Чёртова Миссис М

      Дома Гейл словно полегчало на душе, а оттого и телу стало легче. Теннеси и Седрик бегали по каждой её прихоти, раны затягивались, воспоминания ужасного дня потихоньку стирались. Муж отвез Гейл на кладбище, где она наконец увидела могилу матери.       День выдался тяжелым и без того, Гейл вернулась домой до того выплакавшись, что глаза стало больно закрывать. Но после этого визита по капле стало легче с каждым днем, уже через неделю после посещения Гейл впервые смогла рассказать о произошедшем Седрику. Горе выходило из нее медленно и мучительно, будто по крупице вынимали из тела шрапнель, один снаряд за другим.       Седрик осмелел после того раза и теперь все чаще носил её на руках, если было необходимо, а Гейл этот способ передвижения нравился намного больше, нежели коляска, от одного вида которой становилось дурно. Она почти привыкла к тому, что Седрик на порядок сильнее её во всем, хоть и помнила еще, как перехватило дыхание, когда он подхватил её на руки в первый раз. Он, тот, кого она раньше даже не боялась по той простой причине, что могла физически противостоять — теперь был в состоянии взять её в охапку и сделать, что хочет, в самом прямом смысле.       Гейл позволила ему заботиться о себе, признав себя более слабой, и это оказалось вполне сносно, особенно в те дни, когда ей было и впрямь тяжело о себе позаботиться.       Через пару недель после возвращения Гейл стала принимать гостей — сошли ссадины с лица, зажили ожоги, доктора сняли швы с головы. После основательных водных процедур и стрижки Гейл все же сумела привести прическу в порядок, непривычно короткие волосы топорщились, щекоча подбородок. Даже часть переломов срослась, что заметно облегчило передвижения. Седрик и Теннеси всё равно не давали Гейл ступить и шагу без помощи, но дышать определенно стало легче.       Том и Джерард приезжали чаще всех, привозили с собой игры и выпивку, отвлекали Гейл от переживаний, как могли, под чутким надзором Седрика. Сам Седрик был под чутким надзором Гейл, особенно, когда в непосредственной близости находились стопки. Она заметила, что муж достаточно стоически воздерживается от алкоголя даже без напоминаний, и только гадала, возымел ли эффект её напор или есть еще причина.       Куда более прозаическими стали визиты Эберштейнов. Феликс больше не опрокидывал чарки с важным видом, теперь в дни, когда они с женой приезжали, Гейл коротала время с Элке, а мужья весь вечер обсуждали дела. Элке по секрету шепнула Гейл, что Седрик теперь работает с Феликсом, мол, у них какое-то общее дело намечается. Гейл пыталась спросить об этом, но Седрик отмалчивался на всё.       Конечно, до веселья было ещё далеко, но с лица Гейл почти стала сходить эта уже привычная печать горя в виде припухлых век и красных щёк. Она словно в ужасе набрала воздуха в тот день, когда погибла мать, теперь медленно выдыхала его, а выдохнув, осталась полностью без сил.       Под конец июня в очередной раз заехал Салиш. Он говорил с Седриком за закрытой дверью кабинета, после согласился выпить чашку чая с Гейл, чтобы немного её развлечь.       — Вы всё хорошеете, Гейл, — нагло льстил он, сидя перед ней на диванчике в маленькой гостиной. — Рад, что вы идете на поправку.       — Благодарю на добром слове, — чинно отвечала Гейл, поджимая покусанные губы. — Как у моего мужа с делами? Есть какие-то, кхм… подвижки?       И Вернер, и Седрик на подобных вопросах хмурились и отмалчивались, но Салиш сейчас отчего-то улыбнулся и покивал.       — Вы не беспокойтесь, миссис Мёллер, проблема уже почти решена, — сказал он. — Остались лишь формальности, а вскоре вам совсем нечего будет бояться.       Гейл покачала головой, в душе вздыхая: кажется, что-то подобное она уже слышала из этих уст. Чего ради Вернер успокаивал её, если стоило быть начеку? Неужто берег её нервы?       — Вижу, вы… уже не так враждебно настроены ко мне, — заметила она, когда Салиш поднялся.       Он только обернулся непонимающе, как будто что-то потерял, пожал плечами и издал короткий смешок.       — Седрик говорил, что ему станет лучше рядом с вами, — вспомнил он. — И оказался прав. А мне это только в радость.       И всё же говоря это, он отчего-то спрятал взгляд, что не укрылось от Гейл. Что Салиш мог скрывать от неё, притом, что ни о чем мало-мальски важном не считал нужным с ней говорить?       Однако старик оказался прав, и по истечении еще одной недели в доме всё было относительно мирно. Седрик постоянно куда-то носился, с кем-то созванивался и что-то оформлял, пока Гейл насильно выдумывала себе самые разнообразные способы отвлечься. Теперь, когда в доме Седрика ей не было больше так невыносимо (дело, конечно, было в том, что ей перестало быть невыносимо в обществе хозяина), она ждала, что особняк ей приглянется, но здесь по-прежнему было ужасно тоскливо. Почти все время, пока в доме не было гостей, Гейл спала или лежала в постели, глядя на свою грушу за окном, та стучала в стекло оперившимися зеленью веточками, словно призывая выбраться из этого затхлого плена и погулять, но Гейл теперь будто даже слегка суеверно боялась выходить наружу. Она не стала даже спрашивать у Седрика, не звонил ли Кристиан, нутром чуя, что никакой ответ на этот вопрос не осчастливил бы её теперь.       В один из дней, когда Гейл от тоски перечитывала, лёжа в одеялах, какую-то книгу из местной библиотеки, в спальню после стука спешно вковылял Теннеси.       — Миссис Мёллер, гости! — запыхавшись, выдал он.       Гейл подскочила на кровати, с порога начиная паниковать — непрошенные гости стали с недавнего времени ассоциироваться с опасностью — но Теннеси отдышался и просиял.       — Мистер и миссис Сольмс!       Теперь Гейл буквально подорвало, она схватилась за свои костыли и, шепотом покрикивая на слугу, почти приказала довести её до ванной как можно скорее. Встречать Эрику в таком виде, в котором она была, Гейл совершенно не улыбалось. Ввалившись в комнату, она заперлась изнутри и спешно поползла в ванну, где с трудом включила воду и как была, в ночной рубашке, бессильно опустилась на пол душевой кабины. Пространство, в котором она очутилась, стало чем-то вроде кокона, который защитил её от Эрики, и ото всего плохого, к чему она почему-то присоединилась в голове Гейл.       Она не сразу поняла, отчего так отчаянно сбежала, но перед глазами вдруг очутилось лицо Эрики, словно она снова явилась к ней в тот день, годовщину свадьбы, в своем черном длинном полупрозрачном платье, держащая в руках сверкающую бабочку, которую Седрик отодрал от её чулок. Эрика в представлении Гейл улыбалась ядовито, торжествующе, буквально сияла, вся колкая, искрящаяся то своими блестящими волосами, то резким взглядом черных глаз.       Гейл не была готова к встрече с ней, но лишь сейчас поняла, насколько. Уловив взглядом свое отражение в слегка запотевшем зеркале, Гейл увидела себя без прикрас, худую, искалеченную, всю словно заклейменную ссадинами, глядящую в зеркало опухшими красными глазами, полными слез, глядящую почти с ненавистью.       — Чем ты стала? — спросила она себя бесшумно.       Снова почувствовав себя маленькой и беспомощной, Гейл закрыла глаза ладонью и позволила себе несколько раз всплакнуть, глядя на располосованные колени и синюшные следы от гипса на ногах.       Она так и не смогла признаться себе, почему рыдает, почему до смерти боится вылезти из этой душевой и показаться своей подруге, с которой еще недавно была так рада встретиться. Гейл просто сидела, уткнувшись лицом в ладони, поджав колени, и не думала ни о чем, сознательно, с силой выбрасывала из головы все мысли.       Просто ужасно не хотелось видеться с Эрикой такой. Как будто был какой-то высший замысел в том, что с ней стало, и Эрика об этом знала тоже.       Прошло, казалось, не больше пяти минут, но когда Гейл отняла руки от лица, услышав неясный звук, голова так сильно заныла, что стало ясно — сидит она здесь уже прилично.       Через мгновение дверца душевой отъехала в сторону, и над Гейл молча остановился Седрик. Секунду их соединял только взгляд глаза в глаза, а после все пошло по накатанной схеме, бессмысленные вопросы срывающимся от волнения голосом, руки, поднимающие её из той пропасти, куда она забилась, медленно приходящее к конечностям тепло, ощущение родных простыней под ступнями, знакомый запах.       Неизвестно, сколько Гейл сидела у него на руках, пока Седрик все спрашивал что-то, потом наконец замолк, а потом стал говорить одними утверждениями.       — Я никого не хочу видеть, — проговорила она едва слышно. — Скажи им, мне плохо. Я не выйду из комнаты.       — Хочешь, я останусь здесь? — спросил он, убирая с её лица мокрые пряди.       — Ты уже видел их, будет странно бросить гостей одних, — проронила Гейл.       — Неважно, — качнул головой Седрик. — Они оба знают, что ты пережила.       «Неважно, что я пережила», — подумалось Гейл, ей все казалось, это какая-то война, и у нее нет оправданий быть слабой, тем более, что именно в этот момент вдруг до ужаса захотелось поднять голову, выйти прямо и гордо, сногсшибательной войти в гостиную, где они наверняка сидели, прострелить Эрику глазами, и чтобы не думала, что у Гейл вообще есть слабое место. Она железобетонна, её никому не достать.       Хотелось быть такой, а получалось только позорно завывать, утыкаясь Седрику в плечо, бормоча какие-то глупости про свое новое уродство.       В комнату нерешительно постучали, Гейл в ужасе попыталась забиться в угол, но голос за дверью передал, что гости отбыли.       После такой облегчающей новости Гейл разрешила Теннеси войти.       — Почему так быстро, даже не попрощались? — спросил Седрик.       — Мистеру и миссис Сольмс стало очень неловко, что они без предупреждения вторглись в такое время! — рассказал Теннеси. — Но не волнуйтесь, сэр, они совсем не обижены, сказали, что останутся в Александрии еще на некоторое время и пригласят вас повидаться на днях.       Гейл понемногу отпустил ужас, она забралась к себе в постель, сев на подушках и угрюмо уставившись себе на колени.       — Вот и чудно, Гейл, — кивнул Седрик глядя на неё. — Смотри, как хорошо, приведешь себя в порядок, выспишься и в хорошем настроении повидаешься с подругой. Ты разве не хочешь? Джерри и Тома ты встречаешь куда радушнее. — Он улыбнулся.       Гейл подняла на него взгляд, который, казалось, отразил все, что было у неё на душе, и улыбка быстро сошла с лица Седрика. Он сглотнул и кивнул Теннеси, отпуская его.       — Я не хочу их видеть, — тихо сказала Гейл, когда он ушел. — Я искалеченная уродина, над которой можно только посмеяться.       — Что ты такое говоришь, Гейл, — вздохнул Седрик.       Он сел около неё, не решаясь теперь даже прикоснуться.       — Я знаю, это моя вина, — приглушенно сказал он. — Гейл, если бы я только мог вернуться в прошлое и все исправить…       — Не хочу об этом говорить, — одернула его Гейл. — Скажи мне лучше о тех людях. — Она подняла голову. — Седрик, опасности вправду больше нет?       Седрик от столь резкой смены двух одинаково нежеланных тем на мгновение осекся, а после помотал головой и покивал.       — Да… На данный момент вопрос мы уладили, Гейл, не беспокойся.       — На данный момент? — переспросила она. — То есть, они могут вернуться и снова начать угрожать нам?       — Тебе не стоит волноваться, — произнес Седрик, но она прервала его.       — Нет, я буду волноваться! Эти сволочи чуть не убили меня и тебя, лишили меня матери, а ты говоришь не волноваться!       Она сама не заметила, как снова зашлась в плаче, Седрик сразу очутился около, обнимая и уже привычными словами успокаивая жену.       — Гейл, я клянусь тебе, я сделаю всё, чтобы тебя защитить, — проговорил он, когда она снова затихла, выдохшись от слёз. — Ты не должна терзать себя напрасными страхами, потому что… потому что ты всё равно ничего не сможешь изменить. Это под силу только мне. Я знаю, я не имею права просить тебя снова мне довериться… но самое лучшее, что сейчас ты можешь сделать — это набраться сил и смелости, чтобы поправиться.       Седрик гладил её волосы, прижимая к себе, и притихшая Гейл слушала, словно пыталась уловить в его словах что-то новое.       — Я знаю, что подвел тебя, — произнес он шепотом. — И я никогда не прощу себе этого, но единственный, кто может теперь нас обоих спасти — это я. И, поверь, я ни на секунду не забываю об этом.       — Что мне теперь делать? — спросила она, подняв голову, чтобы взглянуть ему в глаза. — Я должна верить в кого-то, Седрик, а верить в себя у меня больше не получается.       — Верь в меня, — сказал он. — Это придаст мне сил.       Она просто посмотрела ему в глаза еще с мгновение, а после опустила голову на руки.       — Силы тебе пригодятся.       — Я не могу снова поклясться тебе, что все будет хорошо, — проговорил Седрик. — Потому что мне тоже страшно. Но я могу поклясться, что я сделаю всё, что смогу, Гейл. Всё, что только будет в моих силах.       — Ладно, — просто ответила она, перебирая запонку у него в рукаве.       Выбора у неё всё равно не было, а все потому, что Гейл нутром чуяла — кроме него, на свете нет ни одного человека, который смог бы теперь защитить её, хотя бы потому, что на свете не было ни одного человека, который любил бы её, как любил Седрик.

***

      Прошла неделя, Гейл так и не решилась вылезти из сумрака на встречу с Эрикой, та даже звонила домой, но Гейл не взяла трубку, только попросила Теннеси передать, что хворает. Бедняга Эрика рассыпалась в сочувствии, а может, просто достоверно играла, и Гейл не хотела взваливать на себя ещё и ношу этих размышлений. Через неделю Сольмсы уехали из Александрии, и одной проблемой в мирке Гейл стало меньше.       На улице становилось всё жарче, хоть и поддувал ещё холодный ветер с океана, Седрик наконец закончил какую-то работу, он готовился к открытию сезона в аукционном доме, но, по его словам, там все должно было работать и без него, так что хлопоты были кратковременны.       Утром последнего дня июня Гейл проснулась от стука в комнату и сонно повернулась на источник звука. В комнату после разрешения вошёл Теннеси.       — Поднимайтесь, миссис Мёллер, сегодня большой день! — выдал он.       — Какой еще день, Теннеси, девять утра? — поморщилась Гейл.       — Хозяин вам хочет что-то показать! — довольно продолжил слуга. — Ну же, мэм, такая чудная погода, вставайте!       Гейл ворчала, надевая белоснежное платье полегче и посвободнее, чтобы влезли все оставшиеся загипсованными части тела. Вытянувшись перед зеркалом, она оглядела себя уже привычно с отвращением. Оказывается, красота много значила в её жизни, а Гейл-то всегда казалось, внешность её только пошлит.       На деле Гейл привыкла быть красивой, и хотя никогда не пользовалась красотой в личных целях, внимание других настолько стало ей привычным, что заменило часть её характера, стало деталью её личности, которую теперь вырвали с корнем, а на замену ничего не осталось. Худоба Гейл не шла, ссутуленные плечи, искусанные губы, отекшее лицо — кому вообще пойдет такой вид? Гейл натянула пониже поля соломенной шляпы, надела растянутые кроссовки, подхватила костыль и поплелась вниз по лестнице, уже слыша позади запоздалое оханье слуги и мольбы остановиться и позволить помочь.       Внизу её ждала машина, которой она раньше не видела, около явно нового блестящего на солнце кадиллака цвета мокрого асфальта стоял Седрик в темных очках, он тут же подошёл, чтобы помочь Гейл дойти.       — Теннеси, ты за главного, — распорядился он, Гейл почти испуганно обернулась, но муж приобнял её за плечи и повел в машину.       Мимо проплывали смутно знакомые пейзажи — Гейл казалось, она не покидала дома несколько месяцев к ряду. Александрия преобразилась, словно скинула верхнюю одежду и задышала свободнее, теперь между домами на причале весело пробегали солнечные зайчики — отсветы волн, город наполнился людьми. Однако вскоре машина его покинула.       Проезжая по трассе, Гейл не говорила ни слова, просто наблюдала за тем, как Седрик выруливает на спуск, а после огибает пристань, выезжая на Делмарву. Он тоже молчал до тех самых пор, пока кадиллак не затормозил около ворот. Гейл отперла дверцу, впервые за долгое время позволив любопытству возобладать над страхом.       На Делмарве Гейл бывала всего пару раз, полуостров примыкал к материку, отделял теперь её от дома мутной серо-бирюзовой гладью Чесапикского залива, но всё здесь ощущалось как-то немного иначе, свободнее, свежее.       Седрик возился, словно позволяя ей самой изучить место, куда они прибыли. Гейл чувствовала себя котенком, осторожно пробираясь за ограду, пока не почувствовала под ногами песок. Крики чаек и шум волн заставили изумленно обернуться — она стояла почти на самом берегу океана, огромного, настолько неукротимого и сильного, бьющегося у берега, как нетерпеливый пёс, что у Гейл перехватило дыхание. Она прошла несколько шагов, покуда ноги не уколола ледяная вода, шла, закусив губу, пока не оказалась по колено в океане.       Он омывал ступни, вокруг был бескрайний простор, Гейл не знала, сколько простояла там, просто глядя в глубокое небо, испещренное мелкими галочками птиц, но Седрик её не торопил.       Повернувшись назад, она одернула промокший подол платья, прилипший к ногам и медленным шагом вышла на берег. Седрик ждал её, а позади него она увидела наконец небольшой белокаменный особнячок, словно вырезанный в ракушке.       — Чей это дом? — спросила она, прочищая горло.       — Теперь наш, — сказал Седрик.       Гейл даже не стала надевать обуви, она стащила шляпу и пошла вперед к дому, с трудом узнавая в своей душе смутное чувство легкого волнительного восторга, который раньше испытывала, получая что-то в подарок. Казалось, она разучилась радоваться вещам, да, впрочем, и не только им, но эта новая вещь определенно была особенной.       Она поднялась на крыльцо с маленькими белыми колоннами, Седрик отпер дверь, и Гейл очутилась в самом светлом доме, в котором она бывала в жизни. Весь холл, окруженный панорамными окнами, заливал свет, он лежал на полу длинными солнечными бликами, сверкал в стеклярусе люстр, бросал зайчиков на мебель, ещё покрытую пленкой. Стоял запах краски, моря, и немного каких-то цветов, растущих в небольшом саду позади.       — Тебе нравится? — спросил Седрик, приобняв её сзади и позволив облокотиться на себя.       — Наконец-то светло, — только и ответила Гейл.       — Перевезем вещи сегодня, — распорядился он. — Дом полностью готов, все коммуникации провели, осталось только въехать.       Гейл, засмотревшаяся на солнечное пятно, что расползлось на резном паркете, обернулась.       — А твой дом?       Седрик вскинул взгляд на неё и поджал губы.       — Я его продам, — ответил он. — Довольно мне питать свою скорбь, она и так чуть больше меня не стала. Да и не нравился мне этот дом никогда, старый он и мрачный. — Седрик улыбнулся.       — Ты хочешь избавиться от воспоминаний? — Гейл подошла, заглянув ему в лицо, будто ожидала вердикта для себя.       — У меня много воспоминаний, я сохраню нужные, — успокоил её Седрик.       Опустив голову, Гейл постаралась осмыслить, но попытка понять его закончилась лишь пеленой в глазах.       — Эй, — позвал Седрик, поймав её за подбородок. — Гейл, это не значит, что ты должна поступить так же.       — Но у меня тоже слишком много воспоминаний, — сипло призналась она.       — Это не то, — покачал головой он. — Я очень многое пережил, но прошло время, и я больше не хочу в этом увязать. Я залечил свои раны, но тебе это только предстоит. Не торопись.       Утерев слёзы, Седрик повёл её наверх, показать комнаты, Гейл очутилась в своей новой спальне, где пока ничего не стояло на местах, но комната была такой уютной, компактной и теплой, что Гейл невольно захотелось сделать ее своей. Она присела на большую кровать, еще не застеленную бельем, и погладила ладонью матрас.       — Мне всегда нравилась Делмарва, — проронила она.       Это как бы означало: я хочу здесь остаться, и Седрик, кажется, это понял. Он невесомо улыбнулся, подал ей шляпу и расшторил окна. И без того в комнате было светло, а теперь второй этаж залило таким ослепительным светом, что Гейл невольно поморщилась. И, щуря глаза, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, впервые улыбнулась.