На самом западе Техаса

Арсений уходит с работы. Увольняется. Просто в один из дней начальник сам зовет его к себе и говорит, чтобы к концу недели принес ему заявление по собственному желанию. Арсений не верит своим ушам. Стоит посреди кабинета, смотрит на большого тучного дядьку с какими-то всегда жесткими чертами лица — смотрит и медленно растягивает губы в улыбке. Забывается вся злость, все маты, которыми бросался каждый раз, когда ему отказывали — даже его устоявшееся, укрепившееся недовольство собственной работой пропадает — потому что это уже пройденный этап. Этого уже нет — его освобождают, он волен идти, он может собирать вещи, черт возьми, это лучший октябрь в его жизни — Арс истуканом стоит посреди кабинета, сжимая пальцы и пытаясь найти силы на ошеломленный выдох — получилось. Вышло. Срослось. Выигралось — что еще, Арсений не может перестать улыбаться, у него в теле — поразительная, вырывающаяся легкость, его ничто не держит, и все вокруг понимают, что ему пора, — мир не жесток, не безразличен, порой люди улыбаются и помогают, и Арс не находит в своем сердце ни одной жалкой причины злиться на начальника, который так долго его мурыжил, все становится поразительно легко и радостно, настолько чисто, так свободно — У него ноги не слушаются, дыхание сбивается, и никак не получается расписаться, поставить собственные инициалы — рука еле заметно дрожит от радости, и набатом стучится в голове пронзительное «боже, это закончилось». Он пожимает руку главного, не переставая улыбаться, благодарит, видит, как его жесткие черты лица еле заметно, на долю секунды сглаживаются, — они прощаются без злости, почти избежав серьезных конфликтов — и только легкая досада в глазах уже бывшего начальника напоминает, что это расставание не по обоюдному желанию. Арсу нет до этого дела — ему можно уходить, его ничто не держит, он от этого увольнения получает намного больше, чем фирма теряет. У него впереди прекрасный путь. Он впервые за долгое время закрывает дверь уже приевшегося кабинета без злости — и когда делает первый шаг к своему бывшему рабочему месту — поражается, насколько же легко он дался — как и все последующие шаги. Сережа все понимает первым. — Да ладно! — Ага… — шепчет Арс. — Представляешь? Матвиенко улыбается — почти не грустно, без печали на лице, он уже давно готов прощаться с Арсением, и выверенное повседневное спокойствие Сережи ударяется о взгляд Арса… Серый думает, что оно того стоит. Их почти угасшая дружба, нервы, непонимание, разные дороги, взгляды, другие стороны — все туда, на алтарь его улыбки. Матвиенко вырастает в жизни без лучшего друга — и это оказывается не так страшно. Он Арсения отпускает — и помогает собрать ему вещи со стола, вытряхивает старые папки, находит образцы некоторых отчетов, которые месяц назад нужны были позарез — и ничего страшного не происходит, пока Арсений так радуется. За столько лет работы у Арса накопилось дохрена вещей на столе, в полках, выдвижных ящиках, они находят полузабытые безделушки, запасные рубашки, запонки, два галстука, которые Арс почти не носит, — снова делают его рабочее место безликим, никому не принадлежащим, и на ничтожное мгновение у Арсения проскальзывает легкая жалость в глазах — что с ним теперь будет? Кого возьмут на его место? Тот, новый, которому эта работа, может, будет по душе — что он повесит на стену за спиной, что положит в ящики, как обозначит свое присутствие здесь, о чем будет думать, сидя в кресле? Арсений качает головой — это все неважно. У него своя жизнь, в которой не нашлось места этой работе. Сережа смотрит на него с какой-то щемящей нежностью, по-доброму улыбаясь каждый раз, когда Арсений облегченно выдыхает, снова осознав, что все закончилось — для него теперь все дороги открыты, обстоятельства наконец развязывают ему ноги. Сережа шутит — и Арсений смеется. Поразительно, что может сделать с человеком одно событие — Арс расцветает, оживает — это его огромная победа, его личная, вытащенная, завоеванная и взятая у жизни победа — его не первый, но такой значимый шаг. Арс выдыхает и снова не удерживается — закрывает лицо руками, шепчет тихое: — Черт возьми… Сережа мягко хлопает его по плечу. Он теперь точно знает, что Арс на верном пути — и оно всё того стоило. Всё, черт возьми. Даже самое болезненное. — Сереж… Говорит тихо, нечетко, счастливый, довольный, свободный, ошеломленный будущим, пораженный тем, что ждет впереди, — стоит на могиле собственной бесполезности и зарывается в волосы рукой, выдыхая. Он не просто убирает вещи со стола — он убирает ненужное из своей жизни. Сережа помогает донести коробки с вещами до машины. Арсений доходит до того, что ни с кем, кроме Матвиенко, не прощается. На улице уже холодно — конец октября выдается совсем не дождливым, но поразительно морозным, и Арс кутается в пальто, поднимая воротник, куртка Сережи вообще расстегнута, замо́к весело бьется о молнию, разнося по тихой парковке еле слышный звон — который смешивается с шарканьем подошвы об асфальт и громкими вдохами. Все живет, все предвкушает, отзывается на их радость и подхватывает ее ветром. Холод Москве к лицу. Арсению хочется выбросить эти коробки в мусорный бак около офисов — он не хочет ничего забирать, ему ничего от работы не надо, — но Сережа кладет их в багажник, пока Арс заводится. У Матвиенко какой-то спокойный взгляд, с легким радостным смирением под ресницами — простым и искренним. Сережа понимает: Арсений уходит. Не просто с работы — из его жизни. Жалко? — да. Правильно? — абсолютно. Пусть идет, счастливой ему дороги. Арс включает печку в машине и выходит, захлопнув дверь, чтобы тачка прогрелась. Матвиенко закрывает багажник и поворачивается к нему — смотрит, чуть подняв голову: Арс становится совсем рядом и точно так же смотрит в ответ, рвано выдыхая облака́ пара — они не знают, как попрощаться. Пожимают плечами, мнутся, неловко улыбаются и отводят взгляд — и всё это за несколько жалких секунд — дают отсрочку неизбежному, подбирая слова. Сережа поправляет свой хвостик, затягивая резинку потуже — пока Арсений ловит это его движение и еле заметно улыбается — не с прощальной вежливостью, а так, будто видит что-то знакомое, почти родное и трогательное, и Сереже приятно знать, что они расстаются с такими чувствами — без злости, без обиды, без отчаяния. Арсений кивает чему-то своему. Сережа говорит, ловя его взгляд: — Удачи, Арс. Она тебе понадобится. — Спасибо. Они сцепляют руки, обнимаются, хлопают друг друга по плечу — и сжатые ладони упираются в грудные клетки, бьются о ребра через ткань рубашек, сквозь так и не застегнутые куртки — и объятие это длится лишь на ничтожное мгновение дольше, чем все их прошлые. Оно не ставит точку — им незачем друг от друга бежать — оно очерчивает новый абзац в их жизнях — тот, где бывший лучший друг будет появляться изредка и никогда не займет главную роль. Сережа знает Арса — восемь лет так просто не сотрешь. Знает, что будет лишь мешать ему на пути, что ему самому в другую сторону, что Арсения с ним в последний год связывала лишь работа — знает, что не сможет его вытащить и повести — Арс его покидает, бросает, избавляется от него, отрывает от кожи, морщится от боли и идет дальше. Матвиенко улыбается — пусть идет. Счастливой ему дороги. Арсений делает небольшой шаг назад, но так и не отворачивается. — Если что, — говорит четко, перекрикивая ветер, — ты можешь на меня рассчитывать. В любое время. — Это и тебя касается, — кивает Сережа. — В любое время. Арсений не был охуительным другом. Он не всегда вытягивал, не всегда помогал советом, далеко не каждый раз говорил правильные вещи — спотыкался в дружбе точно так же, как и в других человеческих отношениях, лажал и делал по-своему, порой был эгоистом и многого не замечал — Арсений никогда не был охуительным другом — но он хороший человек, и Сережа это знает. И поэтому позволяет им разойтись. Перестает удерживать то, что должно двигаться вперед. Арс кусает губы, все еще не находя слов, — Матвиенко сжимает пальцами замок расстегнутой куртки — и когда прощание затягивается уже слишком надолго, Сережа говорит: — Давай, Арс. — Пока, — кивает Арсений. И делает еще один шаг назад. Сережа тоже отходит — спиной. — Пока, дружище, — бросает Матвиенко, разворачиваясь, последним взглядом ловя поднятую руку Арса — доверчивая открытая ладонь и теплый взгляд. Сережа запоминает его такого: уходящего, улыбчивого, с растрепанной от ветра челкой, с высоким воротником расстегнутого пальто, мягким, спокойным взглядом и поднятой рукой — теперь, в воспоминаниях, Арс всегда будет с ним прощаться, маша ладонью. И что бы ни случилось, какую бы боль они друг другу ни причинили, сколько бы обидных слов они ни сказали, — Сережа его прощает. Сережа все равно его прощает.

***

Арс не уезжает сразу — смотрит в зеркало заднего вида, как Матвиенко уходит с парковки, как наконец застегивает свою куртку, сует замерзшие руки в карманы и поднимает плечи, втягивая голову. Арсений смотрит на него — и тянет внутри что-то, не болезненное, не режущее, так, тихая грусть, легкая печаль, светлое прощание — Арс в полном спокойствии делает один глубокий вдох. И мягкое, легкое возбуждение заполняет тело, подрагивают кончики пальцев и окрыляющая радость селится в голове — он уезжает от офисного здания, ни разу на него не оглядываясь — только на Сережу — уезжает без жалости, без страха, лишь с легким волнением от чего-то нового и хорошего. Застывает на первом же светофоре, закрывая глаза, не в состоянии подавить глупую улыбку, назойливо ползущую на лицо, пробивающуюся через выверенное спокойствие — лишь сейчас, добровольно уйдя с работы, Арсений осознает, как много она значит в жизни — как способна отравлять, сдерживать, демотивировать, тянуть на дно, заставляя молча смириться, — отнимать последние силы и ничего не давать взамен. Он теперь легок и свободен. Он давно себя так не чувствовал — когда на шее нет привычного тянущего груза — когда в теле столько сил, когда все на земле зеркалит радость, и вдруг замираешь, понимая, сколько же дорог впереди. Сколько выбора перед глазами, сколько времени, возможностей — бери все, пробуй, бросай, делай что хочешь, главное не останавливайся, не опускай чертов взгляд под ноги, там ничего нет. Арсений открывает глаза. Ему уже горит желтый, дорога вырывает его секундный отдых из-под ног — зовет вперед, дальше, к новому, туда, где он еще не был, где не попробовал, не ощутил чужого ветра, не прикоснулся к незнакомой траве — у него впереди еще столько времени, возможностей и сил. Светит где-то там его солнце, прячась за бетонные стены многоэтажек. Октябрь холодный, Москва дождливая, погода ветреная, а взгляд у Арса — весенний и улыбка совсем беспечная и счастливая.

***

Антон выдыхает, стирая пот со лба ладонью, — эта тачка никогда не поедет, пока они с хозяином не договорятся на нормальный ремонт, а не его видимость. У него руки ноют, слегка раскалывается голова и мышцы болят почти все время — Арсений даже замечает, что он слегка подкачался в этом своем сервисе. Антон смеется — конечно, поразбираешь десять раз тачку, таская туда-сюда диски и перекатывая шины — и не так раскачаешься, это он еще держится. Антон чуть отвлекается, зовет Макара — парня, с которым они за все время работы подружились больше всего, — просит принести ему воды и нужные инструменты. Конец октября выдается холодным, поэтому Макар ходит в большом вязаном свитере под комбинезон — и в первые десять минут работы торжественно клянется Антону, что не заляпает его. Шаст смеется, выхватывая из рук Ильи кружку, — и молча показывает пальцем на грязные рукава. Тот чертыхается, закатывает их до локтей, Антон с улыбкой качает головой — все равно не поможет, чувак. Илья уходит договариваться по поводу нужных деталей, оставляя Шаста одного. Тот снова принимается за работу — клиент хочет сэкономить, но не устранить проблему — стоило только пригнать тачку, как он начал придирчиво осматривать ее вместе с Антоном, лез под руку, мешал — Шаст как мог считал до десяти и спокойно объяснял, что половина деталей — разъебаны, расшатаны и изношены, и никак не получится их сохранить, только заменять. Антон изо всех сил пытался уговорить чувака на компромисс — хуй с ними, оставляем эти мелкие проблемы, они еще стрельнут, но вот остальное надо менять, и как можно быстрей — клиент качал головой, елейно улыбался и говорил: — На деньги меня развести хотите, знаю я эти ваши сервисы… еще поезжу. Антон молча закатывал глаза. За два года он уже успел отвыкнуть от абсолютно разных людей, которые к ним приходят, плюс машины — все еще не его профиль, и с ними он работает не до конца уверенно, но все с тем же удовольствием. Антон выдыхает, чиня то, на что они все-таки договорились. Клиенты бывают разные — на него уже и матом орали, и обвиняли в полном неумении что-либо делать, и говорили, что слишком молодой, делали вид, будто разбираются лучше, мешали работать — бывало всякое, Антон привык, относился спокойно — Научился абстрагироваться, не обращать внимание, порой обрывал резкими фразами типа: — Если мы не сделаем так, как я говорю, — тормоза откажут меньше чем через месяц. Или же: — Мы заказываем только такие и по такой цене. Если вас не устраивает — наш сервис не единственный. Антон почти не терял клиентов. Слишком наглые его не любили, но ключи от машины оставляли. Бывало, конечно, когда люди действительно уезжали в другой сервис — но редко, Антон прекрасно знал: у них неплохие цены, и дерьмовые запчасти заказывать никто не будет — все-таки репутация важнее легкого заработка в долгосрочной перспективе. Антон нашел для себя идеальную схему поведения с клиентами: общение со всеми он начинал вежливо. А дальше — как пойдет. Даже не самая постоянная работа с людьми изматывает, отнимает много сил. Шаст выстраивал свою жизнь охуенно — зависал с новыми знакомыми в барах после работы, много шутил и улыбался, плевал на неудачи, учился чему-то новому, изучал строение автомобиля вдоль и поперек: сезон мотоциклов уже закончился, и его, чтобы не терять работника, попросили перейти на машины. Антон тянул — иногда, с таким отчаянием, перекинув невидимый трос, сотканный из чистейшего упорства, через плечо, тянул всё, что ему подкидывали — любую работу, любые сложности, заваливался с книгами по автомобилестроению и всякой технической литературой домой, разбрасывал ее везде, уходил курить на балкон в одиночестве, выкроив себе время на перезагрузку, пахал, пахал и еще раз пахал. Учился — работать, и главное — учился отдыхать. Отдых он находил рядом с Арсом. Минимум час времени до того, как пойдут спать — минимум час просто рядом, не обязательно в разговорах, но почти всегда в них, — минимум час на то, чтобы почувствовать себя защищенным, нужным, в безопасности. Минимум час на доверие. На рассказы, поцелуи, секс, касания, взгляды, открытые мысли, обнаженные нервы, назойливые проблемы. Минимум час — и пока он не закончится — никто из них не ляжет спать. Этот час держал Антона на плаву даже в самые тяжелые дни. Конечно, в основном времени вместе они проводили гораздо больше. Но те шестьдесят минут — константа, якорь их отношений, самое громкое, самое четкое подтверждение. И совместное утро: чтобы вместе ждать, когда закипит чайник, когда соседи выключат ебаную дрель, когда приготовится яичница и стрелка поползет к шести — половина, знак того, что надо выходить. Арсений не всегда забирает его с работы, но всегда подвозит — и то не до конца, Шаст выпрыгивает на пол-остановки раньше, чтобы Арс не заезжал, не сворачивал, ехал бы в свою сторону по главной дороге и не выебывался. И когда, после такого совместного утра, пусть даже проведенного в легкой перепалке, Антон общается с клиентами — ему похуй. Ему реально похуй на то, как на него смотрят, похуй, когда попадается совсем уж заносчивый мудак или реальная стерва — он спокойно переносит негатив, не пропуская его через себя. Он над этим работал, осторожно выверяя свои эмоции, не позволял себе закрываться с теми, кто пришел за помощью и остался вежлив, Антон даже в самые сложные дни не позволял себе не улыбнуться спокойному, дружелюбно настроенному человеку — выдавливал из себя остатки хорошего настроения — и каждый раз получал взамен больше. Учился подпитываться энергией от добрых людей, от короткого общения с ними и того спокойствия, которым они делились друг с другом, обсуждая проблему. И пять хуевых клиентов окупались одним хорошим. Ему не было похуй на всех — иначе его любовь к работе можно было бы хоронить — только на тех, кто пришел ругаться. Антон учился осекать людей. Не давал их злости разгореться, не давал переходить на личности, не позволял пренебрежительно относиться к своему профессионализму. Получалось — не всегда. Но со временем все чаще и чаще. И тратя силы на чужой негатив, на постоянные перепалки и клиентскую склочность, он знал, что впереди его ждет более увлекательная работа с машинами, а потом — вечер с тем человеком, которого он выбрал полгода назад и которого выбирал бы каждый день. Это круговорот долгосрочных вещей в жизни, и совсем нельзя, чтобы хоть где-то постоянно было плохо. Антону хорошо на работе и хорошо дома. И когда где-то его «хорошо» проседает — у него есть возможность уйти в другое место и отвлечься, подумать, осознать — найти решение проблемы, выйдя из ее эпицентра. Шастун мельком смотрит на часы: совсем скоро можно будет выбраться покурить, а пока — море недоделанной работы и полуживая тачка под его руками. И все на своих местах. Постоянного восторга тоже нет — он же не машина, чтобы все время радоваться. Но даже в самые хреновые моменты его держит одна простая мысль: он занимается тем делом, которое любит. Он лезет под капот, чихает, оглядывается на разговаривающего по телефону Макара — и ловит спокойствие за хвост. И держит у себя в руках. Машина тарахтит и заводится через раз, но прогресс есть — по сравнению с началом дня. И это радует точно так же, как и легкая тянущая боль в мышцах, как ясная голова, охуенное чувство нахождения именно в этом моменте, какая-то чистая и яркая осознанность — он не плавает в своих мыслях, прокручивая их в голове раз за разом, он не думает над чем-то, что не успел сделать, ни о чем не жалеет, не злится, не вспоминает прошедший диалог — он здесь, там, где находится. Когда он чинит машину — он думает о машине. Это ставит многое по местам. Раскладывает по полкам мысли, дает отдохнуть даже на работе, вносит в голову порядок — и все его состояние, само по себе, улучшается. Разве что Арсений отвлекает. Ближе к вечеру пишет, дурак, без объяснений: «Ты скоро домой? У меня такиииие новости» А какие — не говорит. Антон отвечает, к скольким примерно освободится — и их общение прекращается. Забирать с работы его никто сегодня не будет. Ну и хрен с ним. Антон только успевает открыть дверь — запасными ключами Арса, уже полностью отданными ему, уже не безликими, теперь — с брелоком, весело звенящим в рюкзаке, — как Арсений просит его спуститься. Говорит: — Помоги коробки занести. Антон не ебет, какие коробки, но спускается, проигнорировав лифт, и видит его — довольного, улыбкой своей светит, рубашка на первые пуговицы расстегнута, пальто нараспашку, волосы взъерошены — и вид у него совсем ребяческий какой-то, невзрослый, свободный, беспечный и яркий — стоит возле машины, руки открыты, будто обнять хочет. — Что у тебя случилось вообще? — спрашивает, подходя ближе. Арсений сначала смеется — открыто, негромко, чуть голову запрокинув. А потом говорит: — Я с работы уволился. Антон сразу верит. Шаст не удерживается — до Арса он добегает, влетает в него, чуть не валит с ног, обнимает, как-то совсем без нежности — с вырывающейся яркой радостью, что бьется вместе с бешеным сердцем через одежду, ударяясь о чужое тепло.  — Охуенно-то как… — шепчет, вдыхая его запах — и держит, держит в своих руках, отпустить не может, пронзенный искренностью. — Пойдем за шампанским, что ли. Идут — и за шампанским, фруктами, шоколадом — заодно и за молоком, яйцами, вермишелью и хлебом — и все это время от Арсения невозможно оторвать взгляд — Антон хренеет от того, какой же он красивый, как у него горит что-то внутри, бьется пламенем, вырывается сквозь глаза его — бодрое, счастливое, свободное. Антон не мог ему этого дать — лез своими пальцами под веревки на его запястьях, ослабляя, чтобы не жгло кожу так сильно, но перерезать, прекратить все — не мог. Смотрел, как тот приходит домой и выдыхает разочарование от прошедшего дня, скидывает с плеч неудачные попытки, стягивает с ног провалы, пряча за мягким изгибом губ усталость — и вот он — его Арсений — на ближайший час. Антон бы многое отдал, чтобы ему помочь — да только не сошлись они с жизнью деньгами — валюта разная, та, что в руках у Шаста и та, которую требует чертов начальник Арсения. Антону никак его не защитить — поэтому лишь был рядом, отвлекая. Таскал на прогулки, в кино, заставляя хотя бы на пару часов в сутки поверить, что может же быть всё так, как ему хочется, — что он не заслуживает постоянных отказов. Арсений эту помощь принимал — и был благодарен ей настолько, что так и не смог найти слов, говоривших об этом сполна. Антон его благодарность видел во взгляде, в заботе, в касаниях — и это грело, давало силы на следующий раз, показывало, что все не зря, что он не впустую старается. Для Антона это было одним из самых сложных принятий в его жизни: понять, что он не в состоянии решить все проблемы дорогого ему человека. Даже самые охуенные отношения не смогут защитить абсолютно от всего. У Арсения — въевшаяся в запястье бечевка реальных проблем за стенами квартиры и их собственного уюта, и Антон находит в себе силы дать Арсу бороться самому, не виня себя за то, что не может помочь. Арсений справляется. Антон зарывается пальцами в собственные волосы, прикрывая глаза. Они едут домой, слушая негромкую музыку, и Шаст жмурится от огней вокруг, проносящихся мимо, сливающихся в один длинный освещенный путь — легко на сердце, грудную клетку наконец не сдавливает что-то иллюзорное. Смотрит на Арсения, нервно облизывающего губы, — тот вдыхает глубоко, громко, моргает несколько раз и не отрывает глаз от дороги — так, будто ничего не видит перед собой. Антон кладет руку ему на колено — ведет пальцами медленно, ласково. Взгляд Арса становится осознанней. — Что ты теперь собираешься делать? — спрашивает Шаст. — Отдохну пару дней, — пожимает плечами Арсений. — Мне… привыкнуть надо, что ли. До сих пор не могу поверить. — У тебя получилось, Арс. Арсений улыбается. — С первой важной победой. Не сиди они в чертовой машине — Арс бы его поцеловал. Вечером автомобилей дохрена, так что у Арсения даже посмотреть в сторону Шаста не получается — только пальцы его на колене чувствуются — и как ведет он по ноге, чуть выше, до середины бедра — а потом снова руку к колену возвращает. Временами Шастун такой нежный — что у Арсения не хватает сил, его сжавшееся от легкого покалывающего чувства сердце рвется к нему в ладони — трепетным мелким воробьем греется рядом с чужим теплом, Арс не выносит его — зажмуриться хочет, застыть, пораженный, что можно так — что один человек, который раньше бухал при каждом удобном случае, который нихрена не хотел — может быть таким для него, Арсения. Арс выдыхает, Арс его хочет, Арс хочет хотя бы немного успокоиться — у него после увольнения будто все чувства обострились — и столько всего он замечает вокруг, столько всего отыскивает внутри себя, прислушивается к тому, что бьется о грудную клетку изнутри, пролазит через ребра — в нем так много есть на самом деле, в нем так много жизни, эмоций, чувств, желаний — оно все рвется наружу, переполняет, стучится и радуется — Арсений отпускает все это со следующим выдохом. Остается только рука Антона на колене и вечерняя дорога перед глазами — та дорога, которая ведет домой. У них получается что-то типа романтического вечера, без свечей, на кухне, с приглушенным светом из коридора и разговорами, какими-то совсем дебильными шутками и смехом — Антон смеется громко, открыто, Арсений — зажмурившись. Коробки со всем барахлом, накопившимся почти за девять лет работы, одиноко стоят в коридоре, неразобранные, какие-то потрепанные и бесхозные, ненужные — и когда Арс проходит мимо них — радостное торжество огромным фейерверком взрывается в груди. Арсений смотрит на Антона — как тот улыбается, как его тень бросается на стену напротив, как он вертит свои кольца на пальцах, слушает его, зачесывает волосы, сглатывает — покурить хочет. Арс всегда замечает тот момент, когда Антону надо закурить, — он уже досконально это выучил, ни с чем не спутает, и греет душу, как Шаст продолжает слушать его, не уходя на балкон. — Кури здесь, — тихо говорит он. — Откуда ты… Антон замирает, Арсений улыбается, подмигивая. Им хорошо вдвоем. Об это разбиваются многие сложности. Антон достает из пакета только купленные сигареты, открывает пачку — и не идет за зажигалкой в коридор, к куртке — не хочет уходить с кухни, достает спички, прикуривает, смотрит на Арсения. Тот еле заметно улыбается. Он сидит на подоконнике, подогнув под себя одну ногу — свет из прихожей до него совсем не дотягивается, зато ночь за его плечами Арсу к лицу. Антону такой Арсений нравится до сбитого к чертям сердцебиения — вечерний, спокойный, чуть усталый. Когда перестает дергаться, активничать, куда-то спешить, постоянно что-то делать — застынет вот так вот, опершись спиной на окно, и светлый покой в его взгляде мешается с ночной осознанностью одного мягкого момента, выловленного посреди жизни. Такой он — особенный. Какой-то максимально честный. Антон кротко, украдкой смотрит на него, не в силах скрыть расслабленной улыбки. Арсений поправляет челку, осторожно ведет пальцами по лбу — а Шаст уже знает, каково это, когда его руки зарываются в волосы, притягивая к себе. — Блять, Тох, я теперь безработный, — говорит тихо, на полном серьезе, нахмурившись, будто действительно произошло что-то страшное. Антон смеется. — Это же хорошо, — говорит Шаст. — Да… хорошо. Антон кивает, затягиваясь. Пепельница осталась на балконе, и ему приходится стряхивать пепел обратно в пачку — пожалеет ведь потом. Но это все будет потом — а пока момент растягивается, переливается во времени, мягкий, теплый, уютный — и кончик сигареты еле-еле освещает часть стола, и дым — тонкий, домашний дым вьется над головой, касаясь песочных волос. — Расскажи, что чувствуешь, — просит Шаст, откладывая пачку на край стола. Арсений сначала тянется со своего подоконника небольшой кухни к ящику с тарелками — не дотягивается, поднимается со своего места, открывает шкафчик с еле слышным грустным скрипом — и молча, с ласковой улыбкой дает ему небольшое блюдце. Антон забирает, их пальцы встречаются, и у Арса они — холодные. — Не замерз? — спрашивает Шастун. — Спасибо. Пепел испачканным снегом летит на тарелку, покрывая дно. Арсений качает головой, возвращаясь обратно на свой подоконник — садится точно так же, подогнув одну ногу, — и через пару секунд Антону кажется, будто он никуда не ходил. Арс поправляет челку, осторожно ведя своими пальцами по лбу. — Такое чувство, будто у меня за стенами этой квартиры ничего не осталось, — говорит приглушенно, задумчиво. — Словно, ну, вот… всё, — он неясно взмахивает руками, замолкая. Арсений смотрит чуть потерянно, не решаясь продолжить — а потом вмиг отпускает себя — и говорит на выдохе: — Это так непривычно — сваливается неожиданная свобода, как снег на голову, и черт знает, что с ней делать. Я как будто только с института выпустился — опять такой же зеленый — и не знаю, куда идти. — Тебя ждут с распростертыми объятиями только дома. Арсений потрясенно выдыхает. — Оно же ни черта не стоило, Антох, — говорит тихо. — Вся моя работа — всё, что я делал там, как горбатился почти девять лет — оно ничего не стоит, вот просто ведь — ни-че-го. Пустое место посреди моей гребанной жизни. Арсений зарывается пальцами в собственные волосы, и взгляд у него потерянный, пронзенный ужасом осознания. — Я не могу поверить, что столько времени терпел эту херню. Столько… столько… блять! На одном месте, Антон, столько времени на одном месте, ненавидя его. Я такой придурок, честно. Я же до последнего сомневался, что только в работе дело. Да оно и не только в ней… но, блять, ну… Арсений не может собраться. Мыслей много — те крысами разбегаются по углам, мечась вдоль лобной кости, и злость грызет обиду, и новые силы тратятся на эту бессмысленную борьбу. Антону хочется сказать ему, что работа — сама по себе — сто́ит чертовски мало. Она вроде как обязательный атрибут к нормальному существованию, к способу раздобыть деньги и занять свой день — в ней вообще очень мало смысла, но много необходимости. И если уж реальность не подкидывает возможности ее избежать — то хотя бы не ограничивает в выборе. Антон видит: у него голова изъедена какой-то бесполезной обидой на себя самого и все происходящее, и Арсений делает самое страшное — тянет все мерзкие чувства за размазанную черту своей новой жизни. Вот притащит он этот мешок пограничных опасений на очередное место — вывалит его там, разбросав по рабочему столу, — и не поймет, почему ничего не изменилось. Шасту его держать надо. Сейчас — как никогда крепко. Антон не знает, что делать — то ли дать Арсению выговориться, то ли перевести тему. — Слушай, — мягко начинает Шастун. Арс поднимает на него взгляд, смотрит, чуть опустив брови, продолжая хмуриться своим мыслям. — Давай так: если ты хочешь полить свою жизнь, бывшую работу и себя самого грязью — делай это сейчас. Ори матом, бей посуду, стены, что угодно — только вышиби эту злость, чтобы не копилась. Антон ласково ему улыбается. Докуривает, тушит сигарету о блюдце и тянется за второй. Арсений молчит. Он не умеет так — один раз лишь сжимает кулак, бьет им в подоконник — достаточно сильно, и костяшки определенно опухнут — бьет и смотрит на свою ладонь, словно ответы на ней ищет, вырисованные линиями любви, жизни и чего-то еще. Вглядывается в переплетения собственных вен с какой-то детской, отчаянной обидой, будто искренне не понимая, где обещанное «легче». Антон не знает, что сказать. Арсений ударяет второй раз — и этот удар сильней. Ударяет, отнимает руку, смотрит на нее долго, нахмурившись — а потом поднимает потерянный и беспомощный взгляд на Антона. Не помогает — говорит одними лишь пустыми, разочарованными глазами. Шастун выдавливает из себя улыбку, медленно качает головой и ведет ладонями по своим ногам неосознанным нервным жестом — вниз до колена и вверх к бедру. — Ничего страшного, — говорит Антон. — Ничего страшного. Не всё выходит через агрессию. Девять лет не обнулишь одной вспышкой гнева — собственную потерянность не сотрешь даже высоким, значимым событием — не поможет ни смена обстановки, ни новые отношения, ни увольнение с работы — разве что все в совокупности, приправленное огромным, отчаянным упорством. Это долгая, изнурительная серая борьба с какой-то частью себя. Это шлифовка собственного духа — определение своих целей, желаний, своего нынешнего состояния и того самого, которого хочется добиться. Сложный, тернистый, отчаянный путь, где поначалу лишь натыкаешься на углы незакрытых гештальтов, скалываешь ногти о назойливые проблемы, душишь въевшиеся в голову модели поведения — и борешься с самим собой, пытаясь выйти победителем. Это страшно, больно, ненавистно и неизвестно — и Антону хочется лишь, чтобы Арс, пережив это все, сказал бы, что оно того стоило. — Не отдыхай, — медленно говорит Шаст. — Не надо. Начинай с завтрашнего дня работу искать. Наверное, это лучший вариант. — Кстати, как там твоя? — спрашивает Арсений. Ему проще перевести тему, и Шаст позволяет, дав фору на какое-то время. — Кошмар, Арс, — Антон качает головой. — Сегодня полчаса сидел придурком, думая, как спаять детали одни. В итоге позвал Макара, и он за пару минут справился. По книжкам ниче не понятно, — Шаст поправляет волосы, тихонько усмехаясь: — Это забавно, знаешь, мы с мужиками столько мотоциклов из говна и палок делали, а с тачками я порой так туплю, что самому почти стыдно. — Будет всё. — Конечно будет, куда ж оно денется. — Хороший у тебя настрой. Антон тихо усмехается. А потом все-таки повторяет: — Не отдыхай, серьезно. Задолбаешься. Это как… будешь сидеть дома, растить сомнения и неуверенность в себе. А потом перед собеседованием трястись начнешь, как я в первый день. А так — постоянно в боевом настрое, знаешь, всегда готов. Ты же не устал, верно? — Абсолютно, — пожимает плечами Арс. — Просто время нужно… осознать. — Здесь нечего осознавать. Ты наконец-то уволился. Завтра можешь спать сколько захочешь. — Да я тебя на работу отвезу. — Не надо меня отвозить. Спи. Ночь выходит ветреная. Шелестят где-то позади них последние неопавшие листья, мелкая морось оседает на траве, холод пробирается в квартиры — через окно, минуя спину Арсения, прислоненную к стеклу, вьется по босым ногам, ложится на пол сквозняком. Антон вздыхает — тихо, неторопливо. Ищет что-то, блуждая глазами по кухне — и натыкается на Арса. Тот осторожно прокручивает свою тонкую красную нитку на запястье, пустым взглядом смотря куда-то мимо нее. Антон отводит глаза — осматривает кухню, уже изученную вдоль и поперек, цепляется взглядом за холодильник, их чашки на столе, небольшое блюдце вместо пепельницы — шкафчики все оглядывает, плитку на полу, чайник, раковину и плиту — и кажется, будто он жил здесь всегда. Антон потирает свои голые запястья — только недавно сняв привычные браслеты — и смотрит за плечо Арсения — на улицу, вглядывается в далекий оконный свет домов напротив, слушает постоянный осенний гул и незаметно для себя улыбается. Еле-еле растягивает уголки губ в расслабленной, отстраненной улыбке, смотря куда-то вперед. Арсений это замечает первым — и молча следит за таким Антоном. Замирают оба — окунаются в мысли, касаются голой кожей квартирной прохлады, натыкаются на шум за окном — далекий, ненужный, фоновый. И медленно, четко и верно — почти осязаемо — накрывает чувством какой-то поразительно зрелой свободы, которой нет реального подтверждения в жизни, она лишь в голове — такая, за которую даже не нужно хвататься, — взращенное внутри чувство не только собственного освобождения, но и своих возможностей, своей силы, которой еще на многое хватит. Это перерожденная вера в самого себя, какая-то другая ее форма, когда ты не просто веришь, надеешься, пытаешься — когда ты можешь. Застывшими посреди молчания кухни они понимают, что очень, очень многое зависит только от них. Отпускают это осознание в воздух — и оно оседает холодным октябрьским ветром на коже. Не всё, разумеется, — впереди ждет неизбежность многого: и смерти, и плохого при жизни, однозначных неудач и череды разочарований, и не зависящих от них обстоятельств, и кучи ошибок, неверных решений — никто не доживает свой век правильно, но это все пустое — понимается с четким, выверенным спокойствием — они сейчас — здесь, потому что этого хотят. Арсений сегодня празднует свое увольнение, потому что на протяжении почти полугода не прекращал о нем просить. Сдайся он месяц назад — ехал бы завтра на нелюбимую работу, проклиная утро. Антон каждый чертов день улыбается. Ему кайфово жить. Ему несложно ездить по утрам в сервис, ему нравится копаться в машинах, нравится узнавать что-то новое о них, коллектив его нравится — потому что много лет назад он выбрал бросить универ и приложить максимум усилий, чтобы открыть сервис, а теперь вот — еще больше усилий, чтобы достать себя из собственноручно вырытой ямы, не загнуться на дороге, возвращаясь домой, — он выбрал уйти с книжного, вернулся в то место, куда хотел — и теперь полностью заслуженно наслаждается выбитой у жизни победой. Они даже вместе сейчас — потому что когда-то Арсению показалось нужным выбежать за Шастом из клуба, чтобы поговорить и отдышаться, и Антон просто так, ни о чем не задумываясь, пригласил его домой — набухаться и не чувствовать скребущую боль — Арсений решил согласиться, не особо понимая, к чему это приведет. Череда полуосознанных выборов — вот то, что привело их в конечном счете сюда. И техасский мираж развеивается, отпускает полностью, то воодушевление развязывает руки, встречаясь с реальностью. Смотря на бескрайнюю дорогу, укрытую далекими невысокими горами Техаса, Антону казалось, что без Арсения он никуда, что только благодаря ему он оказался там и с тем огнем в груди. Сейчас он смотрит на Арса — и видит в нем охуенного человека, но не спасителя. Не того, кто вытащит даже самого безнадежного, находясь рядом и показывая, что нужен. Своего спасителя Антон каждый день видит в зеркале напротив. Даже Бог, если он вообще есть, не поможет тому, кто этого не хочет. Кто не пытается сам. Антон пожимает плечами, тянется к пачке сигарет и закуривает снова — чуть прикрывая глаза. Тянет пальцами ту тарелку для пепла, что дал Арсений. — Я каждый день вижу, как ты справляешься, — тихо говорит Арс. — Каждый чертов день, Тох, и тебе это в кайф. Антон держит руку над блюдцем, не затягиваясь снова — смотрит на него, молча прося продолжать. — Это заряжает, знал? — спрашивает Арсений. — Просто такой невъебенный толчок дает каждое утро. Шаст знает, что Арсу важны эти слова. Ему намного важнее сказать это, чем Антону — услышать, потому что своим откровением Арсений признается им обоим, что у него еще есть силы — он заряжен и бодр, и готов бороться, и море ему по колено с той уверенностью, которая от Антона. Этот диалог у него — вместо той невыплеснутой обиды. Он не умеет выражать злость — и поэтому цепляется за то, что его вытаскивает, — и вся накопившаяся агрессия втаптывается в землю, стоит только признать вслух, что у него есть на это силы. — Вы либо ебашите вместе, либо расходитесь, — пожимает плечами Шастун — он говорит это просто так, затем, чтобы показать Арсу, что слушает его. — Мне еще мама это в детстве говорила. Без матов, разумеется, она у меня вообще не ругается, — усмехается Шаст. — Мы бы и месяца с тобой не прожили, если бы кто-то из нас постоянно что-то делал, а второй бы только ныл и ненавидел то, что его окружает. Здесь все максимально логично, Арс. — Окружение пиздецки влияет. Согласен. Мы с Сережей поэтому и… не по пути нам. Антон кивает, снова затягиваясь. — Не только окружение. Оно, конечно, создает благоприятную среду, удобряет почву и все такое… — Антон тушит сигарету о дно тарелки. — Но ростки и через асфальт пробиваются. Понимаешь? Ну вот давай, скажи, положа на сердце руку, что ты бы ничего этого не делал, если бы мы не общались после Штатов? Арсению кажется — так и есть. Не делал бы. Антон ему не верит. Антон не хочет знать правды — потому что она уже ничтожна. Что с нее взять, если это всего лишь один из сотни вариантов событий, которому никогда не суждено сбыться. Они вот, вместе, уже полгода — и с каждым днем понимания становится все больше, и отношения, черт возьми, крепчают. Антону плевать, даже если бы Арсений остановился. Это не имеет значения, потому что сейчас у него все получилось — у его Арса, которого он целует каждый день, все получилось. — До главной цели всегда хороший путь, окей? — Антон встает со своего места, подходит к Арсению, опирается двумя руками на его колени, скидывая почти весь свой вес, — Арс тихонько шипит и забавно морщится, но ладони Шаста не убирает. Антон смотрит ему в глаза — долго, спокойно, не изучая, не пытаясь там что-то отыскать, найти захудалую эмоцию, откопать нежность — просто смотрит, и такой запредельной искренности между ними еще не было. — Что это по-твоему — главная цель? — тихо спрашивает Арсений. Антон улыбается. Говорит: — Я не знаю. Это не работа, которую ты любишь, не охуенные отношения, не радость от встречи с друзьями, даже не удовольствие от всей жизни — это все вместе и еще нечто большее, понимаешь? Главная цель — это завершение. То, где мы окажемся в конце, и то, какими туда придем. Но это не основное, Арс, главная цель — нечто эфемерное, итог всего, — а важен сам путь. То, что ты отыщешь на нем, куда пойдешь — и пойдешь ли вообще? — с кем попрощаешься, а с кем выберешь остаться, что отдашь другим и что возьмешь с собой, где повернешь, потеряешься, остановишься или рванешь вперед — все есть дорога, почти такая же длинная, как там, в Америке, помнишь? Только намного длинней. Арсений смотрит на него, ласково улыбаясь. Глаза у Антона зеленые, лесные — и от губ сигаретами пахнет. Волосы цвета песка — растрепанные, взъерошенные, небрежные, он весь такой — вообще неидеальный, немного взволнованный из-за своего откровения, совсем подростковый какой-то. Романтик, понимающий жизнь через ощущения, чувствующий и яркий, — и светит он, смотря Арсу в глаза, улыбается. Арсений далек от этих слов, от поиска главной цели, от понимания прекрасного мира вокруг — ему непонятна какая-то слишком чувственная, прорывающаяся через огромные стены любовь Антона к жизни. У него это всё стерлось, атрофировалось, исчезло с первым ветром отчаяния — и осталось только четкое, спокойное и решительное желание жить так, чтобы было хорошо. Чтобы оглянувшись на прошедший день — первым делом видеть в нем себя — таким человеком, за которого не стыдно, которого не жалко, от которого не хочется отвести взгляд, чтобы не видеть этой потерянности в печальных глазах. Арсений мягко проводит пальцами по щеке Антона — ведет до губ, осторожно очерчивает линию верхней и убирает руку. Арсению многое надо ему рассказать. О том, что год назад похоронил радость к жизни, закопав ее вместе с искренней улыбкой, что не мог найти себе место, что отовсюду хотелось бежать, календарь вертелся, и цифры сменяли другие цифры, но ничего не менялось вокруг, как и осточертевшее чувство. Рассказать о том, что ничего по-настоящему не хотел, ничего не имел за плечами, разбрасывал никчемные часы полудохлой жизни, отыскивая спасение в следующем глотке. Рассказать хочется многое — а нужно ли? Антон сейчас прикрывает глаза, выдыхает, подается чуть вперед, ресницы его еле-еле дрожат, и пальцы на коленях чувствуются, и наваливается он, тяжелый, целуя — пока Арсений улыбается, прижимаясь к его губам — теплым, горьким, знакомым. Арс раздвигает ноги, Антон становится между, прижимается всем телом, руки свои с колен наконец убирает, кладет одну на талию, притягивает Арсения к себе, вторую в волосах запутывает, царапает затылок, и пахнет от него лесом в горах, тот предвещающий свободу запах у его кожи. Арсению не нужно рассказывать ему о застаревшей боли — потому что ее отголоски прахом развеиваются со следующим судорожным вдохом — общим, мимолетным, — чтобы потом целоваться снова, — и единственное, о чем можно было бы говорить — так это о том, насколько ему хорошо. Потому что они этого заслуживают. Чтобы, открыв когда-то друг другу собственную боль — не цепляться за нее в разговорах, не перебирать ее посеревшие кости, не вертеть на языке ядовитый привкус, мучаясь снова, — закрыть ее, застелить никчемную радостью, спокойствием и нежностью — желанием бороться, вплетенным в позвоночник, зашитым между ребрами, бьющимся вместе с сердцем, пробившимся в легкие. Арсений смеется, взлохмачивая чужие волосы, — у него многое получилось в этой жизни. Он даже может собой гордиться. Он вдруг ловит себя на мысли, что за прошедшие полгода ему есть что вспомнить. Воспоминания эти глупые, порой грустные, иногда нелепые — но всегда приятные, пропитанные искренностью, простотой и значимостью. Их так много — и все из разряда тех, которые не выбросишь из головы легко, не забудешь, уйдя в дела. Он оглядывается назад — и видит свою жизнь, и она ему нравится. Перед смертью мы все жалкие и беспомощные. Но перед смертью нас ждет долгая, петляющая широкая дорога, всегда уходящая куда-то за предел видимости. И она в любом случае особенная — с разбросанными моментами, которым суждено стать взбалмошными яркими птицами воспоминаний в голове. И горит — горит внутри у обоих, разбрасывается искрами, освещая ночь. Антон улыбается — ему легко. Необоснованная яркая радость забивается в грудине, между ребер, щемит, дрожит и вьется пытливым мелким огоньком — и сгорает всякая надежда на спасение, дав сил. В их собственной жизни, в этой квартире, в этих отношениях — от них зависит чертовски много. Надежда не так важна, как кажется, — она подогревает, когда совсем нет мощи, когда ничего не хочется и дорога кажется пыткой — светит она далеким зимним солнцем, закрывая ночь отчаяния. А потом ничего не остается, кроме как идти вперед — потому что все стерто, смыслов нет и нет желаний, холод обрушивается на тело лавиной, заставляя в страхе бежать от того ужаса, который простирается вокруг. Когда уходишь оттуда, где тебе не место — появляются силы. Растет внутри стержень, покрывается позвоночник сталью, и каждый следующий вдох легче предыдущего. Критическая точка отчаяния остается позади — ты переступаешь ее своими истоптанными поношенными ботинками, и она растворяется в воспоминаниях. Они целуются на кухне, вдыхают пропитанный сигаретами воздух, касаются пальцами того тепла, что от чужого тела, — и никто в этой квартире не думает о плохом. Арсений вздыхает, чуть отстраняясь, — и ловит юркую, песцом проскочившую мимо мысль — он на себя не злится. Он наконец-то себя прощает: за то, что собственноручно довел свою жизнь до этого состояния. За то, что не ушел раньше. Прощает себе свой страх, свою неуверенность, свою потерянность — каждый день ненависти себе прощает, каждый час усталости, каждую минуту разочарования в том, что на самом деле был в силах изменить. Ему не обидно, что он приближается к чему-то настоящему только в тридцать пять — ему радостно, что он наконец приближается. Он прощает себе свою жизнь. Прощает себя самого — таким, каким был в любом состоянии, не злится на себя потерянного, перестает ненавидеть себя застывшего, стоящего на месте, не презирает себя слабого, не отворачивается от прошлой беспомощности — Он прощает себя. Полностью, абсолютно — так, что пальцы еле дрожат от этой поразительной легкости и той свободы, что дает осознание. Антон его состояние тоже чувствует — не зная его причины, не слыша слов — видит лишь эту стойкую уверенность в глазах и цепляется за нее взглядом — смотрит по-особенному, любопытно, пытливо, изучая — смотрит и улыбается еле заметно, что-то разглядев. Октябрь мелкой моросью стучится в окна, и Арсений чуть ежится, прижимаясь ближе к Шасту. Тело падает в невесомость, легкое и отчужденное, — и кожа покрывается мурашками в том месте, где Антон ведет по ней своими губами. Арсений делает один глубокий вдох. Чуть улыбается уголками губ — почти неосознанно. Антон гладит его подбородок большим пальцем. В голове — марш спутанных мыслей, на деле же — реальное всепоглощающее молчание, за которым так много всего, целая жизнь за этим молчанием, целый мир воспоминаний из непроизошедшего и яркость все-таки случившегося, — и набатом звенит, простираясь на каждый квадратный сантиметр кухни, радостная тишина. Антон ее рушит, улыбаясь широко, открыто, доверчиво, и улыбка у него — громкая. Арсению так легко дышать.