Чёртова Миссис М

      В очередной раз Гейл выпала из серых, невесомых, как туман, сновидений, обратно в реальность. И сразу, словно молотом, оказалась прибита к земле мыслью «мамы больше нет».       Эта мысль приходила первой каждый день и делала каждый день совершенно невыносимым. За неделю Гейл уже выплакала первый шок, ужас и оцепенение, голова приходила в норму, а вместе с ней восстанавливалась речь и восприятие действительности. Ей больше ничего не мерещилось, звуки не пугали, а мысли не путались, цепляясь друг за друга и растягиваясь, как жвачка. Но одно оставалось неизменным — саднящая, выжигающее все нутро боль приходила каждое утро и уничтожала подчистую все, что удавалось восстановить за прошедшую ночь.       Гейл не представляла, как ей жить дальше. Сколь угодно она могла считать себя независимой и взрослой, но мать всегда имела на неё, пожалуй, даже слишком большое влияние, и её смерть опустошила Гейл до самого предела. Ещё никогда она не чувствовала себя настолько одинокой.       Первые дни после аварии дались тяжелее всего. Сложные мыслительные конструкции атрофировались, остались только базовые потребности. Все ощущения сводились к простейшим однословным командам «холодно», «больно», «страшно», единственная потребность умещалась в слово «пить». Ото всей еды её рвало. Почему, никто не мог понять, и если её собственное нежелание легко можно было объяснить сильным стрессом, то почему уже употребленную пищу часто не удавалось удержать внутри, оставалось для докторов загадкой.       Где-то в глубине души Гейл знала, что должна была поехать на похороны матери, но оказалась в прямом смысле не в силах — элементарно подняться с постели без посторонней помощи, первые несколько дней почти все части её тела, что сумели уберечься от переломов, сковывали сильнейшие ушибы. Каждый вдох давался с болью, любое, даже самое простое действие причиняло страдания. Вечерами, когда не удавалось уснуть, Гейл лежала и выла, закрыв глаза, просто от отчаяния и бессилия.       Она больше не думала о том, что ненавидит слабых людей, потому что сама была слабее всех на свете. Одновременно осадившие её душевные и физические страдания не оставляли никакого просвета — она не могла отвлечься, потому что почти не могла двигаться, преисполниться оптимизмом, чтобы пойти на поправку не могла тоже.       Вязкая, густая, сковывающая апатия словно окутала Гейл с головы до ног, залепила глаза, уши и рот, не давая не вздохнуть, ни крикнуть, ощущалась, как черная беспросветная тюрьма, и она была почти уверена в том, что смысл не вернется никогда.       Но через неделю лежания на простыне безо всякого желания жить голова Гейл начала заживать, а вместе с ней стали формироваться более-менее оформленные размышления. Она поняла, что привыкла к мысли о смерти матери. Было безумно больно, одиноко и страшно, но шок прошёл, и мысль перестала сковывать такой нечеловеческой дрожью, как раньше. Палата будто кричала всё это время в уши Гейл, сводя с ума и не давая ни мыслить, ни осознавать, что происходит, а теперь замолкла.       Теперь Гейл лежала в постели и от нечего делать листала чьи-то принесенные потрепанные книги, радовала врачей тем, что умудрялась съесть блюдце овсянки, но в основном, все время она проводила в компании Седрика или в его ожидании.       Пару раз с другого конца света звонил отец. Одному богу известно, как он вообще узнал о произошедшем, но на похороны приехать не смог, впрочем, как и навестить дочь. Он был единственным, с кем Гейл согласилась поговорить лично и даже делала оптимистичный вид, чтобы пустить ему пыль в глаза. От денег тоже отказалась, сославшись на удачное замужество. Она знала, что успокоила папу своим якобы бодрым настроем, позволила ему вновь перестать о ней вспоминать, и что уж говорить — обоим было от этого легче.       С другими гостями и интересующимися тоже общался Седрик. Пару раз через стекло палаты Гейл видела Тома Липпе, но он редко приезжал в больницу и всегда передавал приветы через Седрика, который не пускал его внутрь. Гораздо чаще за стеклом маячил Вернер, он ни разу не попросился проведать Гейл лично, довольствуясь ответами её мужа. Первое время Гейл не хотела видеть никого и ничего, но когда стало чуть легче дышать, стала подумывать о том, чтобы позвать кого-нибудь её проведать — уж слишком отвратительно давила тишина. Но прежде ей нужно было кое в чем удостовериться.       В день, когда Гейл задумалась о гостях, Седрик пропадал где-то с утра пораньше, но к полудню уже вернулся и читал книгу, сидя на кушетке напротив, пока Гейл пыталась осилить тарелочку каши.       Именно в этот день с её головы сняли бинты, а она ещё ни разу не видела себя в зеркало — в уборной оно висело на той стороне, к которой она из принципа не хотела даже приближаться. Из-за перелома лодыжки Гейл с трудом могла передвигаться, но ходить под себя с первого дня не пожелала под страхом смерти, поэтому даже согласилась пересесть в каталку.       — Хочу посмотреть на себя, — сипло сказала Гейл в пустоту. Седрик дернулся и отложил книгу, поднявшись.       — Уверена? — спросил он, отчего Гейл нервно нахмурилась. — Доктор увез твоё кресло…       — Я справлюсь, — отмахнулась она и спустила ноги, взявшись за край больничной койки.       Вздохнув, Седрик поднялся, отложил книгу, подошел ближе и подал ей руку. Гейл оперлась на него, прошагивая одной ногой до уборной, где наконец предстала перед зеркалом. Пару мгновений она неловко оглядывалась, будто все еще не веря своим глазам, а после обратила взор в зеркало.       — Кошмар… — прошептала она, с ужасом взглянув на отражение.       Новая Гейл выглядела так, будто не неделю лежала в больнице, оправляясь, а несколько лет работала на каторге и регулярно подвергалась пыткам. Из-за отказа от еды она впервые на собственной памяти заметно схуднула, кости, там, где они не были перебинтованы или покрыты распухшими ушибами, торчали явно сильнее, чем всегда. Глаза раскраснелись до того, что белок порозовел, синяки прибавили Гейл пару лет. Ссадины на лице, должно быть, выглядели не так жутко, как в день аварии, но исполосовывали его, руки, плечи и грудь, как следы от наказаний. Гейл вновь пропустила мысль, что это ей за дело.       Она распустила связанные в небрежный маленький хвостик на затылке волосы и с ужасом отметила, что они не доходят теперь даже до плеч — сзади и подавно обгорели до самых мочек ушей. На голове всё ещё виднелись швы, багровые нитки, тянущиеся вдоль макушки, а волосы вокруг подстригли под корень. Гейл бесшумно роняла слёзы, осматривая себя. Повернулась спиной и с трудом осмотрела оклеенную повязками спину — она была покрыта ожогами, из-за которых Гейл больно было даже лежать, не двигаясь.       Всё перевернулось с ног на голову — красавицей, за которой волочился каждый второй, она тоже больше не была.       — Я уродина, — просипела она, утирая глаза. — Седрик, какая я уродина!..       — Ты самая красивая женщина на свете, — спокойно сказал он, обняв её со спины и довольно глядя в отражение. — Ещё немного, и все твои ушибы сойдут, станешь ещё краше, чем прежде.       Он наклонился, поцеловав её в щеку со спины, и Гейл с ужасом осознала, насколько он красив. Даже недавний алкоголизм его не испортил, даже весь пережитый от случившегося стресс. Лицо все еще хранило следы недавних тяжелых переживаний, хотя синяки под глазами стали меньше, но более всего Седрика облагородила вновь обретенная сила.       Теперь даже несмотря на помятый вид, перед ней снова был Седрик годовалой давности, гладко выбритый, уверенный, очень галантный человек с чертами лица такими же тонкими, как и его манеры. Он словно перестал её бояться и вести себя, как затравленный трус, нет, теперь рядом с ней был мужчина, который знал, чего хотел, и по какому-то удивительному волшебству, кажется, всё ещё хотел её.       Он с неподдельным восхищением приглаживал её волосы, глядя в отражение, а Гейл не выдержала и закрыла лицо руками, пряча слёзы.

***

      Отпустить Гейл домой согласились только в конце недели. После того, как она взглянула на себя, принимать гостей ей вновь расхотелось, она впала в уныние. Седрик уже по обыкновению заботился о ней, даже как-то покровительственно заботился, как он совсем не привык.       Он все чаще стал ловить себя на мысли, что на автомате поставил себя ниже Гейл сразу после свадьбы, будто ей в услужение — и если в определенные моменты прислуживать ей он был даже не прочь — то в целом хотел бы всё же иметь иной статус в собственной семье. Гейл полностью подчинялась теперь любой его воле и, более того, шагу не желала ступить без его ведома и одобрения. Как будто что-то засело у неё в голове после того, как она ослушалась его воли и так жестоко за это поплатилась — больше Гейл не показывала характер. А Седрик только и надеялся, что она осмелеет, пойдя на поправку, потому что по характеру уже ощутимо скучал.       Вернер остался единственным постоянным гостем в больнице, он один не пытался пробиться в палату, хотя справлялся о здоровье Гейл каждый день.       — Идет на поправку, — буднично отвечал Седрик. — Скоро поедет домой… Только вот не знаю, мистер Салиш, стоит ли нам обоим туда возвращаться.       — Дома вы под защитой, — возразил Вернер. — Покуда Гейл не покидала особняка, она оставалась в порядке, там тебе нечего бояться, Седрик.       — Я не только за это беспокоюсь, — качнул головой он. — Гейл будет очень непросто первое время, я думал… Быть может, стоить сменить обстановку?       — Хочешь увезти ее подальше от воспоминаний? — удивился Салиш. — Но в твоем доме ей ничего не напоминает о матери, впрочем… решай сам. По крайней мере, думаю, ты понимаешь, что не стоит везти её в Итаку.       — Конечно, нет, — резко ответил Седрик. Они помолчали.       — Значит, Эберштейн не при чем, — снова подал голос Вернер. — Ты уверен? Я доверяю тебе, Седрик, но хотел бы перестраховаться на сей раз, если позволишь.       — Нет, это не Феликс, — отмахнулся Седрик. — Глупо было и думать на него, он ведь открыто работал с отцом.       — Однако мотивы его схожи с мотивами Корсара, — заметил Салиш. — Он тоже хочет твоего участия в делах… Ты согласишься?       — Уже согласился, — ответил Седрик. — Феликс — один из моих поставщиков, не более того. Не стоило бы это ничьих смертей.       Пауза вновь повисла в пропахшем лекарствами и какими-то ванильными ароматизаторами больничном коридоре. Мимо прошла медсестра, заглянувшая в палату Гейл, Седрик и Вернер, не сговариваясь, проводили её очень подозрительными взглядами.       — Что теперь будет с Прадо Плейс? — спросил Салиш.       — Останется за Гейл, что еще, — пожал плечами Седрик. — Я думаю, она и сама не захочет туда сейчас возвращаться.       — А если захочет — повезешь? — прищурился Салиш. — Не все в Итаке могут быть друзьями.       — Вы все ещё думаете, причастным к Корсарам мог быть Ферзен? — догадался Седрик. Вернер поджал губы, откинувшись на скамье.       — Он был единственным незваным гостем на твоей годовщине, — лаконично заметил он.       — Не думаю, что это он… — нехотя вздохнул Седрик. — Его доход, конечно, очень смутен, но всё же, — хмыкнул он.       — Он что-то перепродает… или перекупает? — уточнил Салиш.       — Не суть, что именно он делает, — отмахнулся Седрик. — Я не верю, что он стал бы бить в Гейл. В меня — да. Но не в нее.       — А кто позвонил тебе тогда в Итаке и сказал, где ее искать? — иронично заметил Салиш.       — А я и не говорил, что он ее любит, — усмехнулся Седрик. — Но убить… Сомневаюсь, что он пошел бы на такое.       Слова Салиша посеяли, однако, крупицу сомнения в его душе, и когда поверенный уехал, оставив подле Седрика свою стражу, тот прошелся по коридору и всё же надумал сделать один звонок.       Вытащив сотовый, он напряженно прокатился по входящим вызовам, пришлось промотать немало номеров, но наконец он нашел нужную строчку. «Ф», так он торопливо обозвал звонящего в тот паршивый день, когда от него раздался такой ненавистный и в то же время такой спасительный звонок.       Набрав, Седрик вслушался в гудки, ответа не было довольно долго, но затем трубку сняли, и на том конце провода послышался голос, говорящий на испанском. Сразу затем голос кашлянул и грубо буркнул:       — Да?       — Ферзен? — спросил Седрик.       — Да, — ответил тот. — С кем я говорю?       — Ты прекрасно знаешь, с кем, — подавив желание закатить глаза, промолвил Седрик.       — А… Седрик… Да-да, не сразу тебя узнал, — снова покашлял Кристиан. — Что-то случилось? Гейл снова пропала?       Седрик сразу оценил его голос, насколько он вообще умел оценивать чьи-то голоса на предмет лжи, но, к чему придраться, не нашел.       — Нет, — ответил он. — Тебе не приходили новости?       — Не приходили… — проронил Ферзен. — Вижу, ты… в порядке? У вас все хорошо, да? Почему ты звонишь?       Седрик почти физически ощущал, насколько собеседнику неловко. Он вздохнул, остановившись напротив окна в палату.       — Гейл и её мать попали в аварию. Машина взорвалась.       — Что… О боже, — пробормотали на том конце. Послышалось копошение, а после голос в трубке стал намного четче.       — Проклятье, Седрик, что случилось? Выдержав почти театральную паузу, тот продолжил:       — Кто-то подорвал мою машину, Бриджитта погибла. Гейл в реанимации. Я решил… ты захочешь знать.       — А ребенок? — вдруг спросил на том конце Кристиан.       «Вот ублюдок!» пролетела мимолетной вспышкой мысль в голове Седрика. Значит, Ферзен тоже знал о лже-беременности Гейл и всё равно уехал? Нет, то, что он не претендовал на его жену, Седрику было кристально ясно, но Гейл-то, бедняжка, наверняка думала иначе. Разумеется, это было еще одной иглой под ноготь Седрику, но он просто не мог не оскорбиться за нее, даже в, казалось бы, такой превратной теме.       — Мне жаль, Ферзен, — произнес он, едва сдержавшись, чтобы не стиснуть зубы.       — Господи… — проронил на том конце Кристиан, надолго замолкнув.       Седрик подождал, пока тот соберется с мыслями, пройдясь несколько раз по коридору.       — Ну а… — сипло продолжил наконец он. — А она… Гейл, она… она поправится, да?       — Да, все будет хорошо, — лаконично ответил Седрик. — Кристиан, может быть, есть что-то, о чем мне стоит знать?       На самом деле, он не верил, что сможет воззвать к совести Ферзена, даже при условии, что он мог быть причастен к покушению: решись он на такое притом, что знал о ребенке, никакая совесть была бы ему уже не свойственна.       — Нет… не знаю… — проговорил Кристиан. — Гейл, она… мало говорила про ваш брак, точнее… она только про него и говорила, господи…       Он там окончательно стушевался, Седрик услышал, как, отняв трубку, он приглушенно что-то сказал по-испански снова.       — Послушай, я не знаю, что я могу сделать, — неожиданно заговорил он снова. — Что я могу сделать для неё?       — Не переживай, — поспешно возразил Седрик. — Ферзен, не переживай за неё. Она будет в порядке.       Неизвестно зачем сделав ему такой прощальный подарок, он сухо простился и положил трубку. Вернер наверняка не поверит, как уже не поверил относительно Феликса, да только Седрик отчего-то на сей раз был убежден в своей правоте на сто процентов. Это не Ферзен. И не Эберштейн, и не кто-то из тех ушлых проныр, что приходили в его дом подозрительно и хитро поглазеть, задав максимально неудобные вопросы. Человек, которого столько лет не мог вычислить отец, ни за что не действовал бы так опрометчиво. Нет, Корсар должен был попытаться подобраться как можно ближе к нему, притом не вызвав подозрений. Возможно, для этого понадобилось бы больше, чем несколько лет…       Весь этот метод тыка Седрика только нервировал, а чем больше народу узнавало о том, что на самом деле случилось с Гейл, тем более слабым он себя чувствовал. Пора было взяться за дело, наконец включив голову.

***

      В конце недели Седрик подписал последние бумаги, и ему разрешили забрать жену домой. Гейл чувствовала себя немного лучше, голова заметно прояснилась, начали заживать ушибы и переломы. Она всё ещё не могла двигаться самостоятельно, и Седрик купил ей кресло-каталку, словив очередной укол совести. Не такими подарками он рассчитывал баловать молодую жену.       Теннеси вызвал такси. Конечно, за хлопотами о Гейл и похоронах Бриджитты, Седрику было не до покупки новой машины.       Он ехал рядом с женой на заднем сидении, позволив положить на себя поврежденную ногу, Гейл сосредоточенно, как ребенок, разглядывала в окно пролетающие мимо дома и виднеющиеся между ними тоненькие мачты.       — Твоя лодка у тебя ещё осталась? — спросила она, повернувшись к мужу.       — Да, — словно только что вспомнил он. — Ты хочешь поплавать?       — Теперь ты можешь управлять ею, — задумчиво ответила Гейл. — Конечно, когда оторвёшься от бутылки.       Она говорила совсем беззлобно, но определенно подкалывала его сказанным, смутно напоминая себя прежнюю. Седрик улыбнулся. Он почти и не рассчитывал, что она снова будет ершиться, но Гейл Мёллер оставалась Гейл Мёллер. Седрик незаметно кашлянул, проматывая в голове, где мог проколоться, потом понял: везде.       — Ты же знаешь, я завязал, — миролюбиво проговорил он.       — Ага, — отозвалась Гейл.       Машина обогнула очередную лесопарковую зону и наконец затормозила около входа в особняк. Седрик вышел и обошел автомобиль, чтобы открыть дверцу Гейл.       — Сэр! — озадаченно выдал Теннеси. — Простите меня, сэр! Я оставил коляску миссис Мёллер в палате! Я немедленно за ней вернусь!       — Не волнуйся, Теннеси, мы переживем без неё несколько часов, — отмахнулся Седрик. — После обеда я съезжу за ней сам, а ты присмотришь за Гейл.       Гейл спустила ноги с сидения, нерешительно поглядев на мужа. Она оперлась о землю носочком здоровой ноги и, взявшись за дверцу, поднялась. Седрик не придумал ничего лучше, чем почти машинально протянуть руку и схватить с сидения свою трость, которую опять чуть не забыл. Она уже не была ему нужна всю последнюю неделю, а то и дольше, но он носил её с собой, словно оберег. Седрик одним движением протянул её Гейл.       Та взяла и, опершись на трость, сделала шаг вперед. Взглянула на мужа, прекрасно державшегося на ногах безо всяких приспособлений. И этот секундный взгляд глаза в глаза настолько красноречиво описал происходящее, что у обоих не нашлось слов. Что-то словно в очередной раз переломилось в ней, Гейл заслонила лицо рукой и зашлась в плаче.       — Гейл, ну что ты, — охнул он. — Милая, что такое?       Она молча помотала головой, закрывая глаза ладонью. Он, разумеется, понимал, что. Если и существовала карма, то Гейл она перемолотила и выплюнула бесчеловечно и с особым цинизмом.       — Гейл, не плачь, прошу тебя, — взмолился он, пригнувшись, чтобы заглянуть ей в глаза. — Хочешь, брось её, я сам тебя отведу.       — Нет, это мне по заслугам, — почти бесшумно прошептала она, сжимая ручку трости побелевшими пальцами.       Седрик не в силах был больше вынести её горя — и так уже слишком много страданий столь любимой им женщины стояло перед внутренним взором каждый раз, как он закрывал глаза. Решившись и вновь поставив её боль впереди своего страха, Седрик без слов наклонился и подхватил жену на руки.       Она невесомо вскрикнула от неожиданности, трость выскользнула из рук, тихонько простучав по бетону. Седрик перешагнул через неё и пошёл по дорожке к дому, чувствуя, как Гейл ошарашенно притихла, по инерции вцепившись ему в плечи.       Он совсем не чувствовал боли, зато чувствовал, как колотится её сердце, видел краем глаза, как оглядывают его изумленно распахнутые карие глаза. Седрик поднялся на крыльцо, Теннеси уже отпер дверь, и он вошёл внутрь, перешагнув порог и внеся Гейл словно в день свадьбы. Так он должен был сделать, если бы тогда сумел.       Она оторопело притихла у него на руках и молчала, словно виноватая, до тех пор, пока он не присел вместе с ней на кровать в её спальне.       — Ну вот ты и дома, — промолвил он, тут же осекшись. — Вернее… Послушай, Гейл, если хочешь вернуться в Прадо Плейс, мы можем поехать туда.       — Я не хочу, — ответила она, сглотнув. — А Прадо Плейс… Ты будешь вносить платежи за него теперь, когда… мамы нет?       Опустив глаза, она невольно поджала дрогнувшие губы.       — Платежи? — не понял Седрик. — Нет, зачем? Я выкупил Прадо Плейс сразу после нашей свадьбы. Мама не говорила тебе?       — Не говорила, — удивилась Гейл. — Я думала, ты просто помогаешь ей… Что ж, так даже лучше, что он теперь твой, не будет лишней волокиты с бумагами.       — Нет, Гейл, Прадо Плейс твой, а не мой, — поправил Седрик. — Я купил его для тебя. И на тебя оформлены все бумаги.       — То есть как это… — встрепенулась Гейл. Она села у него на коленях и строго, недоверчиво воззрилась на Седрика.       — Как на меня? Разве это не было условием того, что я нахожусь с тобой рядом? Всё это время… он всё это время был моим?       — Ну да, всё это время, — просто пожал плечами Седрик. — В каком смысле условием? Гейл, я же не собирался держать тебя здесь шантажом. Ты что, правда так думала? — прищурился, осознав наконец он. Гейл бегала глазами по полу, а затем снова подняла оторопевший взгляд на мужа.       — Ну, а если бы я всё-таки сбежала от тебя после свадьбы?       Седрик грустно усмехнулся.       — Ну, тогда это был бы мой подарок тебе, — ответил он. — Что еще я мог бы сделать?       Бриджитта, судя по всему, не сказала Гейл о доме, и именно этим мотивировала её остаться. Седрик знал, что Гейл было плохо в его доме, по крайней мере, первое время, и она терпела его общество ради выгодной партии — денег, которые могли спасти от нелегкой, полной тяжкого труда жизни не только её, но и её мать. Но оперировать такими реальными условиями, как Прадо Плейс? Многого он не знал о Бриджитте.       Гейл в третий раз подняла на него глаза, в которых стояли слёзы. Словно какая-то новая печать сошла с её лица, и теперь он видел больше. Ещё один маленький ключик он подобрал к ней этим откровением, и Гейл еще немного раскрылась перед ним.       — Я, конечно, купил согласие твоей матери на брак, купил твое согласие, но разве я сумел бы купить тебя саму? — спросил Седрик, слегка приунывший от такой новости. — Ты сказала «да» у алтаря, мог ли я вытащить силой большее? Я надеялся, ты меня узнаешь и захочешь остаться безо всяких условий. Ничего другого я не припас…       — Я хочу остаться, — произнесла она, всхлипнув.       Обняла его, уткнувшись в плечо, снова вздрогнув плечами. Седрик обнял её в ответ, не веря собственным ушам. Конечно, это была крошечная победа, но такая тяжелая, что он невольно прикрыл глаза, наполнившиеся слезами. В эту секунду он вновь ощутил себя слабаком, каких поискать, но в голову пришла простая и честная до постыдного мысль о том, что всё, через что они прошли, стоило одной этой сказанной ею фразы.