Чёртова Миссис М

      Дождь не прекращался до самого рассвета, стеной окружив серое здание госпиталя. Гейл почти не пошевелилась ни разу с тех пор, как приплелась по коридору к палате мужа и опустилась на стулья около двери. Врачи копошились, медсестры сновали туда-сюда, у всех было такое боевое, даже приподнятое настроение, что Гейл невольно ощущала себя в каком-то дешевом спектакле. Теннеси входил и выходил, старик в кои-то веки закурил на её глазах, он постоянно прикладывался к фляжке, ненароком стирал невесомые слёзы.       Наконец рассветные лучи забрезжили сквозь стену дождя, сразу двое докторов вошли в палату, Теннеси поднялся и подошёл к дверям, но зайти ему не позволили, и он так и остался стоять у порога.       Гейл слышала только неясное бормотание докторов, толком даже не сумев за все это время ничего обдумать. Перед её глазами все ещё вставала, заставляя тело содрогнуться, будто от холода, только одна картина. Дождь, темнота, поглощающая звуки, словно с неба лилась чистая нефть, заливая тьмой все окружающее. И белоснежная, сияющая в темноте спина Седрика, взметнувшаяся между ней и тем, что могло её убить. Он так быстро преодолел этот единственный шаг, всё размышляла Гейл, он ни секунды не раздумывал, сделал это совершенно инстинктивно, как будто не было никаких других путей, кроме этого. Удивительно, ведь они спорили, даже в ту секунду, ведь Гейл ни разу не выдала своей благосклонности, даже благодарностью мужа особо не баловала.       Отчего-то этот простой поступок засел у неё в голове на много часов вперед. Один из врачей вышел, тогда Гейл услышала слабый голос Седрика и будто только в эту минуту очнулась ото сна. Она повернула голову, Теннеси перед входом тяжело вздохнул. Самым первым словом, которое его хозяин произнес, едва выкарабкавшись с того света, было её имя.       — Гейл? Врачи что-то тихо говорили ему, но Седрик только повторял одно это слово, звал её, словно в бреду.       — Сэр наверняка сейчас в отчаянии, нужно, чтобы они ему сказали, — произнес Теннеси.       — Что? — прочищая горло этими словами, спросила Гейл.       — Что вы в порядке, — ответил слуга. — Когда мистер и миссис Мёллер погибли, хозяину несколько дней не сообщали. Он, наверное, очень напуган.       Гейл поняла, что слишком долго не спала. Перед глазами всё плыло, будто в пелене, хотелось приложить голову к любой горизонтальной поверхности. Она поднялась со скамьи и просто пошла вперед, предупреждая всякие возражения. Доктор на мгновение встал у неё на пути, но, видимо, на её лице было написано нечто такое, что даже он на миг отступил. Гейл размашистым, властным шагом прошагала к постели мужа. Седрик спешно поднимался на локтях, натянув провода, подсоединенные к запястьям.       — Гейл! — одновременно и выдохнул, и прорыдал, и кашлянул он.       Она села в своем ещё влажном от дождя плаще прямо на постель и позволила ему прижать её к себе.       — Всё в порядке, — проговорила она, как думала, ровным тоном. — Я в порядке.       Седрик просто сипло дышал, уткнувшись в её волосы носом, не размыкая объятий самых крепких, что Гейл когда-либо на себе ощущала. Она погладила его по плечам, как будто стараясь облегчить этот спазм мышц, заключивших её в капкан. Наконец доктор помог ей, и Седрика вновь уложили на подушки. Он побледнел, замолк, закрыл глаза, все силы потратив на этот свой зов и, к счастью, дозвавшись.       — Миссис Мёллер, прошу, — стал настаивать доктор, и тогда Гейл сделала то, чего не делала никогда в жизни.       Она просунула руку в карман плаща, вытащила несколько сложенных пополам купюр достоинством в сотню долларов и не глядя сунула в руки доктору.       — Мэм… — растерянно прошептал он. — Вы можете остаться на ночь, но не в палате больного…       Гейл повернулась и посмотрела на врача, словно ожидая, что он предложит какой-то альтернативный вариант, но все вокруг отчего-то видели в ней такую святую скорбь, что не решались перечить. Доктор отступил и покивал. Гейл стянула плащ и села на кушетку около кровати, просто глядя в лицо мужа. Он плохо выглядел, доктора шептались, что могут возникнуть осложнения — кажется, это не было первым сотрясением Седрика. Гейл откинула краешек одеяла и осмотрела его колено, замотанное бинтами с просунутыми рейками, неподвижное, даже сам хозяин лишний раз не шевелил ногой.       Седрик не разговаривал, он просто мерно дышал, борясь наверняка с тошнотой, казался бы умиротворенным, если бы не залегшая между бровей складка, выдававшая мучавшее его недомогание.       — Гейл? — шепотом спросили из-за дверей, она повернулась.       К рассвету в госпиталь приехал Ферзен. Всё такой же серый, равнодушный ко всему на свете, он переступил порог палаты, пользуясь тем, что медперсонал отчалил.       — Как он? — шепотом спросил он с интересом.       — Ничего хорошего, — сказала Гейл.       — Гейл, неудобно напоминать, но… мы едем? — кашлянул Кристиан. Она вскинула голову, пробуждая воспоминания о последнем разговоре с ним.       — Что? Сейчас? — мотнула головой она.       — Билеты на сегодня, — напомнил он. — Я ведь говорил… Ты успеешь собраться?       Гейл отвернулась от него, глядя на Седрика. Конечно, он слышал каждое слово, складка между бровей разгладилась, но ресницы едва заметно подрагивали. Это было жестоко, ведь сейчас Седрик ничего не мог сделать, чтобы удержать её. Словно обездвиженный, он мог столько наблюдать за тем, как она окончательно растопчет его чувства.       Кристиан замер у входа, глядя на часы, Гейл всего на мгновение представила себе какой будет эта их поездка. Зной, густой воздух, блестящие бока машин и налитые зеленью лоснящиеся листья деревьев, Ферзен, лежащий дни напролет с закрытыми глазами у прибоя, лениво что-то попивающий, обсуждающий кого-нибудь, занимающийся любовью с ней будто из чувства долга. Такой, каким был всегда рядом с ней, суеверный, боящийся что-то изменить или даже захотеть изменить. Он просто шел по жизни, а Гейл выпал шанс немного побежать по перрону за его неуправляемым составом.       — Гейл, проснись, — кашлянул Кристиан.       — Я останусь рядом с мужем, — просто произнесла она, даже не повернувшись к нему.       Кристиан пригнулся на мгновение, словно не расслышал, потом нахмурился, качнул головой и молча пошёл прочь. Седрик не шевельнулся, только приоткрыл один глаз и почти бесшумно сказал:       — Лучше бы тебе поехать с ним, Гейл. Она удивилась, но лицо, кажется, потеряло способность это показывать.       — Почему?       — В доме стало опасно, — произнес слабо Седрик. — Тебе нельзя оставаться одной, ты должна себя беречь… и своего ребенка тоже, — быстро добавил он.       — Седрик, нет никакого ребенка, — задохнулась Гейл, наконец обретя способность как следует наморщить лицо. — Я сказала так, чтобы ты меня не трогал. Я даже ни с кем не спала.       — Ты мне не изменяла? — спросил он, открыв оба глаза и посмотрев на неё так, будто она сказала худшую новость на свете. Гейл рассмеялась на это сквозь слёзы, выступившие от недосыпа и стресса.       — Нет, — покачала головой она.       — Господи, Гейл… — устало выдохнул Седрик, зажмурив глаза. — О господи…       Она потерла лоб, а после поднялась и вышла из палаты в коридор, где всё ещё сидел Теннеси. Увидев хозяйку, он поднялся и торопливо стал наговаривать какие-то предложения одно за другим, Гейл его прервала.       — Теннеси, поезжайте домой и отдохните. Я побуду здесь.       — Нет, мэм, вы должны… я должен… — начал слуга, но Гейл снова его остановила.       — Теннеси, — она взяла его за плечи, — я знаю, что подводила вас много раз. Он посмотрел так, что стало сразу ясно, понял, о чем она говорит. Гейл сглотнула и продолжила:       — Но теперь не подведу. Поезжайте домой. Я позабочусь о нём.       Слуга покивал, только разок заглянул за двери, бесшумно что-то произнес, погладил Гейл по плечу и пошёл прочь. Она вернулась в палату, около Седрика уже сновала медсестра, он то ли спал, то ли был без сознания, Гейл скинула ботинки и легла рядом с ним, готовая даже приземлиться на пол, только б немного поспать. Медсестра не сказала ни слова, Гейл опустила голову Седрику на плечо, а перед глазами у неё оказалась его недвижимая пропоротая катетерами ладонь. Красивая, изящная, она лежала обессиленная и белая, а на безымянном пальце надето было его обручальное кольцо, которое Седрик никогда не снимал. И от этого простого вида Гейл вдруг зашлась в слезах, уткнувшись в неподвижное мужнино плечо. То ли от страха, то ли от усталости, то ли от обиды и жалости, то ли просто от осознания своей женской доли лежать и плакать, когда кто-то другой за неё страдал, терял и шёл на смерть.

***

      С самого раннего утра следующего дня Гейл была уже на ногах. Седрик пребывал в плохом состоянии, удар был слишком сильным для его и без того ослабленной головы. Гейл только и делала, что ходила за кофе, едой и подрабатывала медсестрой, когда ей позволяли. Она сама переставляла катетеры, следила за состоянием мужа и при малейшем изменении бежала будить всех и вся. Теннеси приехал один раз, а увидев хозяйку, ночующую у койки больного, кажется, успокоился и теперь только звонил. Гейл была рада, что он здесь ей не докучает, потому что пользы от старика в данном случае было мало: он только сочувствовал, а сочувствия Гейл и так было слишком много.       К обеду следующего дня в больницу наведался Вернер Салиш. Он присел около кровати Седрика, что-то себе подумал и собрался уже уходить, когда в палату вошла Гейл, расставив себе на подоконнике коробочку с сэндвичем и стаканчик кофе. Уже привычным движением она потрогала лоб мужа, оглядела его лицо и поправила одеяло, которое сбил гость.       — Как самочувствие Седрика? — спросил Салиш, глядя на её манипуляции с сомнением.       — Как видите, бывало и лучше, — отвечала она. — Собеседник он сейчас дурной, поэтому советую не тратить время.       Она села на кушетку напротив койки, раскрыла книгу и взяла сэндвич. Вернер смотрел на неё ещё с минуту молча, а после испытующе прищурился и поджал губы.       — Переживаете за мужа, миссис Мёллер?       — Всё будет хорошо, — ответила она, не отрываясь от книги.       — Вас эта мысль радует или удручает? — спросил напрямую Салиш. Гейл опустила книгу, непонимающе воззрившись на Вернера.       — Если Седрик умрет, вы получите все его деньги, за которыми выходили замуж, — пояснил он. — А вот терпеть нелюбимого мужа не придется.       От неожиданности у Гейл даже не нашлось слов. Нет, она, разумеется, знала, что Салиш её не жалует, но чтобы так плохо о ней думать?       — Мистер Салиш, то, что вы говорите, оскорбительно, — напомнила она.       — Да бросьте, Гейл, — усмехнулся он. — Седрик — сирота, у него и друзей особо нет. Если вы щелкнете какой-нибудь кнопкой, никто не заметит, а я, честное слово, только освобожу пару вечеров на неделе.       От услышанного Гейл словно парализовало. Она наконец поняла, что этот паршивый старый ворон имел в виду. Он хотел подбить её сделать то, чего наверняка просто не успел сделать сам! Вытянувшись в струну, Гейл сделала самое хищное выражение лица из тех, на какие была способна и выдала прямо в лицо гостю:       — А ну проваливайте-ка отсюда подобру-поздорову, Салиш. И если я увижу вас в палате моего мужа еще раз, клянусь, я подниму такой шум, что вы в жизни не отмоетесь!       — Тише, Гейл, — примирительно поднял руки в воздух Вернер. — Ну что вы, я работаю с Мёллерами уже без малого двадцать лет, Седрик мне как сын. Я только хотел убедиться, что с вами он в надежных руках. Теперь я вижу.       Гейл откинулась на спинку, сверля Вернера взглядом. Ладно, это больше походило на правду, нежели его предложения минутой ранее, но всё же этот хмурый человек никак не мог прижиться внутри у Гейл, не вызывал ни малейшего доверия. Она просто вновь подняла книгу, взяв стаканчик с кофе, но до тех пор, пока Салиш не погладил молча Седрика по руке и не вышел из палаты, кивнув ей на прощание, Гейл не свела с него глаз.

***

      Утром третьего дня Седрик наконец пришёл в себя. Его сознание прояснилось, и хотя он не один раз уже делал попытки проснуться, только сейчас стал ощущать себя собой. Поднявшись на локтях, он отметил, что боль в голове утихла, хоть и не прошла окончательно, зато прибавилось боли в запястьях, куда понатыкали целую стаю катетеров, а еще в колене, которым не хотелось даже лишний раз двигать. Седрик оглядел замотанную ногу безрадостно, когда дверь хлопнула, и в палату вошла Гейл.       — Гейл! — обрадованно заулыбался Седрик. И как она только догадалась, что он очнулся?       Жена просто подошла, потрогала его лоб, насильно уложила назад на подушки, нажала какую-то кнопку и подала ему ручку и планшет с парой листов.       — Хорошо, что пришёл в себя. Подпиши, — приказала она. Холодна, как всегда! Но Седрик даже соскучился по её нраву, а потому сосредоточенно оглядел бумаги.       — Что это такое? — спросил он.       — Твоё согласие на операцию на колене, — отрезала Гейл. — Медсестра придет через минут пятнадцать, у них перерыв.       — Нет, мне уже оперировали колено, это… — поморщился Седрик. Но жена его прервала.       — Я не сказала ныть, а сказала подписывать.       — Но я даже не читал их! — изумился Седрик.       — Я читала. Подписывай, — приказала Гейл.       Сдавшись, Седрик вписал в строку «пациент» своё имя и протянул бумажки ей. Гейл забрала, она всё это время что-то переставляла, а теперь наконец села к нему на койку, и Седрик вдруг понял, что она идеально ориентируется у него в палате, знает место каждой вещи, как будто… как будто была здесь всё это время.       — Гейл, ты была дома? — спросил он, прищурившись.       — Конечно, — ответила она коротко. — Голова болит?       — Нет, — сказал Седрик, снова поднявшись на локтях.       Гейл снова его уложила. Он сдался и замер, просто наблюдая за ней. Неужели Гейл провела с ним все эти дни? А как иначе объяснить то, что она уже изучила и бумаги по лечению, и распорядок работы медсестер, и даже механизм его койки, которую сейчас деловито переставила, дабы приподнять изголовье.       — Гейл! — он схватил её за руку, когда она собралась покинуть палату. — Неужели ты обо мне заботишься?       — Почему тебя это так удивляет? — спокойно спросила она. — Ты болен, я твоя жена — это моя обязанность.       — Ты редко следуешь обязанностям, — глупо признался он. Она рассмеялась и присела перед ним, взяв бумаги.       — Подписал, — качнула головой она. — Господи, Мёллер, а если бы я все твое имущество на себя переписала? Хоть бы глазами пробежал.       — Я тебе доверяю, — пожал плечами он. Помолчав с полминуты, Гейл сглотнула и подняла взгляд.       — Седрик, что за люди приходили к нам в дом?       Он почти боялся этого вопроса, ведь совершенно не хотел посвящать жену во все, связанное с мерзавцами. Однако и в неведении ей оставаться было небезопасно.       — Старые коллеги отца, — ответил он. — Они… недовольны тем, что я не хочу с ними работать. Тот человек хотел заставить меня принять решение, которого я принимать не хочу… но всё вышло из-под контроля. — Он поднял взгляд на неё. — Гейл, не думай об этом. Я и Вернер решим эту проблему, больше тебе не придется бояться. Обещаю.       Гейл посидела молча, глядя на него, а потом вздохнула и вдруг сделала один короткий жест, который выдал её с потрохами — взяла его ладонь и сжала её в своей на пару мгновений. Это было как крошечное объятие, которым она, сама того не желая, призналась, что боялась. Внутри у Седрика все перевернулось от нежности к ней, захотелось кинуться и прижать её к себе, но он только сглотнул и проговорил:       — Я сделаю всё, чтобы тебя защитить.       — Немедленно иди на поправку, это приказ, — сказала Гейл и пошла прочь из палаты.

***

      С пробуждением Седрика стало тяжело. Всё то время, что он был без сознания, Гейл могла находиться рядом с ним, когда было нужно, и ничего не объяснять, а теперь ему всё было интересно. Первые сутки, придя в себя, Седрик все время её о чем-то расспрашивал, будто бы пытался подловить. Гейл грубила в ответ, потому что не хотела отвечать.       Не хотела говорить, что в ту ужасную ночь, пожалуй, слишком сильно испугалась, что его убьют у неё на глазах. Гейл видела, как от боли исказилось его лицо, прочувствовала эту боль так явственно, что перебило дыхание, и теперь она не хотела не то что говорить — даже вспоминать, какой отчаянной обидой переполнилось всё её сердце, когда она осознала, что Седрика, вероятно, замучают до смерти, а она ничего не сможет сделать.       Не хотела, да и не могла сказать, что вообще не была больше способна засыпать одна, потому что неизменно просыпалась от снов, где он умер — теперь ей физически необходимо было убеждаться в том, что Седрик жив, нащупывать его пульс, ложиться рядом, чтобы чувствовать слабое дыхание, и только тогда она могла уснуть вновь.       Ту мифическую Гейл, что желала ему смерти, видимо, застрелили в ту ночь, потому что от неё ровным счётом ничего не осталось.       Седрик даже не злился на её угрюмость, наверное, что-то почувствовав. Он кушал свой аскетичный обед, готовясь к скорой операции, а попутно следил за передвижениями Гейл по палате.       — Когда меня отпустят? — спросил он с едва выдаваемой тоской в голосе. — Придется… надо вернуться к делам поскорее.       — Если проявишь суперсилу и заживишь себе ногу, отпустят хоть завтра, — огрызнулась Гейл. — Некуда тебе торопиться.       Операции он не боялся, хоть Теннеси и предупреждал Гейл о том, что уговорить хозяина вновь лечь под нож будет непросто. Гейл же сразу отринула любые возражения, пресекая непослушание на корню. Седрик вверил себя ей полностью и сказал, что в случае чего, вина тоже будет на ней. Она видела, как он сомневается — если чего и боялся он сильнее боли и неизвестности, так это вероятности стать ещё более беспомощным. Но Гейл не желала слушать нытье, а втайне не желала думать об этом сама.       Перед тем, как уехать на каталке, Седрик в шутку спросил, не поцелует ли жена его на удачу, но она слишком верила в медицину, а потому послала ему весьма бесстрастный воздушный поцелуй на выходе из палаты.       Гейл была готова к тому, что Седрик будет жаловаться, что придется выполнять ещё больше его мелких прихотей, и даже уже мысленно смирилась с этой незавидной участью, но к тому, что он и вовсе не придет в себя, она оказалась не готова. Наркоз сошёл, но почти сразу Седрика заколотила лихорадка, равной которой Гейл еще не видела. Врачи флегматично совещались о степени совместимости материала с тканью, все эти разговоры Гейл пугали, она поймала за рукав одного из докторов и допросила.       — Вашему мужу в колено вшили чужеродное тело, — просто ответил доктор. — Есть вероятность того, что организм отторгнет имплантат, а пока иммунитет сопротивляется по-своему. Мы подкорректируем состояние мистера Мёллера антибиотиками.       Сказал это так спокойно, будто Гейл должна была быть прекрасно осведомлена о происходящем. Уловив, что это наверняка прописывалось в бумагах, которые Гейл заставила мужа подписать, она притихла. Медсестры что-то вкололи Седрику в капельницу и указали Гейл следить.       Он как будто не спал, но и в сознании не был, время от времени открывал глаза, шарил ими слепо по потолку. Гейл трогала лоб, касаясь промокших прядей, он был горячим, как печь. Не зная, чем облегчить его участь, она просто сидела рядом и смотрела. Если Седрик открывал рот, он нёс какую-то бессвязную чушь, но всегда — всегда — звал её по имени. Гейл отвечала, что она здесь, но он не слышал, и продолжал метаться по кровати, выискивая её невидящим взором. К ночи силы его окончательно оставили, Гейл сообразила, что температура снизилась, и Седрик просто отключается от усталости.       — Гейл… — пролепетал он напоследок, едва шевеля губами. — Гейл, прости меня, Гейл, прости меня, прости меня, прости меня, Гейл…       Она не знала, как его заткнуть, а слушать извинения, которых и так уже наслушалась сверх меры, не хотела.       — Гейл, прости меня… — снова завелся он.       — Да успокойся ты уже, Седрик! — обессиленно повторила она, поправляя его одеяло и трогая горячие ладони, сигналя о своем присутствии.       — Прости меня, Гейл, прости меня, прошу, прости меня, — всё повторял и повторял он.       — За что тебя простить? — спросила она, зная, что не услышит ответа.       — Гейл? Гейл? Гейл? Гейл? — уже не поднимая потяжелевших век, позвал снова он.       Он вцепился в ладонь, которую она подала ему, но все равно словно не мог её разглядеть. Что-то во всем этом действе заставляло сердце Гейл сжиматься от боли, будто этот его припадок символизировал весь их незадавшийся брак. Она была рядом с ним, но бесконечно недосягаема, и Седрик от этого мучился без конца, изводя себя до смерти.       — Гейл! — позвал он вновь. — Гейл, прости меня, Гейл, не уходи…       Гейл почувствовала, что не вынесет больше ни одного упоминания своего имени. Не придумав ничего лучше, она наклонилась над кроватью мужа и, зажмурившись, прижалась губами к его губам, замерших в этот миг неподвижно.       Если он из своего загробного мира не отзовется на её поцелуй, то больше ни на что. Седрик весь словно окоченел, а Гейл не хотела раскрывать глаз, боясь увидеть уже что угодно, до чего она устала и вымоталась от постоянных переживаний. Всё, на чем она сосредоточила свои мысли, это мимолетные ощущения, которые словно отмеряла в голове для протокола. Удивительно, но это совсем не было мерзко, ни секунды. Тело под ней было горячим, сердце глухо, явственно билось ей в грудь, заставляя успокаиваться. Она словно целовала мертвеца, и всё равно стало жарко, до того он весь пылал, машинально даже ответив ей до совестливого укола в груди порывистым прикосновением горячих губ. Впервые Гейл не хотелось размыкать этой близости, может, потому что она гарантировала его молчание, а может, потому что Гейл уже поняла, что могла залечить любые его раны, если только действительно этого хотела.       — Гейл, — тихонько почти прошептал он, стоило ей на миг отстраниться.       Если любовь была так чудодейственна, как о ней говорили, Гейл согласна была вверить себя ей, чтобы ему стало легче. Седрик заткнулся, на мгновение даже придя в себя и взглянув на неё таким проникновенным и полным надежды взором, что она не решилась отпрянуть. Прямо на её глазах он отключился, а ей не оставалось ничего другого, кроме как лечь рядом, положив руку ему на грудь, чтобы ощущать биение сердца под ладонью, и уснуть, зная, что сделала всё, что могла.