не зеркальный шар

~ Падать ~

Давай будем честны

Здесь только мы одни

Забудем всё о чем клялись

Как на пути домой мы потеряли всё,

Оставив тонкий слой из звёзд

Как на пути домой мы развели огонь

Никто не тушит, не спасёт

Никто не тушит, нет

Mirele — Огонь

То, что весной зарождается, осенью умирает. Штрихи превращаются в линии, линии — в стебли, листья, лепестки. И вот перед вами хризантемы на бумаге, как живые. Кисточка то над одним цветом, то над другим. Сложно определиться какой смысл придать рисунку, который не про неё и не о ней. «Ударь меня, да по-сильнее, Каори, если я не справлюсь с обещанием. Растопчи.» Близится конец сентября. Время чтить хризантемы. Не ей. Не ей. Их не ей подарили. Белые. Лежат под дверью у дома. Сакура не берет, не касается даже. А топчет. Разве тот, кто принёс их, не знает, что они к смерти?

***

Их учат падать. Это больно и неприятно. Напоминает о моментах, когда от усталости она валится с ног прямо в танцевальном зале. Напоминает о том, почему не бросила. Но есть что-то ещё. Ещё. Ещё. Маленькое, словно светлячок. Оно теплится едва-ли. Суровый учитель, усталый, давит из себя улыбку и на нас давит. Падать нам должно быть радостно. Сакура знает, что нихрена. Падать только на дно, только с возвышенности. Терять. — Ты сказала терять, Сакура. — подходит учитель, она вскакивает с земли. — Да, сенсей. — Сакура расправляет плечи, поднимает голову и смотрит в радужку прямо. — Жизнь — череда взлётов и падений. Ничто не вечно, и кто был на вершине, рано или поздно упадёт. Ты согласна, Сакура? Она молчит, но лицо её — морщинка на лбу, сжатые губы и опустившиеся их уголки — говорит, что нет. Нет. Не желает она больше падать. Только ввысь стремиться. Учитель оставляет её после урока. — Ты напоминаешь мне одного мальчика. Он также стремился к вершине и был со мной не согласен. Но ему пришлось. Научиться падать. — А что за мальчик, учитель? — Ох, имени не припомню. Но в академии по итогам экзаменов у него были лучшие оценки. — Правда? Да он тот ещё гений, видимо. — Гения недостаточно. Он был очень упорным. И терпеливым. Как волна, что скалу точит. — Как волна... Вовсе мы не похожи! Я яркий салют! Я ближе огню. А вода, бе-е-е, плавная какая-то. Сакуре смешно — этот учитель ничего не понимает. Огню не нужно терпение, он разрушителен с первого возгорания. Она — огонь, потому что живёт в стране Огня. Не может быть иначе.

***

Сакуре не нравится странная улыбка учителя, но сильнее неприятен биджев Саске. Да, она та ещё токсичная девочка, нагрубит и даже не извинится. Вот только с чего этот милаш Саске вздумал ответить? — Ладно, — Нацуки-сенсей взмахивает рукой, — всё, девочки, расходитесь по домам. — Хорошо, — предельно вежливо отвечает Ами. — Учитель, разве вы не должны выбрать дежурного на сегодня? — Точно. Забегался с вами! — Можно я? — Сакура специально опускает глаза в пол, ножку заводит за другую, сгибается-сжимается. Учитель позволяет ей, и уходит проводить Ами. Всем видом показать, как жаль, а на деле не извиниться — легче и лучше, чем позволить себе согнуться против воли. Извинения, когда это тебе их должны, должно быть, премерзкое ощущение. Два досье так и лежат на столе, хотя сенсей мог бы сразу их убрать. Ещё когда он их отчитывал, Сакура заметила, как двигалась его ручка над листами. Даже полка не закрыта. Она быстро заглядывает в своё и лежащее рядом — Ами, взглядом цепляется за адрес. Кавамура не соврал. В целом, у неё не так много проблем. Опускается на корточки, осматривая верхушки остальных досье в полке. Сакура помнит лицо каждого, будто это случилось вчера. Нет, она давно знала их лица. С весны. С первых дней, когда вступилась за Каори. Их лица, может, не уродские, но нутро точно.

***

Близится конец сентября. Акейн-сенсей придирается к цветочку-Сакуре в очередной попытке выводя ту из себя. — Слишком ярко накрашена. Удар молотком. Гвоздь входит в дерево не полностью. — Неумеха и незнайка. Удар по-сильней. Гвоздь почти забит. — Какой тебе класс рангом повыше? Контрольный удар, прямое попадание. Гвоздь полностью в дереве. Кровь хлещет из пальца, когда Сакура случайно режется ножом, срезая новые цветы. — Сука! — Не выражайся, Саку-тян. — одноклассница забирает из ее рук ножик. — Ващет, это псина-девка. — хмурится Сакура, отдает той же девочке собранные цветочки. Кто-то даёт ей салфетку, чтобы приостановить кровь. — Щя всё остановится, и я помогу тебе, Кику-тян! И снова Акейн-сенсей смотрит на Сакуру с презрением. Уж этот взгляд Сакура знает. Мысленно, она считает до десяти, собираясь. Потом быстро уходит. Достало! — Саку-тян, Акейн-сенсей тобой недовольна. Говорит, ты еле на тройку наскребла. Сакура недовольно цокает, закатывает глаза, исподлобья глядит на малявку Кику. Улыбается, закручивая пальцем прядь волос. — Ну ты-то мне поможешь? — слезливо просит Сакура, подвигая ближе к Кику свою тетрадку по математике. Та кивает, берет тетрадку, остаётся на поляне. — Я тоже не очень-то люблю цветы. — А я говорила, что не люблю? — Нет, но я догадалась. Хотя по тебе и не скажешь. — Что ещё придумаешь? — не тебе судить о том что я люблю и что не люблю. Я всё помню. Всё видела. — Больше ничего. И вот, медленно подбираются сумерки, зубрила Кику, конечно, здорово помогает, но Сакуре нужно не только это.

***

Кисть срывается с холста — размашистая бордовая линия, как выдохнувшаяся обида, ложится тяжело и неровно. Рука дрожит, краска брызжет во все стороны, пятна оседают на щеках, розовых прядях, футболке. Сакура всхлипывает, её взгляд расфокусирован, глаза застилает пелена. Она не слышит и не замечает, что мать стоит за спиной, молча наблюдая за этим взрывом эмоций. Мир в голове девочки рассыпается. Яркие краски взмывают в воздух, взрываются, исчезают в пустоте. И всё же внутри неё что-то рвётся наружу, отчаянно пытается остаться — бордовое, пылающее, как её боль. Тихое прикосновение прерывает это мгновение. Сакура вздрагивает, но не успевает обернуться. Мебуки бережно обнимает её, обнимает так, будто хочет собрать воедино всё, что разлетелось. Дочь, потеряв силы, опускается в её объятия. Мебуки осторожно поднимает её, словно крохотную девочку, и уносит в комнату. Сакура уже не плачет, лишь дышит тяжело, как после долгого забега. Её голова склоняется на материнское плечо, и вскоре она засыпает, сжавшись в комочек. Мебуки, опустив её на постель, садится рядом, нежно проводит рукой по розовым волосам. Она смотрит на её лицо — уставшее, но всё ещё такое родное, почти детское. Улыбка появляется на губах Мебуки, мягкая, едва заметная. Любовь переполняет её, даже сейчас, в этот трудный момент. Но ночью, когда весь дом засыпает, Мебуки возвращается к холсту. Лампочка освещает её лицо — напряжённое, словно в нем завязалась внутренняя борьба. Она берёт кисть, чувствует её лёгкость, но в то же время груз. Подушечки пальцев сжимаются вокруг тонкой деревянной ручки так крепко, что та едва не ломается. Она останавливается в последнюю секунду. Дыхание сбивается, взгляд устремлён на белизну холста. Там, внутри, за этим белым пространством, пульсирует её собственная вселенная — линии, цвета, то, что нельзя выразить словами. Её душа рвётся наружу, но что-то сдерживает. Мебуки медленно кладёт кисть на стол. Она закрывает глаза, и ей кажется, что слышит шорох тех запретов, что наложила на себя столько лет назад. Но сегодня что-то дрогнуло. Запреты дали трещину. Она смотрит на свои руки — они всё ещё помнят. Границы пали, и за этой границей что-то ждёт. Вселенная затаилась, готовая к возрождению.

~ Свет внутри ~

Please bring me light

Пожалуйста, дай мне свет,

I bear a shadow

Во мне живут тени.

I call them back to me

Я зову их обратно,

So they could feed on me

Чтобы они могли насытиться мною.

All is soft inside — Aurora.

Дрожащими пальцами Мебуки обхватывает кисточку. Впервые за столько лет она касается её не с целью покупки для Сакуры. Перед ней красуется полотно — чистый лист. Так хочется его испачкать. Оставить хоть что-то о себе на память. Мебуки надеется, что приятное. Она глядит на лист. Позабыла, какого это — рисовать. У её Сакуры красок много. Но Мебуки выбирает одну. Жёлтую. Любимый цвет. Там, где она родилась, жёлтого было в недостатке. Всё отдано серо-синему с красным. Солнце было редким гостем, но Мебуки уже с детства чуть больше повезло, чем другим. На Коджиме климат чуточку теплее, солнышка чуточку больше, а ещё шикарные огромные поля пшеницы. Это тоже жёлтый, просто не такой яркий, как солнце. Навевает воспоминания. ...Тогда, на Коджиме, она срывала золотистые колосья и пробовала прижимать их к старой бумаге, думая, что таким образом сможет оставить след — этот тёплый, шелестящий, шершавый цвет, который был ей милее всего. И как хотелось, чтобы всё вокруг засияло этим цветом! Даже море, синее и строгое, казалось бы, стоило покрасить в золотистые переливы. Её детские мечты — солнечные пятна на стенах дома, пойманные через запылённое стекло. Мебуки проводит кистью по полотну, нанося первые мазки. Сначала неуверенно, сдержанно, словно проверяя, помнит ли она этот язык. Но с каждым движением она будто слышит голос своего детства — звонкий, требовательный, полный радости и смеха. Солнце растёт, расплывается на холсте: круглый жёлтый диск, по краям которого играют рваные лучи. Не просто солнце, а её солнце— то, что она видела из окна старого деревянного дома. То, что грело её щёки на узкой тропке между полей. Она помнит, как однажды, оставшись на рассвете в поле, прижимала руку к глазам, пытаясь поймать свет. В детстве это было волшебство: её ладонь становилась прозрачно-розовой, а вокруг — жёлтые, золотистые огоньки, будто внутри света прятались маленькие ангелы, такие же прозрачные и тихие, как утренний воздух. Рисуя, Мебуки не может не улыбнуться. Желтый цвет разливается по полотну. Она добавляет чуть бледной охры, совсем немного белого — вспоминает, как солнце на закате окрашивало облака, делая их розоватыми. Как у Сакуры… Сакура, её милая малышка, вся соткана кувшинкой, глаза — листья, а кожа с волосами — цветок. Мебуки хотела бы, чтобы она оставалась чистой как можно дольше. Что делают с кувшинками? Что... Их обрывают, корни вырывают. А потом... хлеб пекут, но сначала — мука! Кусками корни сушат в тени под амбаром, а внутри него — таких кусков кучи и запах стоит такой! И не вдыхать лучше. Мебуки втягивает ноздри, затаскивая корзинки одну за одной. Со стороны елей движется страшная туча и уже слышны раскаты грома. Значит, скоро мир потонет под дождём. Она глядит на солнце и никак не оторвётся — мельком мысль пробегает, будто оно последнее такое. Такое, как здесь, в Коджиме, бледно-желтое, неяркое совсем, но ему и не нужно этого — достаточно не изнурять и не палить огнём. Оно — распустившиеся цветки шиповника, что красуются у дома. Вот его туча накрывает, и запах дождя перекрывает дурной, и первая капля орошает землю. Их целый легион, а Мебуки не успевает забежать — слава богу, все корни внутри — ливень мочит насквозь. Значит, потонула. Холодновато, но как же приятно! Дышать — свежесть запаха дождя не похожа ни на какую другую, а в усадьбе тётушки Ёнха она их нанюхалась столько! И терпкая смородина, и душица, и полынь вонючая, и множество других растений. Знать бы название... Дышать — лёгкие расширяются, затем сужаясь, и снова по кругу — не так, как здесь. Вони нет в поныне. Весна. А Хи-но-куни живёт гарью, и в каждом подлеске на пути Мебуки чует её, и дышит реже. Это и отличает; подсказывает: больше ни капли родного. …Разлука машет железным прутом — по лицу, по лицу, — увернуться не могу, убегаю! Но разлука за мной, мертвой хваткой вцепилась, держит. Ноги мои подсекаются... — Красиво поёшь. Солнечные лучи, преломляясь сквозь густую листву, осыпают светлыми пятнами фигуру мальчишки. Волосы его, розовые и слегка волнистые, кажутся ещё ярче на фоне его потрёпанной юкаты — скомканной, вылинявшей, словно её подобрали на свалке. Он стоит перед ней, улыбаясь чуть застенчиво, но в глазах теплится искра, будто ветер судьбы обдувает обоих. Край страны Огня, деревня на границе городка и заброшенности. Лёгкий бриз касается её кожи, заползает под платье, тонкое, лёгкое, свободное. Ветер — словно намёк, словно дыхание времени, шёпот: «всё повторится». И спустя годы они встретятся вновь, уже в Конохе, но поток времени вновь увлекает её мысли. Мебуки уносится назад, туда, где мир только начинался. На вершине маяка зеленоватый свет лампы мерцает ровно. Отец проверяет механизм, стараясь не заснуть. Ночь прохладная, влажная, до костей пробирающая. Маленькая Мебуки сидит рядом, кутается в одеяло. Её щеки покраснели от сырости, но рядом тепло — мама читает сказку. — Мам, а драконы существуют? — Нет, милая. Они лишь в легендах, — шепчет мать, её голос успокаивающий. — А если они спят? Можно ли их разбудить? — Их сон вечный, Мебуки. Никто не может их пробудить. Но слова матери — просто рассказы. Маленькая Мебуки сомневается. Где-то внутри неё зарождается мысль, что драконы существуют. Не такие, как в книгах. Великие. Великие! Они спят на краю земли. Но скоро проснутся… В ушах стучит ветер. Облака, как вспышки рассвета, окрашены мягким розовым светом.Её маленькое тело верхом на драконе — летит рядом с облаками, сквозь них, мимо них. Растворяется в их влажной прохладе. Мощный рык дракона разрезает небеса, а внизу один океан. И нет у него края… И кажется он вечностью… И кажется он временем. И тут — пощёчина. Жжёт. Боль раскалывает хрупкость видения. Перед ней снова блёклая комната.Мать поднимает свиток,но под ним — бумага. Рисунки. Её рисунки. Мать медлит лишь мгновение, но этого достаточно, чтобы девочка инстинктивно съёжилась. Её взгляд острый, прицельный, как наконечник стрелы. Лист дрожит в материнских пальцах, прежде чем его разрывают на две, а затем ещё на две, и ещё, и ещё. Шорох этот как дурная молва — отдается у девочки внутри болезненным эхом. Она хочет закрыть уши, хочет вскочить, закричать, кинуться на мать, защититься, но опускает лицо в пол, не смея поднять глаз, горбится, пытаясь стать невидимой. — Только попробуй снова не выполнять указания Шишо. Наказ матери раскатом грома оглушает.Слова проникают внутрь, разбиваются о сердце, как волны о камни. Девочка зажмуривается, сглатывает слёзы, но одна из них всё равно упрямо скатывается по щеке. Она поднимает ладонь и осторожно стирает её. Вместе с прозрачной линией слезинки остаётся розовое пятно — след краски, ещё не успевшей высохнуть. Запрет. Запрет. Запрет. Рисовать. Мечтать. Летать. Это слово становится её реальностью, как и жёсткость материнских правил. Звучит как барабанный бой, снова и снова, пока искры не полетят. Но море сильнее. Его мать не отберёт, как сны. С самого детства ей море по колено — соленая вода обжигает содранную кожу на коленках, а нырнёшь — и личико. Холодное, оно всегда было ей другом. Теперь же обжигает не кожу, а глаза, память и, что самое важное, душу. Алые разводы, соль и металл. Жуткий темно-красный. Этот цвет уляпал эти воспоминания: поездки с отцом в страну Медведя, необычный цитрусовый чай, мандарины, скалы с чайными деревьями. Они одни на каноэ и целый мир нипочём. Отец смеётся, учит её управляться с веслом. Теперь же — тело. О, то грязное тело, странное дело, синий фон на кровавом. Грязное тело, покрытое порезами и ушибами. Отцу дают посмертное имя, дочери — разбитые мечты. Его нет, а она осталась. Как тот рваный лист бумаги… Никакие краски больше не заполнят её мир. Всё утонуло в темно-красной краске. К краскам она больше не прикоснётся. Только к крови. Противно смотреть в зеркальце мамы на покрасневшие склеры, от слёз и боли. На лице темно-красные следы. Грубое волокно ткани под пальцами мнется судорожно. Будто единственная опора в этом мире… Её пальцы, ещё дрожащие от попытки удержать слёзы, опускаются на колени. Там, где были рисунки, пустота. И все же… тихо, робко, скользит первым лучом солнца сквозь тучи мысль: «А если? А если однажды?..» Нет. В детстве мечты сменяются отчаянием. Там, под водой, она находит утешение — пузырьки воздуха и своё отражение в дрожащей глади. Укрытие находит. Она лежит в маленьком каноэ, что плывет, отдавшись волнам, отбросив весла. Ветер усиливается, поднимает мелкие волны, но она лишь закрывает глаза. Если придёт шторм — пусть. Пусть он разорвёт всё вокруг, пусть океан поглотит её. Её мысли, её тело, её страхи. Пусть море, пусть морской бог услышит её просьбу – унести куда угодно, лишь бы дальше от берега. Она не слышит, как мать зовёт её с берега, как бродит вдоль воды, раз за разом выкрикивая её имя. Только когда руки крепко хватаются за борта каноэ, только тогда она открывает глаза. Перед ней — мать. Мокрая, испуганная, с безумной болью в глазах. — Мебуки! Что ты делаешь?! Но девочка не слышит заботы, не чувствует волнения. Она пустая, целиком, до самого основания. Маленькой Мебуки потерять отца кажется самым страшным на свете, о матери она не думает, сыплет обвинениями, словно солью на рану. Кричит, что отец ушёл. Что ничего больше нет. Но чужаки не ждут. Не на месте волны, и земля, и дома, и люди. Рушат, рушат, рушат, рушат, рушат ломают эти хрупкие людские стены. Мебуки впервые видит тех, кто вторгся в её мир, — чужаков, сломавших её детство. Людьми их называть ошибка огромная, чудовища с горы, уродцы без эмпатии. Она мечтает: если бы только у неё были крылья, чтобы смести их с пути. Если бы были руки, как стены, чтобы защитить всех. Если бы только были быстрые ноги, чтобы отобрать их оружие. Но ничего этого нет. Маленькая Мебуки чужаков боится в их твердой неуязвимости, она же — соткана из хрупкой ткани. Шторм поднимается внутри неё, сильнее ветра. Конец. Вновь начало. Темно-красный. Этот цвет заполняет жизнь. Присутствует везде: в своих же злых глазах, в слезах, в крови, на поле боя. Даже небо, казалось, иногда обретает этот оттенок. И она привыкнет. Как привыкают к боли, что становится частью тела. И её заставят позабыть, каково это — смотреть на мир глазами, в которых светится розовый, жёлтый, голубой. Есть что-то в молчаливых предрассветных часах, когда цветочки закрываются, люди крепко спят, а птицы вглядываются в темень безлунной ночи, и ждут. Первого золотистого лучика, чтобы взлетать из гнёзд навстречу свету нового дня, звонко кричать свои песни. В этих часах спокойствие и надежда. Вот и Мебуки надеется, поглаживая нежно-нежно, касаясь пушистых волос дочери. Она не желает её покидать, но снова случай портит только-только появившуюся идиллию. Заботливо укрывает на пол упавшим одеялом, и вместе с золотым выдвигается из дома. Всё женщина понимает: Сакура будет обижаться, считывая холод к миру на свой счет. Это, их, неотъемлемая детская проблема. А какой матери понравится обида в детских глазах — чистых, добрых, искрящихся любовью? Хи-но-куни живёт гарью, и среди родного лишь её маленькое, персональное солнце — Сакура, рожденная чудесной весной, какой доселе не видала в Конохе. Когда гари нет, а всё идёт даже слишком хорошо. Ни смерти, ни крови. С-а-к-у-р-а- Песнопение слышит она в шелесте листьев И зеленой пыльцой покрыт подоконник, и нос забивает, постоянно чихает. Но С-а-к-у-р-а- —, молвят деревья, — ослепительный свет. (Он её убивает.)

Тошно смотрелось вдаль, волна сметала пастбища, дома, людей; переворачивала лодки тех, кто отчалил недавно. Слезились глаза, а руки вырывали бинокль. Девчоночка в ситцевой маечке, шиворот-навыворот надетой рубашечке не застёгнутой, штанишках льняных, стояла босая на палубе судна.

Оно уплывало дальше, от Коджимы, от бассейна Мизу-но-куни, по северному пути, где воду выстилали льды. Это был лучший ледоход, предназначенный вовсе не для того, чем в данный момент пригодился. Спасение простых, не-шиноби. Какого биджу тогда девчонка здесь была? Место занимала чьё-то, может зажиточного фермера, может мастера на все руки. А шиноби, тьфу! Разрушать только горазды.

Нервно теребила она ткань, кусала губы, выискивала прищуренными глазёнками что-то, непередаваемо как ему хотелось её столкнуть, — и прощай, Хибари, мы за тебя не помолимся, — но гордость не позволяла уподобиться. И то, что мать её была мирной, все силы приложила защиты ради.

У их морей лет уж триста не было землетрясений, и сопутствующих им цунами, он изучал труды ученых и учителей, поэтому знал. И мастерство кого-то разрушило пристанище, потопило остров. Там остались могилы его семьи, истории в подвесках и глиняных изделиях. Хару сильно-сильно тосковал.

Небо омрачило предупреждение шторма грядущего, далёкого, и растворилось на периферии, когда девчонка сказала:

— Я знаю, кто сотворил это.

— И ты молчала?

— А что, спрыгнешь? Поплывёшь? Глупенький совсем. К такому не подберешься даже через десяток, а то и двадцаток лет. Хотя, тогда это будет старик, и это реально. Вполне.

Лампа мерцает зеленоватым, барахлит, и Мебуки проходит мимо ветхого сарайчика, где обживаются кошечки с котятами. Чашка, раскрашенная жёлтым, пуста. Шаг она ускоряет. Задержится ещё ненадолго — крах всему, потому что корни крепки; огнестойки. Осень всегда время ухода, кому навсегда, кому просто вниз. Реки поворачивают русла, воды не точат камни, природа застывает в полу-распаде. С рассветом Коноха позади.