осторожно тянет холодную руку к шее, ища тепло, натыкается на улыбку, режется о нее, бьется о взгляд. Вырывается неосознанными словами потрясенное признание: — Ты такой… боже, Тох. Арс проводит рукой по его щеке, и в его касаниях — спокойствие. Мягкое восхищение. Нежность. Когда он видит такого Антона — хочется стать с ним рядом. Хочется идти тоже. Арсений целует его в коридоре, Антон тянется навстречу, довольный, пропахший удовольствием, кладет свои пальцы Арсу на шею, а потом еще долго рассказывает, что не так с тем мотоциклом и что надо заменить — Арсений не понимает ровным счетом ничего, но слушает, завороженно отмечая интонации. Арс засыпает первым, и Антон еще долго гладит его волосы, перебирая тонкими длинными пальцами пряди. Иногда Арсений думает, что всё оказалось намного проще. Он сделал трагедию из бесполезности, а на самом деле, его трагедия была лишь в отсутствии желания идти куда-то и что-то делать со своей жизнью. Его проблема оказалась под ногами, пока он искал ее где-то наверху. Ему так долго хотелось этого романтического «лучше», но на самом деле ему просто нужно было что-то другое. Арс ошибался, когда говорил, что у него ничего нет. У него просто было много ненужного. Много того, что цепляется к пальцам мерзкой смолой — не отодрать, не избавиться так просто, но пока не застыла — еще можно попробовать. У Арса вся его жизнь ничего не значила не потому что она была так уж плоха, а потому что ему она не нравилась. Что-то было в ней — не для него. То ли тяжелый пласт рутины, то ли собственная неудовлетворенность постоянным одиночеством. Арсений к Антону привыкает. Шаст вплетается в его день, и тот становится ярче. Кто-то из не совсем хороших знакомых говорит Арсу, что тот стал чаще улыбаться. Кто-то из очень близких подтверждает. Утром Антон встает вместе с Арсением, самостоятельно готовит им простенький завтрак и делает кофе Арсу — кофе у него не получается, Арсений всеми силами старается не морщиться, пробуя больше половины чашки молока, немного самого кофе, совсем чуть-чуть воды, дохрена сахара — и всё это уже холодное. Антон трясет мокрыми волосами, смотря на Арса. — Ты чего так рано? — спрашивает Арсений. — Идешь сегодня куда-то? — Ага, — Антон кивает, ставя две тарелки на стол. — Садись, готово. Шаст зачесывает волосы. Лезет рукой в короткие пряди, щурится от пробивающегося через занавески солнца и смотрит на Арса, чуть наклонив голову. Антон думает, что Арсений охуенный не только по утрам — по жизни. Антону за ним следить нравится, наблюдать за каждым жестом, ловя очередной взмах руки или вот эти вот легкие, плавные движения — когда он садится за стол, когда улыбается, когда смеется — у него невероятный смех — когда смотрит на Антона так, будто все, о чем они даже не смели думать, прячась от кусачего мороза в такси, уезжая от компании, чтобы выпить и поговорить о потерях, — будто все теперь оправдано, и этот путь — он наконец-то верный. Арсений смотрит на него ласково. Нежно. У него во взгляде — утренняя расслабленность. У него в глазах просыпается солнце. Антон наконец отводит взгляд. — Помнишь, мы сервис смотрели? Пару остановок отсюда? — спрашивает Антон и, дождавшись плавного кивка, продолжает: — Я сегодня съезжу к ним, поговорю. Они не против взять, если хорошо работаю, я вчера звонил, спрашивал. Дадут пару недель тестовых. — Черт, Тох, это охуенно, — Арсений улыбается — боже, как он улыбается. — Я рад за тебя, правда. — Подожди пока…  — Отзвонись потом сразу же, ладно? — Арсений как-то резко начинает активничать, подбирается весь, скидывая с плеч утреннюю заторможенность. Смотрит на Антона радостно и спрашивает, подаваясь вперед: — И как там все будет? Тебе сразу что-то чинить дадут? И ты легковыми будешь заниматься или только мотоциклами? Антон чуть ли не жмурится. — Арс, солнце, я сам нихрена еще не знаю, но пока вроде на мотоциклы договаривались. Хотя в сервисах кто как работает — если у них человек хватать не будет — могут попросить и тачками заняться. — Хорошо, Тох, — Арсений не перестает улыбаться. Антон опускает глаза, принимаясь за завтрак. Ему эта радость Арсения — лучший комплимент, лучшая благодарность, расцветающая яркими пионами где-то внутри, где трепещут тонкие лепестки, когда их полупрозрачных тел касается ласковый ветер. — Я наконец-то раньше тебя выхожу, — со смешком бросает Антон, поднимаясь из-за стола. — Так что эта грязная посуда — твоя. — Моя, — Арсений соглашается. Антон целует его, прежде чем уйти одеваться. Арс нехотя допивает свой кофе, зачесывает волосы рукой и думает о том, что Антон выбрал сервис рядом с его домом. Чтобы удобней добираться было. Чтобы не ехать далеко. Квартира Шаста чуть ли не на другом конце города, и Антон выбирает себе сервис рядом с домом Арса — потому что… черт. Арсений улыбается, прячась за чашкой. Шаст шумит чем-то в другой комнате. Идет в ванную, включает там воду, выходит, забывает ее выключить, возвращается, чертыхается — он волнуется, переживает перед первым днем — Арс понимает его, и когда Антон уже собирается выходить — Арсений притягивает его к себе, тянет за руку, обнимает, зарывается носом в шею и держит, держит, держит в своих руках, пока Антон не расслабляется. Этим же вечером Арсений освобождает для Шаста еще несколько полок в шкафу, выделяет ему пару вешалок, складывает вещи Антона не вперемешку со своими, а отдельно, чтобы удобней, чтобы не путались они по утрам, чтобы в этой квартире у Антона тоже было что-то свое. Начальник Арсения по-прежнему его не отпускает, но в жизни у Арса наконец-то все более-менее налаживается — и переживать неудачи ему становится легче. Сережа пытается его куда-то вытянуть, хоть фильм посмотреть, хоть футбол, зайти в бар, в кафе, клуб — да куда угодно, Арс. Арсений после работы заходить никуда не хочет — он помнит эти первые трепещущие чувства в начале отношений, когда к человеку тянет настолько сильно, пробивающе, противоестественно, непривычно. Арсению домой возвращаться в радость, он первым делом думает об Антоне, когда за его спиной захлопывается офисная дверь. Арс знает: это пройдет со временем, позже они оба поймут, что общение никак не должно сходиться только на друг друге — позже им захочется разнообразия и понимания старых друзей — но не сейчас, не тогда, когда еще столько историй не рассказано, когда кажется после очередного вечера, проведенного вместе, что не до конца узнал, — хочется больше — ближе его хочется, вплотную. И в разговорах, и в сексе, и в касаниях — везде, в каждой части дня, который они проводят вместе.

***

Антон работает в этом сервисе уже четыре дня — немного, но достаточно, чтобы показать себя с лучшей стороны. Он начинает более-менее общаться со своими новыми коллегами — и общение у них выходит какое-то слегка неловкое, когда еще слишком сильно заметно, что новенький не притерся, когда кто-то неуверенно ругается матом и на проверку пошло шутит — Антон смеется каждый раз, потому что ему действительно смешно и ему правда нравится. Потом он знакомится еще с парой крутых парней, с которыми они каждый раз выбираются покурить — а там слова за слово — и вот вроде как выходит общение. Сначала — на рабочие темы. Позже — обо всем. На четвертый день к ним в сервис пригоняют байк — ничего серьезного, просто апгрейднуть в лету, диски другие поставить и обновить краску, слезшую около бака. Антон выходит посмотреть, вытирая руки извечно-грязной тряпкой, и первым делом в глаза бросаются знакомые наклейки, а потом — лицо хозяина мотоцикла. Антон улыбается непроизвольно, беспечно и весело, как и всегда, когда видишь старого друга, уже заранее зная, что вам будет о чем поговорить. Это Андрей — бывший клиент, он ездил к ним с Яном чуть ли не с самого открытия, и они каждый раз перебрасывались кучей фраз, никогда не переходя черту просто-товарищества в общении. Им всегда было о чем поговорить, но при этом они никогда не разговаривали о чем-то серьезном. Поэтому после пожара у Андрея так и не нашлось слов для убитого горем Шаста, потому что слова поддержки предполагали дружбу, которую они так и не успели завести. И теперь Андрей снова приезжает в сервис, он все так же гоняет на стритах, обходя спорты десятой дорогой, и теперь он видит Антона — и улыбается ему. А потом тянется своими огромными накаченными руками — Андрей сам по себе весь огромный и мощный, и временами он напоминает Антону медведя — тянется и обнимает Шаста, пока тот потерянно смыкает руки за широкой спиной. Они разговаривают на самые разные темы, тактично обходя пожар и Яна, пока мужики уходят, оставляя старых знакомых наедине. Андрей — член байкерского клуба, небольшого, но уютного, с лайтовыми правилами и мирным правлением, как он сам говорит. Он общается с кучей их бывших клиентов, и он обещает, что расскажет парням со своего клуба и просто тем, с кем гоняет время от времени, что Шаст снова работает. На прощание Андрей замечает, что найти хорошего мастера для собственного мотоцикла так же важно, как и найти себе хорошего психиатра. Андрей говорит, что ему повезло. Антон смеется и жмет большую жилистую ладонь на прощание. Это до душащих мягких слез приятно — возвращаться туда, где тебя ждали. Антон приходит домой с улыбкой, почти всю дорогу не сходящей с губ. Арсений заваливается спустя почти полчаса и лезет обниматься, ища утешение и покой. Арсений замечает: у Антона сегодня чертовски хорошее настроение, он активный, горячий и резкий, он улыбается прямо в губы и кусается, прихватывая зубами нижнюю. Арсению так чертовски хорошо. Он знает: Антон обожает сладкий чай. Любит кислые конфеты. Терпеть не может какие-то кулинарные изыски — он ни разу не гурман — ему по душе самые простые продукты и самые банальные блюда. Антон обожает футбол. У него аллергия на крупы, и Арсений как-то абсолютно незаметно для себя перестает покупать любые каши. Шаст носит огромные бесформенные толстовки и не любит уборку. Он светлый. Сам по себе. Какой есть. Ему сложно притворяться, он не умеет говорить «нет», он искренен до дрожи, и его искренность — детская. Такая ползет на лицо улыбкой или грустью ложится на его ресницы. Антон не обидчивый. Антон азартный. Его в жизни Арсения становится слишком много, и тепло прокрадывается в каждый натянутый нерв души Арса, чтобы обернуть мягкой шерстью и растопить лед. Иногда Антон закрывается, застывает беспомощным взглядом на бессмысленном предмете, и Арсений все понимает. Арсений касается его руки — оборачивает пальцы своим живым теплом. Антон спокойный по утрам, активный днем и ближе к ночи. Ему просыпаться сложно. Ему нравится сидеть на кухне вечером и обсуждать что-то — либо просто молчать. Вообще, они как-то незаметно для себя заводят эту традицию — практически каждый вечер сидеть на кухне и разговаривать обо всем. Шаст — на стуле напротив окна, Арсений — на подоконнике, спиной ко всему миру и глазами к Антону. Иногда темы для разговоров заканчиваются, или же усталость пересиливает, так что сидят в молчании, упираясь взглядами куда-то мимо друг друга, и Шаст готов поклясться, что это одни из лучших вечеров в его жизни. Когда удается схватить одну волну, не переглядываясь и не говоря ни слова.

***

Наверное, переломный момент происходит, когда Арсений просит оставить его в покое. Он приходит с работы уставший, заебавшийся снова, в который раз получивший отказ об увольнении, накормленный давящими обещаниями, и пока Антон хочет поговорить, рассказать что-то, Арсений просит его не трогать. А Шастун мнется буквально несколько секунд — и уходит в другую комнату. В тот вечер Арсений благодарен ему до дрожи. Его почти-жена всегда лезла обниматься, успокаивала, говорила, что они справятся, что вместе ведь, не страшно, пока Арс душил в себе собственные желания, чтобы не напороться на обиду. Мыслям нужно давать выход в одиночестве. Иногда — просто позарез, и Антон это чувствует, Антон это понимает, принимает, уходит в другую комнату и до вечера не попадается на глаза. Без людей мы не можем и постоянно с ними — тоже. Арсений успокаивается в одиночестве, касается пальцами медленных мыслей и думает о том, что его жизнь налаживается во многом из-за Антона, потому что отношения за тем и нужны, чтобы давать силы, когда кажется, будто их больше неоткуда взять. Но они все еще не могут жить ради друг друга — им надо реализовывать себя, они оба зависимы от современности, где хочется иметь подушку безопасности — в хорошей, стабильной зарплате, где хочется добиться финансовой уверенности и не обрести разочарование в собственных глазах. В тот вечер Арс утаскивает у Шастуна пачку сигарет и еще долго стоит на балконе, пока теплый майский ветер ласкает кожу. Арсений как не любил курить, так и не любит, поэтому просто держит сигарету, сминая пальцами фильтр, пережевывая пару горьких затяжек и касаясь саднящего горла. В такие вечера одиночество успокаивает. Арсений собирается с мыслями, набирается сил, чтобы завтра снова попытаться что-нибудь сделать, чтобы не говорить Антону это «я хочу побыть один» слишком часто. Шастун самостоятельно расстилает постельное белье и в одиночестве ложится спать. Когда Арсений заходит в комнату — там уже темно, хоть глаз выколи, Попов на ощупь идет к кровати и перед тем, как заснуть, касается губами оголенного плеча Антона — выдыхает короткое тихое «спасибо», и этот отпечаток благодарности застывает на коже. Антон улыбается, пока Арсений делает вид, будто не замечает этого.

***

Арсению сложно. Временами, уходя с работы, ему хочется отгородиться от всего мира в собственной машине и просидеть так до следующего утра, а лучше до выходных, потому что каждый его день — это впустую растраченные силы. И порой их уходит больше, чем у Арса есть. Он борется с въевшейся цепью обстоятельств, беспомощно пытаясь ее перегрызть. Он приходит домой, успокаивается, набирается сил и идет растрачивать их снова. К концу мая Арсу начинает казаться, что его ни на что не хватает: ни на нормальную депрессию, ни на то, чтобы окончательно избавиться от всего неприятного и сдерживающего. Он вертится в колесе, где свет сменяется серой патокой, снова выбирается на свет — каждый раз догадываясь, что будет после. Он злится. Теперь — не на себя. На начальника, на долбанный контракт, на погоду, на цены на бензин, на разлитый кофе и лужу около двора. Злится и понимает: у него даже злость ненастоящая, выдавленная из отчаяния и бессилия, ненатуральная, наигранная — он просто перемещает свои чувства на внешнюю реальность, которая априори ни в чем не виновата. Он заставляет себя не думать о справедливости. У жизни ее нет, справедливость придумали люди, и каждый устанавливает ее для себя сам. Арсений не обижается на кого-то абстрактного за свое состояние: он не верит ни в Бога, ни в судьбу, ни в тайные знаки — он лишь знает, что завтра снова выглянет солнце, и стрелка часов медленно поползет к шести. Завтра он снова столкнется с обстоятельствами и с реальностью, которая никогда не будет принадлежать ему одному, и черт его знает, кто одержит победу в следующем дне. Арсений каждый раз отдыхает в одиночестве, когда едет домой — он перестает отвлекаться на музыку, выключает радио в машине и сосредотачивается на дороге — чтобы выкроить себе время механических действий, без обдумываний каждого следующего шага. Арсений за рулем обнуляется, не думая ни о чем, давит на педаль газа и спокойно прикрывает глаза, встав на светофоре. Чтобы потом, опустошенному, найти в себе силы улыбнуться, смотря на Антона. Шастун все равно всё чувствует, и молчать они начинают чаще, чем разговаривать. Арсению это нравится тоже, ему с Антоном в любом случае хорошо, и каждый чертов вечер Арс говорит себе, что у него еще есть немного сил. Что он не пустой, не потерянный — на завтрашний день ему хватит. Он не видит дальше следующего дня — а там лишь пепелище от пустой борьбы. Если бы не Шаст — Арсений бы к хренам спился, потому что после Америки, после всех этих разговоров в машине, когда вокруг лишь шум дорог и неровная черта горизонта, — осознание того ужаса, в который он самостоятельно превратил свою жизнь давит так сильно, что впору бы расхреначить ребра. Антон держит на плаву каждый чертов день. Арсу есть к кому возвращаться домой. Сегодня — тот день, когда Арсений теряет счет своим провальным попыткам уволиться. Они снова сидят на кухне. Рядом с Арсом — чашка чая и открытое окно. Напротив — Антон, небритый, чуть усталый, кладет подбородок на руку и смотрит на Арсения снизу вверх. К ним залетает муха — жужжит громко, почти раздражающе, агрессивно летая с одного конца кухни в другой. Арсений смотрит на нее. Антон шевелится, кладет руку себе на колени, садится удобней, смотря куда-то за плечо Арса. — Возвращайся, — тихо просит Шастун, и его голос сливается с шумом на улице. — Я здесь, — так же тихо отвечает Арсений. Антон сглатывает, как-то неловко пожимая плечами. — Мне обидно, что я могу тебя только отвлекать, — говорит он. — Я хочу сделать для тебя больше. — Антон… Арсений качает головой, встречаясь с лесными глазами. Шаст поджимает губы, хмурится, смотря в ответ — Арсу хочется кричать, что его без Антона не было бы, но это не так. Арсению ничего не остается, он бы все равно был — существовал в этом дне, переживал бы эту минуту, точно так же дышал, ел, пил, спал, ездил на работу — у Арса было бы все необходимое для продолжения жизни, для того, чтобы не сдохнуть посреди недели. Без Антона он бы только остановился. Он бы не пытался что-то исправить. Шаст моргает как-то медленно, его короткие светлые ресницы еле заметно подрагивают на вздохе, он протягивает руку, кивая на чашку Арса на подоконнике, — молча просит подать. Арсений тянет ему кружку, думая о том, что чай-то у него несладкий, Антон такой не пьет. Муха перестает гоняться с одного конца кухни в другой — садится на плиту, и Антон с Арсом молча наблюдают за ней, не пытаясь согнать. Арсений начинает говорить: — Я в той поездке из-за разговоров с тобой со всем определился. Понял, что бежать надо. Что оно не для меня, что менять нужно все, потому что так жить страшно… — Арс нервно начинает заламывать пальцы. — После осознания должны идти действия. Я понимаю — я меняю. У меня в голове столько планов было, а получается, что я останавливаюсь после первого шага. И оно все… не так. Нет осознания, что я вот — делаю что-то, пытаюсь спастись, что все начинает меняться. Мне лучше, Тох. Но все равно что-то не то. — До первой победы, Арс. — А будет ли она? — А зачем ты тогда пытаешься? Арсений пожимает плечами, признавая. — Потому что не могу по-другому, — говорит тихо. Муха с громким жужжанием делает круг по кухне и садится на холодильник. Арсений замолкает, смотря на нее. Продолжает, только когда Антон кладет руку на стол, привлекая к себе внимание: — Назад нельзя. А что впереди — да я дальше собственного носа не вижу. Представляю примерно, что делать надо, если уволюсь, но оно все так нечетко, Тох. — Когда ты уволишься — я нарисую план того, что можно делать дальше. У тебя на обоях в спальне, — усмехается Антон. — Будет стимул. Антон протягивает чашку с чаем обратно, сделав небольшой глоток. Арсений забирает ее, спугнув несчастную муху с холодильника, и та подлетает к Шасту, сворачивает резко, по кривой возвращается к плите. — Мы и дальше будем ее игнорировать? — спрашивает Арс. Антон пожимает плечами, всем своим видом показывая, что он вполне не против. — Концентрируйся на хорошем, — тихо говорит Шастун. — Это помогает, правда. Думай не о том, что тебе отказали, а о том, что сегодня ты стал ближе. Тебя не будут держать на работе вечно, Арс. Даже четыре года не будут, это смешно. Ты не проигрываешь обстоятельствам. Каждый день, в котором ты что-то делаешь, — это победа. Поражение лишь там, где ты смирился. Где свалил, махнув рукой. Антон встает, подходит к Арсу, становится между его разведенных ног — и кладет одну ладонь на колено. Ведет носом по щеке, вдыхая запах, перебирает волосы его, зарываясь в них пальцами где-то на затылке. Арсений расслабляется — он не хочет двигаться, как-то замирает весь, еле дыша, хватает эту близость как что-то сокровенное, спасительное и легкое — Антон ловит его за подбородок, приподнимает, смотрит в глаза, целует в губы, еле касаясь своими. Когда Шаст отстраняется — Арсений тянется за ним следом. Антон снова смотрит на него. Зрачки широкие, дыхание еле-еле сбитое, челка снова на глаза лезет. Морщины эти его на лбу выделяются и взгляд уставший. Антон смотрит на него. Антон его знает. Видит. Чувствует. Арсений тянет к нему руки, обхватывая за плечи. Шастун говорит шепотом: — Твоя победа на сегодня. И обнимает как-то совсем по-детски, обхватив за шею, зарывает носом в его волосы, глаза зажмуривает, не в состоянии контролировать эту нежность, которая вырывается каждый раз, когда Арсений рядом. Антон столько всего к нему чувствует. Арсений гладит его по спине, словно успокаивая, коротко целует Шаста куда-то в плечо — и тихо вздыхает, когда Антон отстраняется. Шастун садится рядом. Подоконник — место исключительно Арса, но тот двигается, убирает чашку в сторону, Антон чувствует себя неудобно — ветер в спину от открытого окна, от стекла сзади холодно, разве что плечо Арсения под боком, как единственный остров тепла. И снова оно. Ловят одну волну. Антон чувствует странное меланхоличное воодушевление, когда хочется говорить. Арсений смотрит на него так, будто показывает, что готов слушать. Муха снова делает круг по кухне, садясь на один из шкафчиков. Шаст отстраненно следит за ней. — Знаешь, как мы сервис этот забабахали? — спрашивает, смотря на Арса. — У нас сначала только гараж был. Пацанам с района тачки чинили, потом мотоциклы тем, кто купил их, чтобы девчонок клеить. Клиенты тогда непривередливые были, потому что работали мы за копейки — так и натренировались, представляешь. Когда о сервисе задумываться начали — о настоящем помещении там, не на окраине Москвы, что хрен доберешься, а поближе к центру, — даже примерно не представляли, насколько сложно будет… — Антон сглатывает, начиная качать ногами, собираясь с мыслями. Арсений смотрит на его руки. — Стоило только открыться, как я напредставлял себе кучу клиентов, думал, тачками все забито будет, ну хотелось мне так, чтоб сразу охуенно. Это же казалось естественным, я столько пахал, как проклятый, и вот теперь заслуживаю. Ян только смеялся… Однажды сказал, что открыть сервис — это самое простое из всего, что нам еще предстоит сделать. Антон продолжает качать ногами, смотря в пол. Арсений переводит взгляд на его лицо — Шаст отстраненный и, слава богу, расслабленный, но для Арса это каждый раз испытание, когда Антон начинает говорить о Яне. Шастун продолжает, усмехаясь: — У нас поначалу все фантастически не шло. Вот вообще. Я сначала злился, психовал, говорил, что всё мы делаем неправильно, что никогда не получится у нас ничего дельного, что идея абсолютно бредовая, и лучше бы сидели мы на жопе ровно в своем гараже на окраине. Я в этот сервис вообще не верил, понимаешь? Абсолютно. Хотел — да, но был уверен, что не выйдет. Помню, сказал это Яну, думал, поддержит. Знаешь, что он мне ответил? Что я всех заебал, вот что. Как я собираюсь праздновать одну большую победу, если мне похуй на мелкие. Один клиент, вот что он мне сказал. Один человек, притащивший нам свою тачку, — это уже победа. Это уже путь. Один чертов клиент. Мы ждем грандиозного конца, не замечая мелких побед, и так докатываемся до депрессий и начинаем ненавидеть работу, которую делаем. До главной цели всегда хороший путь. Антон легко толкает Арса под локоть. — Привыкаем к страданию. Нам нравится, когда все плохо. Потому что пожалеют, потому что ныть намного легче, чем делать, потому что страдание становится своеобразной зоной комфорта — сидишь себе, мелкий комок отчаяния и злости, забившись в угол, и кричишь, как тебе хреново. Антон кладет голову Арсу на плечо. А потом встает, взъерошивает волосы Арсения, пока тот жмурится и — давай же, — медленно растягивает губы в улыбке — смеется наконец. Крутой у него смех. Тихий, переливчатый, ненавязчивый. Майский и вечерний. — Ищи хорошее. Об стену разбейся, но находи в каждом чертовом дне. Выписывай если надо, блокнот там себе заведи, не знаю. Говорят, помогает, — Антон снова становится напротив Арса, положив руки тому на колени. Все-таки подоконник — его место, Шаст там чувствует себя лишним. — Выдавливай из себя это, придумывай, если по-другому никак. Привыкай к хорошему, Арс. Потом научишься видеть его везде, и легче станет, я по себе знаю. Антон коротко целует его. Смотрит, чуть наклонив голову, пока Арсений тупит взгляд в пол. — Пойдем гулять, — предлагает Шастун. — На ночь глядя? — Вечер классный. Идем же. Я сладкого чего-нибудь хочу. — Отвлекаешь? — Ага, — Антон кивает со счастливой улыбкой. — Это все, что я могу для тебя сделать. И буду делать это качественно. Шаст берет Арса за руку, тянет на себя, заставляя спрыгнуть с подоконника. Арсений поднимает голову, на носки становится, до губ дотягивается, целует по-настоящему, глубоко, медленно и тягуче — от него вкусно пахнет, и тело его какое-то поразительно расслабленное — Антон шепчет короткое «идем» ему в губы, а потом не удерживает свое прозрачное откровение — говорит, смотря в глаза: — Я так рад, что мы встретились, знаешь. Арсений знает. Дай ему сейчас блокнот, он бы первым пунктом написал то же самое в своем личном списке «хорошего». Арс не знает, что ждет его в будущем, у него нет четких планов, у него по-прежнему так мало всего за плечами, но уже — в израненных ладонях — пыльное от копоти, хрупкое желание провести этот вечер прекрасно. У него так мало сил для всей жизни — но на завтрашний день ему хватит. И этого становится достаточно. Достаточно для того, чтобы согласиться на эту ночную прогулку, чтобы пойти завтра на работу, чтобы искать что-то в каждом дне, за что бы хотелось зацепиться в череде одинаковых будней, — чтобы создавать это самому, учиться делать неожиданные приятные вещи, пробовать, пробовать и, черт возьми, пробовать снова. На завтрашний день ему хватит. Муха пролетает мимо, делает почетный круг по кухне и ударяется о стекло. Арс усмехается: — Еще немного, и я как-нибудь ее назову. — Давай все-таки выпустим, пока не привязались. Можно ненавидеть себя, собственную жизнь, быть вечно недовольным всем, что ты делаешь, страдать просто потому, что оглядываешься назад и не видишь ничего хорошего за спиной. Но страдания — это лишь констатация очевидного факта, признание бессмысленных тяжелых дней, которыми самостоятельно связываешь собственные руки. Проблемы нужно решать — любые, которые в башке и которые в реальности, с которыми сталкиваешься каждый рабочий день и те, с которыми засыпаешь ночью. — Пойдем одеваться, — говорит Антон. — Я знаю одно офигенное кафе. Допоздна работает. Сложно — пиздец. Но это лучше, чем ничего. Арс смотрит на себя в зеркало, на мешки под глазами, на растрепанные волосы и губы — обычно бескровные, неяркие — алеющие лишь после поцелуев с Антоном, стертые его губами и щетиной. Арсений смотрит на себя в зеркало — и видит — Он не пустой. В нем есть силы на завтрашний день. В нем есть чертовы силы встать с кровати и что-то сделать, он прекрасно проведет вечер, и это станет наградой за каждый день пустых попыток — впредь это будет тем, благодаря чему он не свернет, не остановится — пойдет дальше, сбиваясь, падая, доползая. Он не пустой — он принимает себя и меняет. Он не пустой — в нем дохрена хорошего и плохого примерно столько же. Он будет над собой работать, позволит другим помочь, примет привязанность, за которой абсолютно нет боли, он себя сделает — из задолбанного собственной жизнью человека, из запутавшегося, уставшего, потерянного — из пепелища своей жизни выстроит новую, достойную — ту, которую получится полюбить абсолютно. Антон надевает зеленую байку через голову — мятую, с катышками на боках, но какую-то до боли уютную — кутается в нее и смотрит на Арса. — Зонт брать будем? — спрашивает, хватая пачку сигарет со стола. — Нет, наверное… — Арсений смотрит в окно. — Может, не пойдет. — Охуенно будет. И если пойдет — тоже охуенно. Этот вечер — личная победа Арсения. Потому что несмотря на задолбанность, усталость, очередной отказ, хреновое настроение по дороге домой — несмотря на это всё, он цепляется за то лучшее, что только удается вынести из очередного дня — Антон наконец-то запомнил, что по утрам он не пьет кофе с молоком, они с Серым сегодня неплохо поржали над какой-то фигней, еще классный момент был, когда обедали с мужиками в стремной столовой с удивительно вкусной едой — и вот сейчас, Антон с ним, рядом, зовет гулять и смеется с очередного абсолютно нелепого вброса Арсения, и это всё — те мелочи, заметив которые, его дорога перестает быть только серого цвета. — Далеко твое кафе? — Не особо, — Арс качает головой. — На машине? — Пешком. До главной цели всегда хороший путь. Сложный, тернистый, жестокий, несправедливый и безжалостный — но все равно лучший. Потому что он и есть жизнь. Остановившись возле подъезда, Арсений задирает голову вверх, смотря на звезды. Мелкие серебряные огоньки еле-еле заметны, Арс щурится, пытаясь насчитать больше, чем видит, — и Антон смотрит на него, поправляя капюшон толстовки. Шасту так спокойно — он ни на секунду не жалеет, что они потащились гулять на ночь глядя, он в последние несколько месяцев перестает жалеть обо всем, что с ним происходит — разве что злится на себя за те два года отчаяния. Ночь тихая и весенняя. Ветер теплый. Листья постоянно шуршат. Будь они загородом — слушали бы сверчков, а так — только отдаленный шум машин. Арсений поднимает руку вверх, показывая на небо. — Смотри, Медведица. — Большая? — Она самая. Антон наверх не смотрит — лишь на Арса, на глаза его чуть прищуренные, на улыбку — тонкую, еле заметную, неосознанную. Арс оборачивается — и взгляд его слегка растерянный, будто случайно разоблачил Антона, открыл в нем то, что последний никогда не скрывал. Арсений кивает, срывается на быстрый шаг, коротко оглядываясь через плечо, почти забегает за угол — и Шаст догоняет его с каким-то детским ребячеством. — Ты водишь. Бросает — и даже не думает убегать. Смотрит в глаза Арса — и видит в них надежду.