Часть III. Глава двадцать вторая. Правили тризну
2 декабря 2018 г., 13:28
Солнечный диск едва поднимался над горизонтом, освещая равнину, сплошь укрытую глянцевыми плитами, походившую на поле для какой-то мудреной игры. Даже удивительно, каким солнечным оказался такой черный день, пронеслось в голове Седрика, стоящего, скрестив руки, напротив засыпанного цветами сверкающего на проклятом солнце гроба.
Подле него остановился Дольф Хеннеберг, промокнув глаза платочком, да только Седрик заметил, что никаких слёз там не было и в помине.
— Даже не верится, что Гейл здесь нет, — сглотнул он.
Вздохнув, Седрик отвел взгляд от ящика, где зачитывал негромко какую-то речь священник, и достал портсигар, молча предложив сигарету Дольфу. Тот взял, но просто стал вертеть её в руках, пока Седрик закуривал.
— Я ничего не смог поделать, — ответил спустя минуту он. — Гейл согласились выписать не раньше, чем через две недели, а я больше не собираюсь подвергать её жизнь опасности даже немного.
— Она никогда не простит себе, что не побывала на похоронах матери, — поджал губы Хеннеберг. — Как она?
— Плохо, конечно, — пожал плечами Седрик. — Как ещё? Я-то уж прекрасно знаю, каково ей сейчас. Но она справится.
— Конечно-конечно, — покивал Хеннеберг. — Главное, что ты теперь рядом с ней.
На это Седрик промолчал. Ещё с пару недель назад он бы рассмеялся от одной мысли, что его присутствие в жизни Гейл могло что-то изменить к лучшему. Он стоял в отдалении от других гостей и кожей чувствовал, как о нём перешептываются. Конечно, для человека, чью жену тремя днями ранее старательно пытались размолотить на мелкие куски, он выглядел даже чересчур спокойным.
Впрочем, откуда им было знать, чему ему это стоило.
Удивительно, но в тот день он действительно поверил, что ничего плохого не случится. И даже когда Гейл не отзвонилась через полчаса, подумал лишь, что она просто забыла. Тем более, что еще через четверть часа особняк огласил звонок.
Седрик, в одиночестве пообедав уткой, как раз развалился на диване в гостиной, перебирая бумаги. Он ждал не только звонка Гейл, но и известий от Вернера, так что поднялся и взял трубку, лежащую на столике около дивана, сам.
Теннеси не успел подойти, он только вошёл в гостиную, когда Седрик сказал «алло», готовясь услышать голос Гейл или хотя бы Салиша — но услышал незнакомый.
— Мистер Седрик Мёллер? — спросили на том конце провода.
— Да, — отозвался Седрик, мгновенно поняв, что что-то пошло не так.
— Гейл Мёллер — ваша жена? — вопросил собеседник.
Седрик прикрыл глаза от ужаса, чувствуя, что пол проваливается под ногами. Все внутри извернулось наизнанку, в ту секунду он уже наверняка знал, что произошло нечто страшное.
— Да, — почти неслышно ответил он.
— Сэр? — бесшумно одними губами спросил Теннеси, глядя во все глаза на хозяина.
Он слушал.
— В машине, в которой ехала ваша жена, сработала взрывчатка, на подъезде к Колумбия Пайк, — заупокойным голосом отрезали на том конце провода.
Не удержавшись на ногах, Седрик повалился на столик, уронив оттуда расшибившуюся с грохотом вазу. Теннеси кинулся к нему, восклицая что-то в панике, а Седрик накрепко держал трубку у уха, собираясь с силами для одного лишь вопроса.
— Она умерла? — просто спросил он, не дыша.
Половина мгновения, что последовала после вопроса, показалась настолько долгой, что сердце успело пропустить не один, а сразу два удара.
— Миссис Мёллер находится в реанимации, сэр, — без эмоций отчитался голос. — К сожалению, вторая пассажирка скончалась от полученных травм, личность устанавливается.
— Я сейчас приеду, скажите адрес, — просипел Седрик.
Даже не пришлось записывать. До того эти слова врезались в голову, что Седрик не смог бы выбросить их из памяти даже многими днями позже. Однако подняться сразу ему не удалось — ещё с минуту или больше он просто сидел, зажав руками лицо, едва дыша, пока Теннеси с ужасом сыпал вопросы своим скрипучим голосом.
— Сэр? — умолял он, держа его за запястья. — Скажите, что с миссис Мёллер? Сэр, она же не умерла, этого не может быть!
Слуга, затаив дыхание, ожидал ответа, а в раскрасневшихся, побледневших от старости глазах застыли слёзы.
— Гейл жива, — проронил наконец Седрик. — А вот насчет себя я уже не уверен.
***
Он примчался в больницу немногим позже самой Гейл, потому увидел её ещё до того, как она пришла в сознание. Теннеси неловко ковылял по коридору, когда Седрик уже достиг приемного покоя и набросился на девушку на стойке. — Мне нужна палата миссис Гейл Мёллер, — кашлянул он. — Сэр, я не могу давать… — начала она, но затем подняла глаза и осеклась. Седрик смотрел на неё во все глаза, стараясь держаться молодцом, но зубы мелко стучали друг о друга, а в глазах повисла пелена, сквозь которую он с трудом видел. Он вцепился в стойку до того, что пальцы побелели, но не для напора, а чтобы устоять на ногах, которые все ещё плохо держали. — Я прошу вас, — произнес он на выдохе, не отрывая от неё взгляда. — Мистер Мёллер?.. — угадала она, сглотнув. — Идёмте. Она провела его по лестнице, указав палату, но попросила молчать о том, что помогала, Седрик тут же забыл. Он преодолел метры до палаты так быстро, как и до аварии, наверное, не умел, никакой боли в коленях он больше не чувствовал. Вообще мало что чувствовал физически, до того всё свело в непроходящей судороге ужаса, что даже выстрели в Седрика кто-нибудь сейчас, казалось, он и не заметит. Наконец он достиг её, взглянул через стекло в палату и осекся, ловя подступающий к горлу комок. Гейл лежала, распластанная на каталке, в лохмотьях, с трудом напоминавших бывшую на ней совсем недавно одежду, а лицо её даже не было похоже на её — до того все оно было изувечено, исполосовано и покрыто кровоподтеками. Ссадины были везде — на плечах, груди, на руках и ногах, ушибы и синяки, будто кто-то целенаправленно хотел искалечить каждую клетку её тела. Вокруг неё возилось сразу несколько людей, кто-то сосредоточенно вставлял в безжизненные ладони катетеры, сразу две медсестры бинтовали голову, под которой проложили повязку — а она вся пропиталась кровью, капли которой мерно падали на пол. Из-под бинтов едва выбивались рыжие слипшиеся колтуны, на глазах Седрика медсестра лихо отхватила одну прядь ножницами, принявшись зашивать что-то прямо на этом месте. Гейл совсем не походила на живую, и от вида её такой Седрика будто перебило надвое. Сидений около палаты не было, и он просто сполз по стене, усевшись на грязный пол, зажав лицо руками. Всё внутри него будто выжгли огнем, он снова чувствовал себя так же, как в первые дни после гибели родителей. Гейл не умерла, и этим оставила ему хоть какой-то шанс, но то, что случилось с ней, поразило Седрика, как гангрена. Он ощущал совершенно реальный холод, крадущийся по венам, безумный, душащий страх, раздирающую напополам боль, беспомощность и ярость. Все вместе эти чувства раздробили его на несколько тысяч кусочков, вытряхнули все внутренности, душу и разум, оставив только истерзанную оболочку. Седрик в самом деле не в силах был даже подняться, чтобы пойти к жене, не в силах был отнять рук от лица, он молился не слышать больше ни звука, ни одной больше новости — ни плохой, ни хорошей — любая сведет его с ума. Казалось, он и так сошел с ума, сидел тут, как бесполезный кусок бревна, пока его Гейл разделывали там на филе эти холодные, бездушные машины. Врачи разбегались от безутешного мужа, как муравьи, и только один — статный, высокий доктор в больших квадратных очках, остановился около и поднял его за плечо, спросив, не надо ли нашатыря. — Дайте мне водки, — прохрипел Седрик. Плевать на все на свете, если сейчас он не выпьет, он просто расплачется здесь от злости и ужаса, как мальчишка. — Мистер Мёллер, оставьте панику, — попросил врач, заводя его в ординаторскую. — Ваша жена воистину родилась в рубашке. Получить такой силы удар, вылететь через лобовое стекло! — поражался он. — Находиться в двух метрах от эпицентра взрыва… И при этом — всего лишь сотрясение, черепно-мозговая, переломы ребер, ключицы, голеностопа… — Всего лишь? — воскликнул в ужасе Седрик. Стоило ему поднять на врача взгляд, тот смягчился. Он налил в мензурку немного спирта, разбавил водой и подал ему, Седрик махнул, не глядя, сразу весь стакан. — Сэр, в том аду, в котором побывала ваша жена, вероятность выжить была процентов десять, — заметил доктор и остановился. Алкоголь обжигал внутренности, принося долгожданное тепло и — как это ни иронично — отрезвляя. Однако сдерживать эмоции стало только сложнее. — Она чудом не сгорела, сэр, — подытожил врач. — Ожоги, конечно, есть, но в целом… — Она выживет? Он даже не сам спросил это, язык повернулся и как-то выдал этот ужасный вопрос, от которого заныло все тело и мозг. — Вероятнее всего, да, сэр, — сказал врач. — Вероятнее всего?.. — промолвил Седрик упавшим голосом, опустившись на какую-то кушетку. — Могут, конечно, возникнуть осложнения, у миссис Мёллер сильная черепно-мозговая травма, — пожал плечами доктор. — Но прогнозы оптимистические. Да вы не накручивайте, мистер Мёллер! Верьте в лучшее! Ваша жена и так оказалась намного сильнее, чем большинство её предшественников, пробивавших головами стекла — она явно намерена ещё пожить. Доктор ушел, а Седрик еще дважды налил спирта, разбавив его водой, и заглотил, как лекарство. Непроходящая, тянущая, распирающая изнутри тоска не давала вдохнуть, так ему было паршиво от осознания того, что всё это случилось с Гейл по его вине. Седрик осознал это не сразу, вначале мысли в голове формировались только односложные, панические и отчаянные, но теперь, когда ничего, кроме как ждать, он делать не мог, разум позволил себе проясниться. Что бы там ни было, а ублюдки мстили Седрику за упрямство, и отыгрывались на его беззащитной, ни в чем неповинной жене. Как только эта простая идея сформировалась в его голове, он тут же сопоставил одно с другим и пришел к выводу, который заставил на мгновение содрогнуться и медленно опустить голову на руки, стиснув зубы и прикрыв глаза. Ничего уже не было по-прежнему, сказка, к которой он ещё вчера был так близок, рухнула, словно карточный дом, и сгорела подобно тем же картам в его собственном камине. Дверца хлопнула, медсестра стала отчитываться кому-то о состоянии, Седрик понял, что говорят о Гейл. «Надрыв… разрыв… ушиб… перелом… гематомы… отек…», слова повторялись и повторялись, сыпались на него, как удары, когда чертова медсестра наконец закрыла рот, Седрик поднял голову, сигнализируя о своем присутствии. — Когда я смогу её увидеть? — Сэр, вы… — начала медсестра, но доктор остановил её. — Идёмте, мистер Мёллер, — сказал он. Седрик так и не понял, почему врач разрешил ему посетить реанимационную палату, он ведь даже не успел ему заплатить — но спустя минуту уже переступил порог, а доктор остался за дверью, одними глазами показав Седрику вести себя достойно. Она лежала там, недвижимая, как покойница, вся перемотанная белым. От этого вида не было уже так жутко, как от переломанного окровавленного трупа, которым она казалась по прибытии, Седрик присел на колени перед кроватью, потому что больше было некуда. — Гейл, — позвал он. Конечно, она его не услышала. На лице у Гейл была маска, вокруг которой всё опухло до неузнаваемости, даже волос из-под бинтов было не видно. Седрик просто представил, что это не его Гейл, что его Гейл где-то дома, в безопасности, здоровая и гордая, как прежде, а эта перебитая, израненная бедняга — просто чья-то чужая жена. Увещевания не сработали, Седрик уткнулся головой в её плечо, всего на секунду позволяя эмоциям взять верх, кашлянул, задохнувшись от ударивших в голову слёз. — Сэр? — спросил голос Теннеси от двери. Он обернулся. — Теннеси, купи мне виски, — проронил Седрик, глядя ему под ноги. — Но мистер Мёллер… — начал было тихо слуга. — Чёрт тебя дери, делай, что я говорю! — рявкнул изо всех сил Седрик. Его ор так резко прокатился по палате, что Теннеси не смог противиться. Он только форменно кивнул и пошёл прочь, утирая лицо, а хозяин его снова уперся лбом в металлический остов кровати, мысля лишь об одном. Гейл еще не знала этого, но для него всё было безвозвратно потеряно. Всякая надежда на счастливое будущее была уничтожена — новая, пусть и такая короткая жизнь Седрика Мёллера была окончена.***
Два дня Гейл не приходила в себя, и оба эти дня Седрик прожил, словно в аду. Не стесняясь ни врачей, ни Теннеси, ни себя самого, он пил, как сумасшедший, даже не разбавляя какой бы то ни было пищей. Под алкоголем одолевало желание рыдать и крушить всё, что попадается под руку, но трезвым он впадал в такую тоску, что не хотелось жить, и посему из двух зол Седрик выбрал меньшее. На третий день медсестры деловито сообщили, что острая фаза купирована, состояние пациентки стабилизировалось, и можно переводить её на медикаментозную терапию. Доктор был доволен и улыбался, медсестры жали ему руки, а Седрик не мог понять, чему все они радуются — Гейл по-прежнему напоминала мумию, не двигалась и мало походила на себя внешне. Однако в конце дня Седрика к ней пустили. — Показатели хорошие, сэр, — рассказывал, ведя его по коридору, доктор. — Миссис Мёллер уже очнулась, поэтому, думаю, лучше вам быть рядом с ней в трудный момент. Он остановился, словно думая, что Седрик сам догадается. — Мы пока не говорили ей про гибель миссис Прадо, — подсказал он. Седрик замер, стараясь схватить разбредшиеся по голове от многодневного запоя мысли. — Я сам ей скажу, — проронил он. — Подумайте ещё раз, сэр, — нахмурился врач. — Состояние вашей жены не слишком стабильное, она только что пришла в себя. Не лучше ли поберечь её нервы? — Нет, — покачал головой Седрик. — Она должна знать. Он был уверен в этом не понаслышке. Даже в самое трудное время, когда мозг едва работал, а тело не подчинялось, он без конца спрашивал о родных. Доктор не стал ничего отвечать — повлиять на решение мужа пациентки он всё равно не мог — потому он просто толкнул дверь в палату, пропуская Седрика внутрь. Он запоздало подумал о том, что даже не потрудился скрыть следы сильнейшего похмелья, впрочем, Гейл сейчас это заботило бы в последнюю очередь. Она дернулась в массивном воротнике, сковавшем шею, с трудом повернула голову, увидела Седрика и попыталась подняться на локтях, неясно замычав. Он не помнил последние несколько шагов до неё, сразу очнулся уже на коленях перед койкой, целующий протянутую к нему перевязанную от локтя до запястья руку. Даже обнять её было страшно, казалось, он её сломает, если только коснется, ведь всё, что он когда-либо приносил ей — это страдания и боль. Седрик только произносил её имя без конца, глядя в переполненные слезами глаза, целуя израненные губы и щеки, гладя невесомо по исполосованным плечам, стараясь даже не касаться. — Как ты? — кашлянул он наконец, наглядевшись на её живой взгляд. — Как ты себя чувствуешь? — Не зн… всё больт… — промолвила Гейл, Седрик в ужасе понял, что она с трудом ворочает языком. — Седрк… — промычала она сквозь едва размыкающиеся губы. — Как мма? Он сжал зубы, никак не решаясь навсегда разбить её сердце — а то, что оно навсегда будет разбито, он знал наверняка. Но он также знал, как страшно ей сейчас от неизвестности и молчания людей вокруг. Обняв Гейл снова, он наклонился к её уху. — Гейл, мне очень жаль, — произнес он. — Твоей мамы больше нет. Глаза её стали ужасно большими, почти сумасшедшими, словно в ускоренной съёмке наполнились слезами, тут же перелившими через край и побежавшими по вискам. — Нт… — задохнулась она. — Божж м… А потом сразу зашлась в плаче, потому что, как и догадывался Седрик, конечно уже всё поняла. Она только надеялась, что не права, но правда ударила поддых. Седрик гладил её по волосам, шепча, что боль обязательно утихнет, а Гейл просто выла, закрыв пол-лица перебинтованной ладонью, оставив лишь дрожащие покрасневшие черточки бровей и подбородок. Он просидел с ней порядка получаса, целуя её волосы, обнимая и подавая воды, когда она начинала кашлять. Только спустя некоторое время Гейл выплакала первый ужас и выдохлась. Она молча бессильно повалилась в кровать и замерла. Седрик просто сидел рядом, гладил её по плечам и говорил какую-то несуразную глупость, едва сдерживая слёзы. Конечно, она и не заметила, что он был пьян, а может, и заметила, но какое это вообще имело значение. Она лежала на спине, невидяще глядя в потолок, слезы сами катились у неё по щекам, а потом она вдруг повернулась к нему и спросила: — Когд м поедм домй? В эту секунду Седрик осекся. Он выдохнул, не зная, как начать, сердце за несколько секунд разогналось до бешеного стука в висках. — Гейл, — начал он. — Я так перед тобой виноват… Гейл, если бы не я, ничего бы этого не случилось… — Точн, — проронила Гейл, отвернувшись к свету. — Я оплачу все лечение, реабилитацию — все, что будет нужно… а когда ты поправишься, я… — глотка предательски сжалась, словно само тело Седрика противилось этим словам. — Я дам тебе развод. Ну вот, он всё-таки это сказал. Ну что за идиот, поверить, что что-то ещё в его жизни может наладиться после всего, что он вытворял! Смирись, чертов слабак, всё было кончено ещё полгода назад, когда ты валился с дурацкого планера, что ты ещё себе возомнил? Он не только хотел спасти её от себя и всех своих кар небесных, которые свалились им обоим на голову, но и хоть немного облегчить её боль этой новостью. Однако Гейл повернулась на него, ошарашенно смерив взглядом, а на глаза ей вдруг набежали новые слёзы. — Чт?! — проронила она, сглатывая, машинально попытавшись подняться на локтях. — Нт! Нет! Ты не можшь мня брость! Она вдруг зашлась в плаче таком отчаянном и горьком, что Седрик на пару мгновений оторопел. Бросить её?.. То есть… Что?! — Но Гейл… — проронил он изумленно. — У мня нкого не остлсь кроме тбя! — сипло воскликнула она, вцепившись ему в руку. — Ты не можшь меня брость! От ужаса её затрясло, даже слова стали вылетать из уст более оформленными, Седрик поспешил уложить её на подушки и в оцепенении опустился на колени перед кроватью снова, чтобы глядеть ей глаза в глаза. — Ты мня больш не любшь? — просипела она шепотом, задыхаясь от слёз. — Я люблю тебя больше всего на свете, — сказал Седрик, утирая лицо. — Гейл, я скорее умру, чем когда-то тебя оставлю. Не плачь, родная, я никуда не уйду. Пока жена ревела, словно не веря его обещанию, Седрик так и повторял это без конца, что он никогда её не оставит. Её слезы всегда вызывали в нем какую-то мучительную судорогу, отвратительную больную тоску внутри, но за последние дни он так привык к этому чувству, что новое ударило почти привычно. Он был бы готов без сомнений бросить свою жизнь в пропасть, плевать, что с ним будет, но если Гейл — его гордячка Гейл, которая едва ли позволяла себя коснуться — просила не бросать её, как, чёрт возьми, он мог сделать что-то иное? Пускай, ублюдки, быть может, и купились бы на наживку и оставили его жену в покое, если бы перестали связывать её с ним — но как ему в голову пришло оставить свою драгоценную Гейл одну? Не было уже дома, в который он мог бы со спокойным сердцем отправить её подальше от себя — ничего больше не было у неё, кроме него. Она нуждалась в нём. Чёрт подери, впервые в жизни она сказала, что он ей нужен — разве был ещё хоть один даже самый сильный довод уйти? — Тише, Гейл, — успокаивал её Седрик. — Я ни за что тебя не брошу. Вот увидишь, боль пройдет, и всё будет хорошо. Я ото всех тебя спасу. Снова пообещал то, в чем уже жестоко обманул её однажды, и очередная волна стыда заставила позорно замолчать. Седрик просто гладил её волосы, целуя в расцарапанный лоб, повторяя эти совершенно неуместные глупые, шаблонные фразы, которым ни секунды не верил сам. Как боль могла утихнуть? Как он мог это обещать, если на поверку прекрасно знал, что она не утихает никогда? Гейл успокоилась и пригрелась, от пережитого ужаса уснула прямо у него на руках. Седрик знал, предстоит ещё не один такой вечер, когда он будет слушать её рыдания и, стискивая зубы, приговаривать, что всё наладится. Видеть её страдания было невыносимо, но он знал, что нужно это пережить — как бы там ни было, но его тьму она все-таки сумела развеять. А значит, он обязан сделать это ради неё.
