На самом западе Техаса

Дима протирает очки тканью собственной кофты, а та — сплошная синтетика, и следы от пальцев, оставленные им чисто случайно, остаются. Позов вздыхает, устало закатывая глаза. Арсений улыбается — и предлагает свою толстовку — Шаста, на самом деле, Арс надевает ее просто так, выхватывая со шкафа первое попавшееся. Толстовка широкая и длинная в рукавах — но теплая и уютная. Арсений ловит запах сигарет — теперь им пропахли не только вещи Антона, но и его собственный шкаф. — Спасибо, — бросает Поз. — Смотрел Лигу Чемпионов? — Пожа-а-а-луйста, — страдальчески тянет Арс. — Только не о футболе. — Как тебя Антон терпит? Арс усмехается. Они с Димой вышли прогуляться — вдвоем, просто так, потому что у них, оказывается, есть куча тем для разговоров. Есть точки соприкосновения, есть что-то, что им двоим обсудить не с кем — и вот они друг другу подворачиваются. Дима теперь не ездит к Антону домой. Едет сразу к Арсу — потому что застать там Шаста шансов намного больше. Антон у себя практически не живет. Диме Арсений нравится. Хороший мужик. Иногда — резкий, конечно, иногда — похуист, каких поискать, но все-таки интересный, завораживающий какой-то, притягивающий. Со своим абсолютно безумным юмором, от которого Шаст пополам складывается, ржет так, что дышать забывает, придурок, — со своими ебанутыми предложениями, так что Поз иногда поражается, почему тот работает в офисе, а не во главе какой-нибудь дохуя креативной компании. Дима смотрит на Арса с улыбкой. Думает, любил бы футбол — цены бы ему не было, серьезно, и усмехается сам себе. Арсений интересный — это Поз отмечает сразу же, еще с самых первых прогулок вдвоем — мужик умеет молчать, когда это нужно, слушать, когда от него хочется поддержки, и говорить без умолку — когда сам этого хочет. Он Диме нравится — их познакомили больше года назад, и Позов никак не может понять, почему они с Арсением начали общаться только недавно. Правда, иногда Арс бесит. Вот как сейчас: говорит Диме, что тот слишком много думает. Позов соглашается — он рассуждает обо всем, иногда парится чересчур, иногда загоняется слишком сильно, но Диме это нравится, он говорит Арсу, что ему кайфово иметь свое, не противоречащее, выстроенное самостоятельно и сформулированное мнение обо всем, что он встречает на пути. Арсений говорит, что он не дает себе найти случайных учителей в жизни. Говорит, что это важно. Что нужны люди, которые открывают новые горизонты. Арсений замечает, что Дима свято верит в то, до чего однажды додумался, и теперь его сложно переубедить. Арсений говорит, что Диме стоит чаще слушать других. Позову Арс нравится, но временами он хочет ему уебать, потому что когда тот разгоняется — к хренам забывает про любую тактичность, и Димка действительно посылает его нахер, а тот смеется. Он этому у Антона научился — однозначно, у него, — и одного придурка, смеющегося с чужой задетости, Дима еще выдержит, но двоих таких — увольте. Арсений переводит тему, тянет Поза в какую-то кофейню, где берет себе американо без сахара, пока Дима заказывает чай. Стаканчики — с собой. Москва провожает лето дождями, изредка прерываясь на солнце, однако сегодня им повезло — небо затянуто, ветер теплый, а ливнем даже не пахнет. Земля сухая наконец-то. Иногда Арсений говорит с Димой об Антоне. Он спрашивает многое — что любит есть, за какую футбольную команду болеет, куда любит ездить и как отдыхать. Арс спрашивает, как часто Антон катался на мотоцикле раньше. Дима отвечает коротко — часто. Часто, Арс. Но ему чинить больше нравится, он уже байками не горит так сильно, ездой, в смысле, не горит, он на ремонт перешел только. «Ему атмосфера эта нравится, знаешь, — говорит Дима. — Его привлекает байкерский дух — но вроде как со стороны. Он романтик, Арс, он этим не живет, но он за этим наблюдает». Когда Арсений спрашивает — у него глаза горят. У него что-то неумолимо меняется и в голосе, и в интонациях — что-то бьется там игривым радостным огоньком. Дима улыбается. В принципе, когда-то он точно так же хотел узнать свою жену. Сейчас середина августа, и все, что Позов знает об Арсении — это то, что он не любит футбол и свою работу и то, что он надрывно и остервенело хочет узнать Антона получше. Дима говорит ему, что куда уж лучше, он тебе о Яне рассказал, дурак, цени это, это уже намного откровенней всякой там херни про любимый цвет. — Кстати, о Яне… — начинает Арсений. Он говорит это осторожно, на пробу, потому что Ян — немного запретная тема как у Антона, так и у Димы. Дима кивает головой, прося продолжать. Арсений сглатывает и немного нервно облизывает губы. — Они с Антоном… встречались? Позов смеется. — Нет, конечно, — он качает головой, расслабляя сжавшиеся на стаканчике с чаем пальцы. — Не встречались они, Арс. Ян — натурал, а Антон на него никогда в этом плане не смотрел. Просто… Антон им восхищался, что ли. Ты говорил про учителей — так вот Ян для Шаста в свое время самым главным был. Он ему много показал, научил многому, он Антона любил по-своему, как брата младшего, знаешь, — Дима не удерживает свои интонации, и о Яне вспоминает с грустным теплом, с горькой усмешкой на губах, с печальным отрешением во взгляде. Ян был таким человеком — когда начинаешь о нем говорить — не можешь удержаться, не можешь сказать мало, потому что про таких, как он, говорят долго и с любовью. — Ян его из такого болота вытащил, не представляешь. Антон зажатый раньше был — кошмар! Боялся стрельнуть сигарету у кого-то… Помню, мы на вписке сидели все, я с Яном познакомился чуть раньше, и тогда в первый день потащил Шаста с собой, чтобы тот зависал на кухне с сигаретами и слишком бухими людьми, которые на утро даже не вспомнят, с кем разговаривали. Ян его сразу заметил, сказал только, мол, если наберется смелости — подойдет сам. И Антон подошел тогда, представляешь? Это был вроде как его первый самый главный шаг. Дима сглатывает. Просит Арса подержать его стаканчик с чаем и снова лезет протирать очки. Снова своей синтетической кофтой. — У Яна день рождения скоро, — тихо говорит Позов. — Тридцать один было бы. Арсений хмурится. Ему бы поправить челку, но руки заняты. Ему бы съездить к Шасту — потому что он скучает и он хочет быть рядом. Антон в сервисе даже по выходным, и Арсений обещал сегодня его забрать. — В прошлом году я на кладбище Шаста встретил — мы даже не говорили, на нем лица не было, и это страшно, Арс, это… это сбивает с толку. Будто тебя ебашат скальпелем по телу, но ран нет, а болит все равно невыносимо — вот как это. Впервые за все время, что они общаются, Арсений видит Диму таким растерянным. Позов быстро берет себя в руки — и забирает у Арса свой стакан с чаем, делает один глоток, прячется за ним, собираясь и успокаиваясь, чтобы сказать кое-что Арсению. — Если попросит поехать с ним — блять, Арс, съезди, что бы у тебя там ни было, как бы работой не завалили — съезди, пожалуйста, я за Антона прошу, — Дима надевает очки обратно и смотрит на Арса в упор — так смотрят, когда берут немое обещание, чтобы в самой глубине глаз видеть возможную ложь. — А если попросит оставить его — сам знаешь… Не лезь, это навсегда останется его болью намного больше, чем нашей общей. Арсений соглашается. Воспоминаний о Яне — о человеке, которого Арсений никогда не знал, — в какой-то момент становится слишком много, Арс теряется, оставленный в самом сердце огромного поля памяти одному человеку. Арсений поправляет челку, быстро облизывает губы и продолжает смотреть на Поза. Арсений думает, что Дима чертовски хороший. Они тоже учатся понимать друг друга. Их знакомство никогда не перерастет в настоящую, искреннюю, спасающую и пробивающую любые стены дружбу — нет. У Димы для этого уже есть Антон, у Арсения был Сережа. Им не надо друг другу доверять. Дима хорошо думает об Арсе, Арс — так же хорошо о Диме. У них — взаимное уважение, крутые шутки, умные разговоры и общая любознательность. Взгляд на многие вещи разный, но и черт с ним. На самом деле их знакомство такое, что перестань Антон общаться с Арсением — и Поз забудет об этом мужике почти сразу же, уйдя за другом. Но когда они выбираются куда-то прогуляться, на пару часов максимум — им вроде бы вполне неплохо вдвоем. Кто-то вечно убегает по делам, кто-то всегда прощается первый, и расстаются они каждый раз без жалости. Арсению временами нужен такой человек — не особо заинтересованный его проблемами. Арсу с Димкой общаться в кайф. И вот сейчас, так и не заведя новую тему, так и не выйдя на нормальный разговор после того откровения про Яна — они прощаются, доходя до машины Арса. Арсений не отпускает — предлагает подвезти, Дима соглашается только до метро, а потом Арс покупает в кофейне неподалеку чай. Не себе — Антону. Берет дохрена пакетиков сахара и кидает их в бардачок. Шастун работает в хорошем сервисе. Арс говорит, что он и без Антона вполне повез бы сюда чинить машину, случись что, а теперь — и подавно повезет. Шаст смеется, жмурится на солнце, обещает выбить ему скидку и вытирает руки о свой рабочий комбинезон — когда Арс приехал забирать его в первый раз, долго еще смотрел на парня, чуть наклонив голову — потому что в комбинезоне этом Антон выглядел… странно. По-хорошему странно, непривычно. — Ты еще даже не переоделся? — страдальчески спрашивает Арс, выходя из машины. — Ща, ща, иди сюда… Антон ведет его внутрь, туда, где сидит еще один молодой парень с прической, как у Матвиенко. Он заполняет какие-то бумаги, положив их на капот машины. Арсений здоровается, тот улыбается радужно и приветливо, как будто Арса тут все давно ждали — тянет руку, пожимает ее своими на удивление сильными и холодными пальцами. Их друг другу не представляют, поэтому Арс бросает улыбчивое: — Арсений. — Приятно, Арсений. Парень отпускает его руку, возвращается к бумагам, так и не назвав своего имени. Арс смотрит на Антона — тот уже тянет его за запястье, отводит в еще один закуток сервиса — небольшое помещение, намного меньше, чем основной зал с подъемниками. А у Антона там — шесть мотоциклов, от охренительных, лощеных, блестящих, до невзрачных и поцарапанных, полуразобранных, без педалей, зеркал и со слезающей краской. — Смотри какой сегодня подвезли, — Антон указывает на интересный черно-зеленый байк. Стильный, утонченный — он Арсу нравится. — Кавасаки, зэтка восьмисотая. Только не говори, что на кузнечика похож. — Похож, — соглашается Арсений. Это правда — ветрозащиты нет, зеркала заднего вида торчат в разные стороны, как усики у кузнечика, и, на самом деле, если бы Антон этого не сказал, — Арс бы и не заметил. — У тебя здесь уютно, — замечает Арсений. — Мне тоже нравится. Это помещение полностью мне отдали, кстати. А вообще, заказов много сейчас, Андрей всем растрепался, что я снова работаю, — Антон пожимает плечами. — Главный хочет еще человека по мотоциклам нанять, типа чтоб меня не нагружать слишком сильно. — Боже, ты будешь появляться дома раньше восьми?! — картинно изумляется Арс. — Иди ты, я же не постоянно задерживаюсь. Антон толкает его кулаком в предплечье — бьет не сильно, почти осторожно, а потом кладет голову Арсу на плечо — опирается слегка, почти незаметно, улыбаясь и делая глубокий вдох. Для Антона этот жест — вроде как самый точный признак доверия. Арсений говорит «появляться дома». Дома — уже не у него — у них. Неделю назад Антон сказал Диме, что едет домой, — сказал обыденно, не задумываясь, а Позов приперся в квартиру к Шасту и еще долго стоял под дверью, матеря глухого друга. Голос у Антона тогда был непонимающий, удивленный — сказал же, домой — неужели непонятно, что к Арсу? Диме было непонятно, Антону — очевидно. Они до сих пор не говорили об отношениях, не было этого гордого «встречаемся», не было «мы теперь вместе» — потому что это, как и возвращение домой, — все-таки очевидно. Пусть не для всех, но для них двоих — точно. Так и получается, что выстраивают вокруг себя стеклянные стены, видимые только им. Так и получается, что мост доверия друг другу оказывается платиновым, а отношения — хрупкостью первой снежинки, упавшей на ладонь нежным холодом. Они друг к другу привыкают, привязываются — не так, как привязались в поездке, видя в чужих словах собственное спасение, а так, как привязываются после, когда за чужим взглядом видишь не только нежность, а человека, всего и полностью, со своими заморочками и принципами, со своими табу и слабостями, с глупыми привычками и откровенной нелюбовью к чему-либо. В глазах Арса Антон уже не находит собственного спасения — ему там не место. Его спасение маячит где-то впереди, за новыми горизонтами, показывается на миг после каждого восходящего солнца — оно там, запредельно далеко и удушающее близко. Он видит самого Арсения — таким, какой тот есть, — и с этим человеком Антон хочет быть. Не с мыслью о его вере, а с ним самим. Они уже дали друг другу слишком много — руку протянули и вытащили, показали, еще не конец, не смей сдаваться, я рядом, слышишь, не смей, даже не думай останавливаться. Это всё, что смогли выдавить из измученных вен, выкашлять из прокуренных легких, выплеснуть из затравленного алкоголем желудка — чтобы в итоге остались чувства, не омраченные болью. Убить вместе прошлое и вместе же создавать будущее. Плести что-то из сотни выуженных нитей и пытаться, пытаться неизбежно и упрямо. Видеть свет. Потому что будущее никто не проебывает на самом деле — проебывают прошлое, до которого никому нет дела, проебывают настоящее, что обидней всего, будущее только создают, ибо с ним нельзя по-другому. Антон хочет с ним, с Арсом. С его проблемами и с его шутками дебильными хочет. С его характером. С тем, что у Арсения в башке творится, — тоже хочет. Арсений ему под кожу забирается, само его имя жжется, стелятся три буквы по всему телу, сближая, связывая, скрепляя, сплавляя намертво — Арс. А-р-с. А тот ему чай привозит. И Антону бы возмущаться — дурак, лето же, и так жарко, но выходит лишь улыбка — усталая немного, но вроде как от всего рабочего дня, а не от недальновидности Арсения, — выходит лишь улыбка и медленные глотки, пока Попов радио включает, и говорить не хочется — только выдохнуть короткое «спасибо» ему в губы. Антон всю свою жизнь никого не искал. Каждое знакомство — оно само собой получалось, скрепленное сиюминутным желанием узнать, завести нового друга — как хомяка заводят, ей богу. Не было цели такой — создать семью, жениться, чтоб все как у людей, не было даже мысли о ком-то, кто был бы всегда рядом, потому что, на самом деле, Антон еще до смерти Яна как-то приучил себя к тому, что все уходят — рано или поздно. Легче от этого не становилось ни капли — но вроде как очевидна и отчетливо видна гниющая рана — не спрячешь теперь под тряпками. Антон всю свою жизнь никого не искал. Изначально не верил, и надежду прибил стальными огромными гвоздями к полу, чтобы не билась бесполезностью. Антон находит Арсения случайно, незаметно, невзрачно, посреди тяжелых современных реалий и собственной обреченности. От откровений рождается близость. За близостью неминуемо следует ответственность. Антон ему еще тогда, давно, еще не дождавшись колючего февраля, наговорил кучу херни разной, показал, что от бухла легче становится — что забываешься, закрывая глаза. Арсу отчаянно нужно было заполнить свое существование хоть чем-то, а Антон чуть не проебался, чуть не дал ему смысл в морозном бездействии и медленном, безвольном падении вниз. Близость — это ответственность, и будь осторожен, зная, что потянешь на дно. Антон не потянул — получилось ведь, боже, получилось — и ненавидеть себя у Шастуна больше не выходит с такой раздирающей силой. Бьется оно внутри все-таки, горячее, красивое, яркое, крыльями своими огромными и мощными размахивает, разбрасывая хрупкие искры по всей грудине — так, что горит внутри все сотнями маленьких светлячков. Он видит самого Арсения — таким, какой есть.

***

Целый вечер Арс ходит задумчивым, отстраненным, — Антон пытается вывести его на разговор, потом понимает, что разговаривать Попов не хочет — и уходит, прикрывая за собой дверь. Антон знает — уже конец лета, а начальник Арсения до сих пор его не отпускает, тот начинает с ним чуть ли не ругаться, пока ему тычут в нос контрактом — инвалиды есть? Дети? Болезнь какая может? Нет? Тогда и причин расторгнуть контракт тоже нет. Арс бесится, и когда он приходит домой с работы — Антон всеми силами старается заставить его забыть о проблемах — потому что иной помощи он предложить не в силах. Не может защитить, вступиться, не может помочь — и это давит на них обоих. Сегодня Арсений тоже задумчивый и отстраненный, он уходит на кухню и долго сидит там, пока Антон валяется на диване в его комнате, периодически выходя покурить на балкон. И вот теперь тоже курит — и расслабляется, когда слышит тихие шаги сзади. Арс подходит, обнимает со спины, касается губами плеча. Антон улыбается, разворачивается прямо в его руках, опираясь локтями на подоконник, — и смотрит на Арсения, а у того глаза — голубые-голубые, и они совсем близко, сам Арс — он так запредельно близко, так удушающе рядом — Антон до сих пор к этому не привык. Все еще кажется — что нечем ему Арса заинтересовать, нечего дать ему, что не заслуживает он этих поцелуев и этих касаний, этого чая летом и этого взгляда — в любой день недели, каждый раз, когда Арсений на него смотрит. Арс проводит щекой по щеке — ластится спокойно, осторожно, бережно. От Антона пахнет сигаретами и тем самым лесом в горах. От Антона пахнет собой. Арс касается его затылка руками — вплетает пальцы в мягкие короткие волосы, добирается до седьмого позвонка, а потом снова тянет ладонь вверх. Антон под его руками замирает, дышит тихо-тихо, трепетно, и на вдохе их грудные клетки соприкасаются. Арсений улыбается как-то нечитаемо, как-то по-новому, по-особенному. Антон ждет. Арс отстраняется, становится рядом, опершись локтями на подоконник и высунувшись в окно — так, что мягкий ветер ласкает его лоб, треплет челку, гоняет ее по коже, и Арсений — боже, Арсений, — он волосы зачесывает. Зарывается пальцами в свои пряди — вороновые, яркие — зарывается своей бледной ладонью, своей красной нитью — и коротко тянет их вверх, назад. А те не стоят ни секунды — водопадом следуют за рукой. И снова развеваются по лбу — снова гуляют там, хозяйничают, как молодая трава на лугу, как свежие весенние листья на тонких ветках, еще не готовые упасть. Снова-снова-снова — и каждый раз Антон смотрит на это так, будто видит впервые. Будто они у него на кухне — уже выпившие, уже разомлевшие, но до сих пор не разговорившиеся, будто они у него на кухне — только незнакомые, не спасенные, такие далекие и грустные, какими встретились полгода назад. И тогда Арсений в первый раз поправляет свою челку — Антона этот жест в первый раз успокаивает. Арсений смотрит куда-то в невеселый однообразный двор. Точка соприкосновения с кожей Антона — единственная близость — когда они опираются друг на друга плечом и еле-еле — касаются локтями. Так незаметно, ничтожно, так мало в реальном мире — но до замирающего в грудине сердца много для сегодняшнего вечера. Просто чувствовать рядом. Антон тянется за сигаретами, затягивается снова — и курить, когда рядом Арс, получается спокойней. У Антона сигареты измятые, всегда измятые, и они с Арсением оба это замечают. Арс говорит ему: — Переезжай ко мне. Затяжка получается короткой и неощутимой. Дым застревает где-то в легких, не выбивается наружу со словами: — Я же и так у тебя живу, Арс. — Да, но… — Арсений на него смотрит. — Мне определенности какой-то хочется. Типа как знать, что ты… что мы вместе. Антон улыбается ему, оставляет ненужную сигарету в пепельнице и утыкается Арсению лбом в плечо — несколько вдохов радостного спокойствия. — Мы вместе? — переспрашивает, так и не отрываясь от чужого плеча — а от Арса пахнет вкусно, знакомо — так пахнет, когда возвращаешься домой после тяжелого дня. Так пахнет нежное ожидание, так пахнет терпкая привязанность. — Конечно, — Арсений пожимает плечами, будто само собой разумеющееся. — Хорошо, — кивает Антон. — Хорошо, — повторяет с улыбкой. Арсений его улыбку сцеловывает. Забирает себе всю — у Антона губы горькие, это жжется приятным контрастом — самый желанный вкус, когда прогорклость ложится на язык вначале, а потом ее стирает полностью, стоит лишь углубить поцелуй. — Знаешь, Арс, — Антон отстраняется. — А мне ведь из важного только приставку забрать. Все остальное уже у тебя. — Хочешь сказать, что я опоздал с предложением? — Немного. Антон смеется — тихо, чуть подрагивая плечами, с еле дрожащими ресницами и почти не шевелясь, замирая рядом с Арсением. Антон каждый день вспоминает Яна. Арсений каждый день слышит отказ, когда просит об увольнении. Но вместе они учатся не просто жить с неудачами, а бороться. Потому что если хотя бы на час в сутки ты находишь место, где тебе хорошо, — это спасает. Это дает силы. Срывает бинт бесполезности, сдирает кровавую корку отчаяния. Возвращаются уставшими, потерянными, готовыми опустить руки — и в самом конце полутемного коридора видят свет. И хорошо становится. Держится на плаву их существование, сглаживает неудачи мягкий изгиб улыбки, стирают разочарование трепетные кончики пальцев, вырывает из лап обреченности прямой взгляд. Антон возвращает Арсению поцелуй — мягко касается губами чужого плеча. Арсений делает один глубокий, долгожданный вдох. В жизни дохрена важных вещей. Если начать перечислять — запутаешься, пропустишь момент, когда желание перерастает в прихоть, когда основное становится второстепенным — потеряешься, выделяя многое и мешая всё. В конце концов, в жизни важны только три вещи — дело, которое ты любишь, люди, которыми ты себя окружаешь, и твое состояние, когда ты остаешься один. Проебешься хоть где-то — никогда не осознаешь важность того, что не входит в этот список. Арсений мягко улыбается — у него пока еще мало что получилось в этой жизни, он больше плясал по граблям, с каждым разом спускаясь все ниже, — а теперь вот встречает Антона — и тот открывает ему что-то новое, что-то удивительное, притаившееся в холодных стенах квартиры, вытаскивает это из-под обоев, переворачивает всю посуду в доме — и на дне чашек, под пыльным диваном, на самых верхних полках — Антон отовсюду достает что-то, из-за чего у Арсения хватает сил. А вместе с силами — лишь в последнее время — мягко крадется уверенность — еще нечеткая, хрупкая, худая, пригнувшаяся от страха — крадется куда-то прямо к сердцу, вплетаясь четким осознанием — ты теперь не вслепую идешь, у тебя есть все шансы прожить эту жизнь хорошо. Арс знает: он сам бы не справился, так и продолжил бы — молча ненавидеть каждый свой день, забившись в угол собственной квартиры и кусая локти от досады — потому что снова проебал все попытки что-то изменить и теперь его жизнь опять ни черта не значит для него самого. Антон умудряется вытягивать одним своим существованием. У него огонь в глазах бьется — светлый и чистый, как и он сам. Арсению тридцать пять — и он не имеет ни малейшего понятия, что делать с этой привязанностью. Она такая огромная, впервые — настолько осознанная, верная и стойкая, правильная — такая громкая, что Арсу хочется быстрее о ней рассказать. Он уже знает, что чувствует к Антону — не сегодня, не в этот момент — а все то время, что они проводят вместе, и все то время, когда не видятся. Он уже это знает — и в этом нет ничего пугающего, ничего тяжелого — это легкое, светлое и сильное. — Антон… Зовет, собираясь, готовясь, ловя взгляд. Шаст медленно качает головой и по-доброму улыбается. — Скажешь это, когда сможешь идти сам. В нем еще слишком мало, чтобы любить. Арсений коротко кивает, принимая. И думает, что это тоже правильно — то, что Антон прервал, что не дал сказать, потому что у Арсения вдруг появляется еще один стимул, чтобы сделать следующий шаг — и еще сотню шагов. Антон прислоняется губами к его плечу — касается через кофту, так, что его дыхание еле-еле чувствуется сквозь ткань. Молчат еще несколько долгих, плавных минут. — У Яна день рождения на следующей неделе, — тихо говорит Шаст. — Съездишь со мной? Арсений смотрит на него долго, прямо. Обнять хочет, прижать к себе, защитить от его же воспоминаний и целовать, целовать, целовать, пока не забудет, пока не сдерет эту печаль собственными губами. Когда Антон говорит о Яне — Арсу хочется две вещи: забрать себе всю его боль и удержать. Удержать — хочется больше всего на свете. Чтобы не падал снова, чтобы не уходил. А Антон позволяет. Потому что когда Арсений его держит — у него самого появляются силы держать собственную жизнь — хвататься за нее, тянуть на себя, отвоевывать у скорби, отнимать у бесполезности, воровать у несчастной рутины. Антон спрашивает снова: — Так съездишь? — Конечно, Тох. Арсений стоит рядом. Зачесывает волосы, касается кончиками пальцев собственного лба. Его красная нить ползет по руке, мелкий узелок выбивается под костяшкой, идет поперек вен алая линия. — Хорошо, — кивает Антон. А потом повторяет с улыбкой: — Хорошо. У Арса ресницы длинные — он на миг прикрывает глаза, и они трепещут легким парусником в самом сердце ветра, робкие и ненадежные, хрупкие и завораживающие. Антон снова тянется за сигаретой. Арсений стоит рядом — лишь касается рукой его локтя. Так мало для всей жизни, но так чертовски важно для этого момента.

***

На улице душно. Парит так, что от асфальта идет короткая рябь. Из города выезжают в молчании, Антон вообще за сегодняшний день сказал всего пару слов — а часы на руке Арса переходят черту двенадцати пузатой стрелкой. Арсений молчит тоже. Кладбище на окраине города, в пробку попадают заведомо и надолго, пока Шаст не бросает тихое «Ну мы же не спешим». И правда — не спешат. К мертвецам спешить не нужно. Арсений молчит. Антон зачесывает волосы, крутит браслеты свои, кольца на указательных крутит, поджимает губы и отворачивается к окну. Антон поразительно спокойный, оцепенелый. Арсений не знает, как его поддержать. Кажется, что он лишний. Что это только его, Антона, что не было смысла ему ехать тоже. А потом бьется о воспоминание, сигаретным дымом на балконе забирается мысль: Шаст сам предложил. Сам захотел, сам попросил — и теперь у Арса нет выбора, потому что он за Антоном — даже в самые потемки его боли. Арсений неуверенно поправляет собственную челку, осторожно касается руля, чуть ли не кончиками пальцев, поджимает губы, чтобы через пару секунд нервно их облизать. Арсений боится нарушить негласно установленный уровень громкости в машине, боится лишний раз пошевелиться рядом с молчащим Антоном. О том, чтобы заговорить с ним — и речи не идет, потому что Шаст не здесь, не рядом, Арсу сейчас никак его не удержать — только отпустить в комнату собственных воспоминаний, а самому лишь стоять на ее пороге, чтобы не закрылась дверь. Антон поправляет кольца. Два из семи — приобретенные в Арканзасе, он их постоянно носит вместе с тем браслетом, который Арсений советовал ему купить. Кольца — на безымянном левой руки и указательном правой. В машине душно. Арс не включает кондиционер — разбивает молчание на сотни осколков, спрашивая: — Откроешь окно? — Да… — Антон быстро кивает. — Да, конечно. И застывает еще буквально на долю секунды, будто не до конца понимая, что от него требуется. Арсению на него смотреть больно. Но не говорит ничего, душит собственную жалость в горле, чтобы не вырвалась сейчас ненужной, раздражающей заботой. Арс выдыхает, отворачиваясь к дороге. На кладбище — тихо и почти нет людей. Цветы продают около входа — они такие раздражающе-яркие, праздничные, что Арсений невольно отворачивается, бросая короткий взгляд на Антона — беззвучно спрашивая: покупаем, нет? — Терпеть не мог эту херню, — Шаст указывает на цветы. — Пойдем. Он не говорит, кто не мог терпеть. В этот день имя Яна Антон не называет, словно боится произнести его вслух, обнажая скорбное не-существование его в этом мире. У входа на кладбище, еще не зайдя на его территорию, Антон останавливается. Арсений уже заранее вглядывается в аккуратненькие памятники и совсем новые могилы, с кучей венков и черными, плавно скользящими по ветру лентами. Антон на кладбище не смотрит — отворачивается, наоборот, достает сигареты и закуривает, прикрывая глаза. На вопросительный взгляд Арса поясняет: — Там нельзя курить будет. Арсений безвольно стоит рядом, смотря себе под ноги. Он не умеет поддерживать. У него нет для Антона слов. А Шаст спокойный какой-то. Отрешенный, оцепенелый, но с неумолимой уверенностью во взгляде, и уверенность эта — обреченная. Арсений снова тянется рукой к волосам, зачесывает челку, лишь мельком бросая взгляд на Антона — и тот вдруг улыбается — совсем незаметно, одними уголками губ, чуть приподнимает их, чуть сглаживается отпечаток горечи на лице, почти неощутимо проскальзывает что-то теплое в глазах — не душное, не тяжелое — мягкое и весеннее, хорошее, простое и искреннее. Антон смотрит, как Арсений тянется к своим чертовым прядям, никогда не стоящим на месте так, как хочется, тянется и поправляет их, — и его взгляд меняется. Меняется на ничтожную долю секунды — не уловить, не выцепить, не схватиться — лишь смотреть, как оно тает под пальцами, уносясь прочь. Лишь смотреть и тянуть беспомощную руку к резко меняющемуся лицу. Антон докуривает, Арсений спрашивает максимально тихо: — Пойдем? Шаст кивает только, выбрасывает сигарету в мусорку и прячет руки в карманы. Арсений плетется чуть позади, на полшага буквально, позволяя Антону вести самому. А Шастун идет, смотря только себе под ноги, но все равно каждый раз сворачивая в нужном месте — и Арсу немного страшно на это смотреть. Кажется, что они сейчас заблудятся на этом чертовом кладбище, что потеряются, свернув не туда, и останется только, что безвольно оглядываться на тонкой дороге, не зная, куда идти. Антон кулаки в карманах сжимает — еле заметно, но Арсений отмечает это про себя и бьется о свое огромное, бесполезное желание помочь. Нечему здесь помогать. Дима правильно сказал — это навсегда останется болью Антона намного больше, чем их общей. Шаст почти незаметно прикрывает глаза — жмурится на секунду буквально, и от этого жеста Арсению хочется провалиться. Антон говорит, собравшись с силами и пытаясь отвлечься: — У него здесь отец лежит, он погиб, когда Яну десять было, — Шаст снова сворачивает, идет прямо, мимо невзрачных могилок, чуть касаясь пальцами спин скамеек — холодных, кованных, со слезшей краской. — Подхоранивали. Его родители вообще против были, чтобы в крематорий везли, но…. Ян сам хотел. Говорил это как-то, далеко не раз, ну вот и. Шаст замолкает посреди предложения. Смотрит куда-то, чуть замедляя шаг. Тропинки узкие. У них не получается идти рядом, Арсений шагает за ним след в след, и когда Антон говорит — ему приходится слегка повышать голос — так, что каждая интонация прозрачна. Поэтому когда он продолжает — Арсений слышит легкую дрожь.  — Гроб закрытый был. Арс тянется к нему рукой, но одергивает себя в последний момент. Арсений не знает, что делать. И это вдруг давит похлеще всей его собственной жизни — это бьется о тело, помечает его беспомощность гематомами и обрушивается на голову огромным, розящим ударом. Больно. Обидно. Тоскливо. Душно. На улице, внутри, посреди грудной клетки, — душно. Так, что охватывает паника и желание сбежать. Антон останавливается — немного резко, так, что Арсений чуть ли не утыкается ему в спину, инстинктивно кладет одну ладонь на чужие лопатки — и уже не может убрать руку — Уже нельзя убирать, потому что Антон еле-еле подается назад, почти неощутимо, как огромное вековое дерево покачивает своими ветками во время сильного ветра. Так невесомо, так быстро, так болезненно — холодок слабости, с которой не может справиться, — желание чувствовать Арса рядом, потому что одному ему — слишком больно. Арсений поддерживает случайно, но крепко. Могилка абсолютно обычная, невзрачная, непримечательная — почти незаметная. Первое, что отмечает Арс, — это фотографии и какую-то не слишком яркую, но очевидную похожесть Яна с отцом. — Блять… Антон выдыхает это шепотом, беспомощностью, личной трагедией, режущей колкой скорбью — выдыхает, делая шаг вперед. Арсений убирает руку. Антон садится на эту скамейку, забирается на нее чуть ли и не с ногами, как-то максимально сжавшись, делая свое присутствие незаметным и неощутимым. Арсений садится рядом. Они еле-еле касаются плечами. Антон сжимает старые доски пальцами, смотрит невидящим взглядом, и что-то внутри назойливо, сильно тянет, ком в горле и ужас понимания в глазах. Трепещется тяжелое чувство прямо под кадыком, не давая вдохнуть. Отдает каждый нерв иллюзорной болью, натянутый и напряженный, еле сдерживающийся, чтобы не порваться от переизбытка полузабытой скорби. Антон ничего не говорит. Поздно уже разговаривать. Не услышит. Остается только смотреть на жалкое подтверждение чужого существования в этом мире — невысокий памятник с фотографией. Смотреть и не чувствовать ничего физически — тела своего не чувствовать, ни дыхания, ни сердцебиения — ничего. Только оглушающую пустоту посреди огромного коридора воспоминаний. Болит — всё и ничего одновременно. Антон закрывает глаза, открывает их снова. Не знает, что делать с собственным бессмысленным нахождением здесь — тихим и скорбным, бесполезным и памятным, тяжелым и удушающим. Не знает, куда смотреть, потому что на фотографию — режет, мимо — бессмысленно. Поэтому и смотрит — на Арса. А тот делает самое правильное в этой ситуации — молчит. Он чувствует себя неудобно, Антон это знает — и в другой ситуации он бы отступил, не настаивал, но сейчас Шастун уязвлен намного больше, чем Арсений, и ему нужна поддержка — вот такая вот, молчаливая, тихая, знакомая. Антон все-таки пересиливает себя — возвращает глаза к аккуратненькому надгробью, смотрит на фотографию — боже, они ведь с его матерью еще ее подбирали, — и накрывает. Накрывает осознанием того, что это пройденный путь. Что Яна нет — больше двух лет как нет в этом мире, а Шастун только сейчас находит в себе силы, чтобы попрощаться. Человек, научивший его подниматься, ушел, оставив Антону целую дорогу впереди. И так глупо было на ней останавливаться. Антон каждый день его вспоминает. Антон каждый день по нему скучает — кажется, что они еще столько не обсудили, Шаст еще так много от него не узнал, не выучил, не перенял, не понял — у их дружбы должно было быть больше времени. Антон делает один глубокий вдох, закрывая глаза. Арсений поджимает губы, вдыхая вместе с Антоном. Для Арса находиться здесь, оплетенному беспомощностью, невыносимо. Антону хуже. У него — самые яркие моменты в жизни перед глазами, выщербленные на невысоком памятнике. Плакать — не стыдно, но у Шаста не получается. Он даже не уверен, что хочет — потому что это первый из тех десятков раз, когда он приходит к Яну на кладбище — и его не выворачивает наизнанку. Он словно маленький мальчишка, лет так двенадцати, с разбитыми коленками и растрепанными волосами — чумазый, неопрятный, в рваной одежде — держит яркие шарики, смотря через них на солнце. Щурится, пытаясь заслониться от света, сжимает в ладони тонкие ленточки, намотанные на руку, тянет их на себя, когда ветер усиливается, — кожа у него на ладонях нежная, совсем еще детская, шарики мотаются из стороны в сторону, пытаясь вырваться, — а он, упрямый ребенок, взявший самую красивую игрушку, — не отпускает. С тонких запястий и кровь уже, и болит невыносимо, и солнце больше сквозь шары не светит, а он все держит, обматывает несчастную ручку, размазывая по щекам слезы, упирается в землю, тянет на себя. Эти шарики не его — он нашел их, гонимых по ветру, любил, оберегал, смотрел сквозь них на мир, и тот становился красивее — а теперь не может смириться с тем, что их нужно отпускать, — тянет на себя, прижимая к груди тонкие руки, пачкает одежду и падает на землю, моля не забирать то, что ему не принадлежит. А потом — вдруг видит впереди лес — сосновый, большой, уютный, такой яркий и летний, зеленый, с папоротником у тонких и длинных деревьев и черникой под ногами. Тот самый лес, который раскидывается на долгие километры вперед и под своей кроной дает приют тем, кто готов идти. Маленький двенадцатилетний мальчик с разбитыми коленками и доброй улыбкой расслабляет свою руку — разматывает тонкие ленточки, отпускает их, разжимает окровавленную ладошку, смотря, как шарики взмывают в воздух — уходят от него стремительно, быстро, неумолимо, безвозвратно — он их теперь ни за что не догонит. Мальчишка с разбитыми коленями смотрит на совсем уже мелкие точки в небе — если не знать, что это те самые шарики — никогда не разберешь, — смотрит и помнит их красоту, и жалеет о своей радости, когда они были рядом с ним, и думает о том, как красиво через них смотрелось солнце. Но шарики теперь в небе, а у него не болит рука. Мальчишка щурится, смотря на большой огненный шар, — если выцепить тот момент, когда он прячется за мохнатым облаком — можно тоже рассмотреть красоту. А главное — у него теперь не болит рука, его запястье не ноет отравляющей болью, не режет ладонь — он чувствует себя легко и свободно, как те шарики, которые поднимаются высоко, когда их ничто не держит. Антон медленно выдыхает. А потом абсолютно спокойно поднимается со скамейки — садится на корточки и начинает убирать опавшие листья — летом их совсем немного, но сквозь плитку на могиле уже осторожно проклевывается трава — Шаст вырывает и ее тоже, слыша тихие шаги сзади. Арсений присаживается рядом — и молча начинает помогать. У Антона дорога перед глазами — уходящая в тот самый лес, в эпицентр, к новому и неясному, и сердце трепещет в свободном ритме, и воздух у него в легких меняется с пыльного, душного, городского — на чистый. У него на обратной стороне век выбита дорога — символ непрекращающейся жизни и вечных возможностей, и он теперь идет по ней — не оглядываясь, но храня нежную память. Цепляясь за очередной пучок травы уже грязными пальцами, Антон смаргивает выступившие слезы — теперь не скорбные — такие появляются, когда с шеи снимают тяжелую цепь, дав волю, о которой страдалец перестал мечтать. Антон поднимается, подходя к памятнику. Когда он говорит — голос тихий, еле слышный, не для живых: — С днем рождения. Касается ладонью надгробья — так легко, будто бы хлопнул по плечу. — Давай, дружище. И уходит. Медленно пробирается по тонкой дорожке, не оглядываясь, касаясь пальцами старых скамейных спинок со слезшей краской, нагибается, проходя под деревом, мнет своими кроссовками траву. Арсений все так же идет сзади, молча, не говоря ни слова, смотрит Антону в спину и пытается понять, что в нем поменялось. Не понимает, не может выделить что-то конкретное, материальное, за что получилось бы ухватиться, — просто Антону теперь не душно, даже несмотря на летнюю жару. С кладбища выходят в молчании, уже на главной дороге начиная идти рядом, плечом к плечу, и Арсений замечает, что Шаст с каким-то абсолютным спокойствием смотрит по сторонам — его взгляд не отрешенный, не потерянный — он здесь, рядом с ним, с Арсением. Даже в машину садятся одновременно, с громким хлопком закрывая двери. Арс не заводится — смотрит на Антона, ловит его взгляд и натыкается на робкую улыбку — больше неосознанную, неспециальную. Арсений снова поправляет челку — и почти незаметная улыбка Шаста становится четче. Антон говорит — тихо и спокойно: — Не хочешь в лес какой-нибудь съездить? Там погулять. Арсений думает, что его лес уже давно в глазах Шаста. — Поехали. Он не может позволить себе не согласиться. Антон смотрит вперед, на дорогу, на далекие дома — смотрит с каким-то неявным удивлением, словно замечает их впервые. Переводит взгляд на Арса — и ударяется о неясное осознание. Антон видит его четче, ярче, красивее, искренне — замирает весь с перекрытым дыханием, потому что Арсений — рядом, такой, которого он никак не мог рассмотреть до конца — такой, каким и был всегда. Каждый день ему улыбался, пока Антон, державший весь мир за тонким полотном своей печали, не мог уловить всё то, что Арс вкладывал в свою улыбку. И всё вокруг расцветает — распускается, окрашивается, ныряет в солнце — и родинки на лице Арсения, и волосы его, и красная нить на запястье, и глаза — цвета становятся ярче и воздух чище, и после каждого вдоха у него все больше и больше сил. Они снова попадают в пробку. Антон самостоятельно открывает окно — высовывается, смотрит на длинный хвост машин и вдыхает летний воздух. Лето буйствует, играет, раскрашивает мир неаккуратными мазками и — хорошо. Антон уходит. Отпускает свои шарики в небо — и идет туда, где его ждут. И — уходя — замечает целый мир.